Последний человек Города

      Жизнь в Городе никогда не была жестока к Анне и ее троим детям от разных мужчин - Лукасу, Элизабет и Джорджу. Даже наоборот, Старый мир, как женщина любила называть свое прошлое перед детьми, был жестоким к таким как они, не давая и шанса на счастье. Конечно, детям не нужно было знать, что их мать отреклась от их бабушек и дедушек ради того, чтобы, как называли детей, «позор», более никто не видел. Отсутствие социальных гарантий и работящего постоянного мужа приводили маленькую семью в немилость капиталу, отчего они голодали и мерзли. Но, взойдя на злополучный Дредноут, что кипел и плавился от высоких температур, жизнь не стала лучше. Скорее наоборот, детей заставляли работать и Анне пришлось прибегнуть к молитве, так как она знала от инженеров примерное количество смертей среди детей.       Дредноут напоминал собой непомерно огромную машину, которая не предназначалась для людей и их проживания. Но механизм зависел от руки человека и чудо инженерии, словно нехотя из-за своего величия, пускало своих создателей. Тяжелые ежедневные смены, губительный воздух, тесные помещения – всё это стало неприятной реальностью для семейства, где голос могла выразить только Анна, без детей. По рассуждениям матери, сейчас была ее очередь свободы слова для выживания всех. Словно до этого только она за детей и не говорила, хоть и искренне любила их.       Прибыв в Город после долгого странствия, женщина искренне поверила в речи Капитана после того, как жилищные условия для нее и детей улучшились. Трудно было не поддержать Градоначальника в его действиях, когда она стала жить намного лучше за те же усилия, что были в Лондоне. Большой дом наполнился детским смехом и рассказами о выученных уроках. Лукас, как самый старший, был хвастуном из-за больших привилегий. Элизабет была скромна под строгим надзором своей матери. А Джордж был тих, пока мама была рядом.       Однако с нашествием Великой Бури дом изменился. Он затих, более не выдавая каждого жильца ни единым звуком. Холод давно стал хозяином дома, пробирая каждого до костей. Он требовал больше, но никто не мог понять насколько всех хватит, прежде чем и они отдадут души ради него.       Анна тихо плакала на кухне. Потеряв надежду на будущее, лишаясь ее собственными руками, она не могла простить себя за всё, что она натворила. Но ведь, как говорил Пророк Эдвард, что помог ей, всё это было сделано ради общего блага, да?       Анна продолжала нарезать мясо.

За 6 дней до падения Города

— Вы понимаете ведь меня, да? — спросил Гарри своего собеседника Томаса.       Парень искреннее надеялся, что он был услышан Томасом, который продолжал статно молчать и глядеть куда-то вдаль, имея столько же интереса, сколько и животное на богатство человека. Визент был одет в простую и в чем-то слегка бедную форму почтового служащего, добытую в из одной экспедиций в Морозных землях. На его шее висел большой деревянный крест на тугой веревке, что незаметно для окружающих царапал шею и давил. В руках же его был дамский пистолет, данный ему Эдвардом для «священной миссии», ведь только сам Священник знал что угодно Богу. В другой же руке был плохо заточенный топор, который Гарри не желал точить ввиду своего неумения.       Непрошенным собеседником последнего выступал Томас, который не желал проводить время с Гарри и был вынужден это делать ввиду нестабильного состояния последнего. И самым прекрасным было то, что отвечать ему даже было не нужно, ведь бесконечный монолог о вреде греха и влиянии того на погоду навевали скуку и откровенное пренебрежение к молодому ученому человеку, если бы не заряженный пистолет и плохо выделанный топор.       Маргарет со вчерашнего дня не навещала Томаса, а Сэми будто бы забился в угол дома, где они сейчас находятся, и отказывался с ним разговаривать. Легкая затуманенность в голове пропала, но это не означало, что Томас был от этого счастливее. Видя Маргарет и сына рядом с собой, он мог с легкостью сказать, что переживет все трудности. А сейчас и жена, и сын перестали выходить с ним на какой-либо контакт, оставляя его с Гарри, чье лицо было наполнено смесью отчаяния, горя и легкого помешательства.       Каждый из собеседников втайне считал другого не совсем нормальным, вполне себе не замечая Бури за окном. Блаженное неведение или игнорирование реальности – было сложно сказать что из этого было правдой.       Дом же принадлежал Томасу. Он жил с соседями, что всё же решились с ним жить под одной крышей и не боялись его безучастного взгляда или его прошлого. Смесь жалости и презрения читались в их лицах с отсутствующим интересом к обстоятельствам его жизни. Просторный в передней, тесный в спальных комнатах, удушливый на кухне, где все собирались есть – всё это было частью дома, где должен был быть смех Сэми и легкое ворчание с улыбкой Маргарет. Теперь только Томас видел и слышал это, несомненно слегка пугая своих соседей. — Как же был бы прекрасен мир, если бы их не стало! — продолжил свой монолог Гарри. — Эти шлюхи не достойны существования, ведь растление тела приводит к растлению души и разума. Именно они виноваты в упадке Города. Именно их лживые речи заставляют детей и нас с вами голодать. Именно они и никто более!       Томас мог бы заметить, что именно Капитан ввел бордели в норму общества, но не стал, отвлекшись на Сэми в углу комнаты, перебирающим ноги. Раздался болезненный звук живота где-то внизу, и тело Томаса содрогнулось. Оно уже начало переваривать себя, так как еды ему больше не давали. Звук голодного зверя внутри раздался и у Гарри, сближая их гораздо больше, чем слова. Они оба были голодны, но старались не замечать этого.       Визент постарался отвлечься, смотря на Томаса и ища в нем знак понимания, но ничего не мог увидеть. Быстрая мысль о неинтересе взбесила Гарри, но быстро отошла в сторону, так как Томас еле заметно кивнул, смотря в угол. Было важно именно это понимание, а значит его план должен сработать. — Спасибо, что выслушали меня, Томас, — искренне поблагодарил Гарри, тряся пистолетом и топором в истерической улыбке. — Это очень важный момент в истории всего человечества! Я знаю, что сам Бог и Генри одобрили бы смерть этих блудниц и их посетителей ради всеобщего блага!       Юноша благоговейно улыбался, глядя наверх на потолок, будто найдя одобрение Всевышнего. Чувство вины и речи Эдварда сломали ранее богобоязненного учителя, а значит любое преступление или грех был более чем одобрен, нежели запрещён. Ничего не может освобождать так, как отсутствие каких-либо последствий.       Гарри встал, направляясь к выходу, увидев в Томасе всё, что нужно. Момент триумфа Бога скоро наступит, по мнению Визента, а значит нужно поторопиться. Дверь резко открылась, ведь, лишь слегка повернув ручку, Буран уже вломился в дом, заставив и Томаса, и Генри ужаснуться от холода и укрыться в своей одежде сильнее. Всем было давно ясно, что Генератор не справлялся, но чтобы настолько было ему невозможно победить погоду – это было нечто нереальное. Воздух ударил в лицо так, будто кто-то с размаху приложил к коже раскалённый металл, только холодом. Томас, даже не успев зажмуриться, почувствовал, как влага в носу мгновенно кристаллизовалась, превратив каждый вдох в проход по битому стеклу. Лёгкие сжались, отказываясь принимать этот воздух — он был плотнее, тяжелее, он не давал жизни, а высасывал её.       Гарри замер на пороге, его истерическая улыбка исчезла, сменившись гримасой чистой, животной боли. Пистолет в его руке дрогнул, пальцы, обмотанные тряпьём, побелели до синевы за секунды. Он попытался сделать шаг вперёд, в белую мглу, и ветер едва не сбил его с ног, швырнув в лицо пригоршню ледяных игл, что впились в щёки, не тая, а оставаясь там, вмороженными в кожу.       Лишь в очередной раз преодолевая себя, Гарри смог выйти из дома, оставив Томаса одного. Последний, в свою очередь, не желал более оставаться в своем домишке, ведь тишина съедала его слух. Сглотнув, Томас направился к выходу, но к своему удивлению дверь легче отперлась и такого же буйного сопротивления ветра он не встретил и закрыл дверь, чтобы увидеть Генератор.       Ввиду положения Томаса как исправившегося человека, его благонадежность была повышена, а значит он был переведен в первый жилой район. Его соседи, однако, не могли сказать что были рады его обществу, но это было неважно. Снег слепил инженера, отчего приходилось, прихрамывая, закрывать лицо руками. Около Генератора собралась толпа, а на сцене были расположены сваленные в кучу книги и немногочисленные Пропагандисты. Толпа что-то кричала и радовалась, но Томас слушал лишь обрывками и не обращал внимания. Лишь нежелание быть в своем доме двигало его, как и чувство голода. — … Чтобы избавить Город от пут ложной этики прошлого, мы должны избавиться от книг истории и литературы, дабы Человечество шло семимильными шагами к Прогрессу! Да здравствует Капитан! Да здравствует Новый Порядок! — орал во всю глотку молодой Пропагандист, еле сдерживая заикания, что было произведено то ли от страха за своевольничество, то ли от холода.       Старший и младший Пропагандисты с помощью подожжённого от Генератора факела подожгли книги, вызвав восторг толпы. Рабочие и их дети, дабы забыть о вездесущем морозе, рвали свои глотки. Стража никак не следила за процессом и продолжала свои патрули. Дело в том, что такая акция была затеяна не Капитаном, но самими Пропагандистами, дабы вернуть лояльность своего начальника. Нельзя сказать было ли это удачным или все же нет. Но Томас об этом не знал.       Вдруг мужчин3 схватили за плечи сзади. Не сопротивляясь, Томас остановился. Ему незачем было сопротивляться, даже если его побьют. С силой Гудрингса развернули на 180 градусов и ими оказались неизвестные ему Стражи, что увидели его в толпе. — Капитан хочет тебя видеть и ты пойдешь с нами. Не сопротивляйся, — хмыкнув, сказал командир отряда, прекрасно зная, что инженер этого не сделает.       И Томас этого не сделал. По праву сказать, он словно лишился этой возможности и не был тому против. Еще до падения Лондона он бы назвал это раболепием, но сейчас он не задумывался.       Стража окружила и начала медленно, словно при построении черепахи, вести его к Центру Пропаганды мимо толпы. Некоторые рабочие были возмущены тем, что их прерывают, даже смея глядеть на Стражей с голодным неповиновением. Последние были удивлены и, как показалось Томасу, они ускорили свой шаг.       Перед тем как зайти внутрь, ветер усилился и начал дуть в спины, заглушая рев Генератора. Последний не мог справиться с напастью, что напугало толпу и вызвало их дезорганизацию. Стража это заметила и пихнули Томаса к двери, как щенка, устремляя взгляды на паникеров. — Иди к Капитану, — четкий приказ без доли иронии или насмешки был издан, а затем Стражи, взявшись за дубинки, помчались успокаивать толпу. Томас даже не остановился взглядом, дабы понаблюдать как они тонут в толпе, стараясь восстановить Порядок.       Захлопнув за собой, перед Томасом предстала разрушенная часть первого этажа архива, словно здесь что-то искали и не могли найти. Было странно предположить, что это сделал сам Капитан, ведь последний держал бумаги строго и линейно. Томас предположил, что произошел какой-то погром, никак иначе.       Поднимаясь по холодным ступенькам, Томас начал слышать разговор между Градоначальником и Джозефом Хафтом. На первой ступеньке не слышно было, но уже на третьей их диалог на повышенных тонах стал более ярким. — Я спрашиваю где она, Хафт? — непривычно нетерпеливым голосом спросил Капитан. — Я вам еще раз отвечаю, босс. Я не знаю и знать не могу, мои люди глаз с нее не сводили, прежде чем она пропала, — уважительно огрызнувшись, в очередной раз отвечал Хафт. Томас предположил, что мнение подчиненного изменилось о своем руководителе, пока он их не видел, раз их тон был на грани драмы. — Она не могла исчезнуть или что-то наподобие, если только твои люди не паразиты общества, — холодно подметил Капитан, остановившись, так как на вершине лестницы стоял Томас и уже видел очертания их фигур.       Джозеф стоял в дверях кабинета, опираясь на ее косяк своим громоздким и тяжелым телом. Лицо Стража было сморщенным и приплюснутым от колючего холода, словно вся сущность человеческого существа пыталась отстраниться от ужасной действительности. Ноги же лишь каким-то волшебным образом удерживали тело от распада.       Капитан сидел за своим рабочим столом в разгневанном виде, который Томас видел лишь изредка. Именно в редкости проявлении яркости гнева и была для него новостью, однако это не удивило бывалого инженера. А разговоры о загадочной фигуре и вовсе не побудило интереса.       Томас промычал, что он здесь, пока Капитан оглядывал его с головы до ног, снова изучая на малейшие признаки неповиновения. Казалось, что Градоначальник задерживается на каждой части тела на пару секунд дольше, чем было то необходимо. — Томас, ты вовремя, — словно ничего и не было, в привычной манере сказал Капитан. — Проходи в кабинет и выполни то, что я тебе скажу.       Хафт фыркнул и отдал честь Капитану, прежде чем направиться к лестнице, с которой Томас уже послушно поднялся на второй этаж.       Томас переступил порог кабинета, и дверь за ним закрылась сама собой — ветер ли, сквозняк ли, но звук был глухой, окончательный. Капитан уже сидел за столом, и его лицо было тем самым, с плакатов: каменное, непроницаемое, с резкими тенями под глазами, которые теперь казались не следами усталости, а частью архитектуры. — Садись, — Капитан указал на табурет напротив стола. Не на те, где сидели Стражники на совещаниях, а на отдельный, будто специально поставленный для таких вот приватных бесед.       Томас сел. Табурет жалобно скрипнул, и этот звук показался неприлично громким в тишине, которую даже вой Бури не мог заполнить до конца.       Капитан молчал. Он рассматривал Томаса так, как инженер когда-то рассматривал чертежи — ища слабые места, точки напряжения, скрытые дефекты. Взгляд задерживался на ссадинах, на обмороженных пальцах, на том, как Томас держит спину — не горбится, но и не выпрямляется до конца, словно тело забыло, что такое расслабление. — Ты мне нужен, причем по очень деликатному делу. Благодаря науке и моей Воле ты не утратил рассудок, а значит способен понимать и меня, и возможные последствия своего непослушания.       От последнего слова Томас малозаметно йокнул, словно от вспышки ужасающей боли. Где-то внутри мозг отчаянно не хотел воспринимать информацию в дальнейшем, но это было подавлено… Безразличием, что словно стало сущностью Томаса. И, по мнению последнего, Капитан это прекрасно знал, но не мог выразить словами. — Дело в том, что я не могу найти Лилию Верлир, даже используя лучших своих людей. Она прячется от меня, дабы приластиться к чему-либо теплому, как ребенок, я уверен в этом. Твоя задача найти ее в Городе и привести ко мне… — многозначительно и не объясняя, тараторил Капитан, выглядевший крайне психически истощенным.       Томас не ответил и не показал никаких эмоций. — Я награжу тебя, твои усилия не будут напрасны, — ощетинившись, промолвил Капитан, так как ожидал хотя бы малейшего кивка в знак согласия.       Но Томас не ответил и не показал никаких эмоций. Терпение Капитана лопнуло. — Убирайся отсюда, — злостно и крича, приказал Капитан.       И Томас послушно выполнил приказ. Ему было нужно найти Лили в большом, голодном и холодном Городе беззащитную маленькую девочку, не зная как она выглядит и не зная где и у кого. Впрочем, это была лишь его проблема, не Градоначальника.