Речь и проповедь
29 марта 2026 г., 15:51
Коренастый мужчина, заметно похудевший и ослабевший за несколько недель в Городе, по имени Гарольд, спокойно выпивал самогон в Доме Удовольствий, что был также и Пабом. На удивление большинства то, что по задумке Капитана должно было быть тесным помещением из-за нехватки материалов, стало отличным местом для сбора друзей и рабочих, объединённых жаждой выпивки и временного отдыха. Всё же каждый желает рано или поздно покоя.
Гарольд раньше был вором, угодившим на свободу в самое непростое время — строительство Генераторов. Как ни пытались судьи продлить срок его заключения, дабы упечь его на тяжёлые работы, его бывший адвокат, а ныне мертвец, смог оправдать бывшего заключённого, и Гарольд вышел на свободу. Что ему было делать в период кризиса, было решительно непонятно, но мужчину напугало то, с каким рвением судьи старались упечь его на строительство Генераторов, что привычным воровством нельзя заниматься. Через связи и знакомых он смог найти работу слесарем, а затем чинил третий Дредноут, что обеспечило ему место в нём. Дорога от Лондона до Города была мучительной, но для него недолгой, поскольку пока живёшь в кошмаре, не следует обращать внимание на то, что с тобой происходит и каково будущее. По крайней мере, так считал Гарольд.
Сплюнув на пол от едкого самогона, словно его делали из угля, рабочий огляделся. Место праздности теперь стало местом уныния: каждый здесь недоедал и, как говорили врачи, «медленно переваривал себя». Прежние разговоры и веселье под градусом исчезли. Только немногочисленные музыканты, что смогли сохранить свои инструменты, а именно скрипку, дудочку и кларнет, старались развеселить народ. Речи Капитана здесь и близко не приветствовались, так как считалось, что это место — словно второй дом. Речи бригадиров здесь были весьма некстати.
А что было на втором этаже — большинство детей не знали, а взрослые женщины предпочитали умалчивать. Зато неженатые и некоторые женатые мужчины ликовали, когда деятельность Пабов расширилась. По мнению Гарольда, лишь святоши ожидали, что Город не будет Лондоном. А всё ровно наоборот.
Та же бедность, разруха, холод, грязь и невежество. Вначале многие юноши надеялись на рай здесь, но в итоге всё стало... таким родным. Капитан не разочаровал Гарольда, но где-то в душе последнего было что-то маленькое, что... надеялось на иное. Впрочем, самогон отлично заглушал чувства.
Вдруг дверь Дома Удовольствий распахнулась, впуская трескучий ветер и невыносимый холод внутрь. Гарольд увидел незнакомого ему юношу с безумными глазами в рваной одежде. Мужчина хотел уже возразить, как пуля встретилась с его лбом. Гарольд упал наземь, свалившись со стульчика, и так и не поднялся. На его лице остались удивление и непонимание.
За 5 дней до падения Города
Площадь перед Генератором заполнялась людьми задолго до того, когда это было нужно. Они шли отовсюду — из первого района, где жила элита и лояльные, из второго, где ютились рабочие. Только из третьего никто не мог идти из-за баррикад, которые Капитан приказал установить. Шли семьями и поодиночке, с детьми на руках и стариками, которых вели под руки внуки. Шли те, кто ещё мог идти. Генератор гудел. Этот гул был единственным, что объединяло всех собравшихся — низкая, вибрирующая нота, проникающая в грудь, в кости, в самую глубину, где ещё теплилась жизнь. Огромная машина, Сердце Города, билась с перебоями, но билась. И пока она билась, люди верили, что есть шанс. Трибуна была сколочена наспех — несколько досок, положенных на бочки. Пропагандисты суетились вокруг, поправляя флаг, хотя флаг всё равно висел безжизненно, прихваченный морозом. Молодой парень в форме пытался раздуть огонь в железной бочке, поставленной для тепла. Угли тлели, но не грели — они только напоминали о том, что такое тепло вообще бывает. Капитан вышел из дверей Центра Пропаганды. С ним был Хафт — мрачный, закутанный в несколько слоёв, с дубинкой на поясе и ружьём за спиной. И ещё двое Стражников, что шли рядом и держали брезент. Капитан поднялся на трибуну. В свете Генератора, в отблесках умирающего огня в бочке, лицо его казалось высеченным изо льда — резкие тени под глазами, жёсткая линия рта, взгляд, видевший всех и каждого, но никого не замечавший по-настоящему. Его тень нависала над каждым Горожанином, словно угрожая отобрать то единственное, что могло быть полезным, — тепло Генератора. — Вы стоите здесь, — голос его был негромким, но каким-то образом проникал сквозь вой ветра, сквозь стук зубов, сквозь сам холод. — Вы стоите здесь, хотя могли остаться в своих домах. Могли забиться в углы и ждать, когда всё кончится. Но вы пришли. Значит, вы ещё не готовы сдаваться. Он сделал паузу, и в этой паузе слышно было, как Генератор за его спиной гудит с перебоями — тяжело, надрывисто. Перебиваемая Бурей машина не выдерживала давления, но упрямо отказывалась сдаваться. Однако люди не были довольны началом речи. Голодные желудки и гнев в глазах начали выражать опасное недовольство, что Капитан с вершины Генератора не мог приметить, но мог Хафт. — Но я скажу вам другое, — продолжил Капитан, и голос его стал жёстче, в нём прорезались металлические нотки, за которыми угадывалось что-то нервное, дрожащее, едва сдерживаемое. — Если вы поддадитесь страху — вы замёрзнете. Если вы поддадитесь панике — вы умрёте. Если вы начнёте слушать тех, кто обещает лёгкое спасение, кто шепчет про жертвы и чудеса, — вас не станет. И не Буря вас убьёт. Вы убьёте себя сами. Он махнул рукой Хафту. Стражники окружили толпу, пресекая возможный ропот, что уже нарастал. Голодные глаза пожирали Капитана, требуя от него ответов и определённостей, как и раньше. Градоначальник не думал не отвечать на их вопросы. Но вдруг кто-то крикнул из толпы, нарушая доминацию Капитана. Столь наглый приём не мог быть произведён до Бури, но сейчас многие обстоятельства переменились, к неудовольствию Капитана. — Капитан, народ голоден! Мы устали затягивать пояса себе и детям! Когда вы раздадите еду и спасёте нас? — спросил мужчина преклонных лет, к которому уже направлялась Стража. Это вызвало новую волну возмущения в толпе, захватывая сердца. Все ждали ответов и не желали, чтобы вопрошающего заткнули Стражи, отчего начали оказывать сопротивление, преграждая путь. Стражники, ожидая сопротивления лишь через пару дней, начали угрожать и доставать оружие. Капитан, увидев потасовку, дал знак рукой, чтобы Защитники Порядка отступили. Градоначальник понимал, что толпа закипает и насилие вызовет взрыв антиобщественных настроений, что потрясёт весь Город. А именно этого Эдвард и ждал, по мнению Капитана. — Думаете, Бог спасёт и накормит вас? — Капитан спросил, и его взгляд был страшнее любого крика. — Думаете, жертва угодна небесам? Посмотрите на небо. Там нет Бога. Там только холод. Только Буря. И ей плевать на ваши молитвы. Ей плевать на ваши кресты. Ей плевать на вас. Вы не заслужили еду из-за вашей некомпетентности. Капитан понимал, что это очередной риск перед толпой, но понадеялся, что привычная речь не разозлит рабочих. Нужно было пользоваться доверием населения к нему столько, сколько было возможно, дабы удержаться у власти. Да и к тому же он не мог накормить людей ничем. К счастью, люди приняли ответ, но лишь временно, возмутившись тем, что Капитан увиливает от ответа и не желает отвечать на их вопросы. Толпа начала роптать. Больными были заполнены лазареты, а обещанного бригадирами тёплого будущего всё так и не наступало. Что ещё не могло вызвать у них недовольства? Но Капитан словно не слышал своих людей и не воспринимал их внутренние мотивы неповиновения, снова уходя от темы еды. — Знаете, что будет, если Генератор встанет? — Капитан почти прокричал это, и в крике его слышна была не столько ярость, сколько отчаяние, загнанное глубоко внутрь, но рвущееся наружу. — Знаете? Мы замёрзнем за сутки. Все. До одного. Ваши дети, ваши жёны. Все без исключения. Работайте во славу Нового Порядка и благодарите за то, что вы жили хорошо. Вдруг подул сильный ветер, словно во все направления одновременно, смущая не только Стражу и народ, но и самого Капитана, что задрожал в ногах от холода. Кто-то из толпы крикнул, размахивая бумагами с отчётами по добыче угля: — Капитан! Шахты обваливаются!***
— В смысле нельзя отключить третий район от отопления? — спросил нависающий над инженером Гарстиг, легонько стуча стальной дубиной по голове учёного. — Э-э-э, я не знаю, почему такая проблема, но Генератор повреждён, — заволновался инженер, ощущая холодную сталь на своей голове и не понимая, в чём проблема. Внутри Генератора было тепло и одновременно душно — самое необычное сочетание в Городе на данный момент. Множество труб, сочетающихся в сложном узле, а также печь, куда нужно было закидывать уголь. Инженер понимал, что произошёл саботаж или же, что ещё хуже, Генератор ломался. А значит, Город был на грани катастрофы! Но Гарстигу было всё равно. Приказ Капитана был приказом Капитана, а значит, его нужно было как-то выполнить. Даже если не досчитаются одного инженера.***
В третьем районе время словно текло медленно. Ветер и снег успешно пробивались в каждый дом, внушая отчаяние и страх. Однако жители третьего района, отделённые от всего Города баррикадой, не испытывали таких всепоглощающих эмоций. Их привычные занятия продолжались — кто-то молился, кто-то перебирал охотничьи ножи, а кто-то старался согреться у теплового центра. Но никто не имел права пропустить проповедь, что должна была быть проведена около сторожевого поста, который стоял не над всеми, а для всех. Наступившее утро они смогли заметить лишь по часам, ведь солнечный свет никак не проникал через чёрные как смоль штормовые облака Бури. Громкоговорители не работали, так как заранее Хранители Веры сломали их, дабы «не слышать ложь Узурпатора». Такое объяснение подходило для всех, и никто не задавал вопросов. Даже дети этого не делали, хотя последние на улицах уже не бродили. При наступившем утреннем часе жители третьего района начали собираться, словно под туманом власти Капитана. Кто-то медлил в виду возраста и возможностей, кто-то, наоборот, спешил, дабы услышать проповедь, что наполняет сердце надеждой на лучший мир. Проповедник Эдвард всего за несколько дней правления разительно отличался от холодного Капитана своей теплотой речи и улыбкой, что озаряла каждого. Прошлые слухи, что ходили о нём ещё пару недель назад, быстро затухали: один признал их ложность после исповеди, второй заявил о своей готовности на жертву ради Города, а третий замолчал навсегда после посещения Хранителями Веры, что выступали взамен коррумпированной Стражи. Одежда Хранителей Веры давно перестала быть защитой. Поверх истлевших тулупов, дырявых курток и лохмотьев они наматывали на себя всё, что могло удержать тепло: рваные одеяла, мешковину из-под угля, тряпьё, которое в прежние времена побрезговали бы бросить и собакам. Всё это стягивалось верёвками и проволокой, не столько грея, сколько не давая телу рассыпаться окончательно. Поверх этого тряпичного кошмара, на самом видном месте, красовался вышитый золотом крест. Непонятно, откуда был взят материал — ведь в Городе не было чего-либо богатого, — но Эдвард сумел. В прорехах одежды виднелась кожа, покрытая волдырями обморожений; пальцы, обмотанные тряпьём, походили на бесформенные культи; а лица, обветренные и чёрные от холода, смотрели на мир с выражением, в котором не осталось ничего человеческого — только фанатичная одержимость и страх, загнанный так глубоко, что наружу пробивалась лишь пустота. Впрочем, последняя деталь не смущала остальных людей. Хранители не проявляли той же жестокости и наплевательского отношения, что и Стражи, и даже помогали местным как могли, бормоча молитвы о спасении. Они говорили настолько сбивчиво и бессвязно, что никто не мог разобрать их слов. Но Эдвард понимал — по его же словам. Все направлялись к узкой и тесной импровизированной площади у сторожевого поста, что была завешана зеркалами и кусочками от них же, дабы если не согреть, то осветить путь тех, кто жаждал спасения, по словам Эдварда. Последний уже дожидался всех на вершине столпа, обогреваемый маленькой печкой, но он был голоден. Хранители Веры стояли поодаль от башни, дабы никому не дать на неё взобраться, и что-то прятали под брезентом, так близко находившимся к ним. Эдвард стоял на вершине, видя каждого мелкого оборванца, бывшего лавочника и иных людей, кто был сослан Капитаном сюда, на погибель, по задумке последнего. Однако, как священник и ожидал, Капитан не смог отключить отопление в третьем районе, как бы ни старался. А отключить Генератор было бы самоубийством, как и сокращение его мощности. Эдвард всегда понимал, на чём держится режим Капитана и кто его опора. Теперь, когда еды не стало, а Мортимер, Швейгер и Верлир погибли, некому поддержать Капитана в трудную минуту. Мортимер был грозной фигурой на шахматной доске, словно мощная ладья, мог направить Стражу в нужное русло, контролируя головорезов и поощряя человечность, за что Новый Порядок в лице давно исчезнувших дружинников и был принят. Теперь же Стража отделена от народа, не защищает последний ни капельки. А народ без еды уже понимает, что так дело продолжаться больше не может. Швейгер, очевидно, был удобным слоном, что следовал за Капитаном по пятам, мог направить массу рабочих и инженеров в нужное русло. Рабочих контролировали через систему доносительства, алкоголя и иерархичности, зажимая в тиски, а инженеров — обещаниями лучшей жизни и возвышением как класса. Однако Капитан, по мнению Эдварда, быстро сломал Швейгера как инструмент, отчего последний слишком сильно оскорбился и поднял бунт, заставив Градоначальника испугаться и подавить зарождающийся высший класс Пропагандистов в зародыше, лишив их привилегий и отдав им роль народных заводил, а не ораторов и демагогов. Верлир, хоть и давно умер по глупости Капитана и раболепия Мортимера, был отличной фигурой коня, которого так и не вывели из ряда пешек. Успешно настраивая тюремщиков на хорошую работу и передавая чужие записки заключённым, его можно было использовать и дальше для укрепления Нового Порядка, однако быстрая и позорная кончина сломала все планы. Эдвард ухмыльнулся, позволив своему лицу искривиться и отдалиться от идеального образа, что видели все люди вокруг. Это было, к его удивлению, не так сладко и опьяняюще, как в последний раз. Постоянно играть роль невозможно и даже вредно — ведь рано или поздно маска приклеится к актёру, изменяя последнего навсегда, — а значит, нужно давать волю своим порокам, дабы оставаться собой. По крайней мере, так считало окружение Эдварда, в котором он вырос. Естественность — это непозволительная роскошь в обществе, особенно когда ты важен в глазах других. Толпа почти собралась вокруг сторожевого поста, ожидая своего настоящего предводителя. Того, кто не отвернётся от их молитв и надежд. Того, кто поймёт их прегрешения и простит. Того, кто не отгородится от них стеной бумаг и Стражи. И Эдвард идеально подходил под эту роль, всегда показывая, что он единственный, кто это сделает. Казалось, даже сама Буря на мгновение остановила свой непрекращающийся рёв, дабы приветствовать его. Но это было лишь в его воображении. — Братья и сёстры! Последние дни наступают, дабы дать рассвет новому и прекрасному миру! — начал свою речь Эдвард, раздвигая руки в стороны, словно приветствуя свою паству. — Бог обрушил на нас свою ярость, дабы мы укрепили свою веру в него! Последние слова толпа приняла с восторгом и начала направлять свет от своих фонарей на вышку, помогая ей светиться в кромешной тьме. Казалось, что она стала ярче самого Генератора, однако она не могла греть жителей. Лишь непримечательный паровой центр делал это, исправно выполняя свою работу. — В Писании сказано: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное». Но Капитан говорит вам: «Вы нищие, ибо недостойны». Он говорит: «Вы голодны, ибо ленивы». Он говорит: «Вы мёрзнете, ибо слабы». Так ли это, братья и сёстры? Так ли учит нас Слово Божие? Толпа зароптала, закачалась, как море в шторм. — Нет, не так! — подхватил Эдвард, и голос его окреп, наполнился силой, перед которой отступала сама Буря. — Ибо сказано: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся». Вы алчете правды, братья и сёстры! Вы жаждете справедливости! И Господь видит это! Господь слышит это! Господь уже готовит вам трапезу в Царствии Своём! Он сделал шаг вперёд, к самому краю помоста. Хранители Веры замерли, готовые подхватить его, но он стоял твёрдо — столп веры среди моря людского. — Капитан говорит вам: «Смотрите на небо — там нет Бога, там только холод». Но я вопрошаю вас: разве холод — не творение Божие? Разве Буря — не дыхание Его? Разве может быть что-то в мире сем без воли Всевышнего? Пауза. Тишина. Только ветер стонет где-то далеко, но на площади словно наступило затишье. — Иов многострадальный потерял всё — детей, дом, богатство. И друзья говорили ему: «Прокляни Бога и умри». Но Иов сказал: «Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!» — Эдвард возвысил голос. — И Господь воздал Иову сторицей! Господь не оставил праведника в беде! Собравшиеся слушали Эдварда с непривычной теплотой и надеждой в глазах, полностью доверяя свои мечты проповеднику, что отвечал на их мольбы, давал кров и уберегал от влияния Капитана. Они были согнаны в этот район, дабы сгинуть, но Пророк сумел добиться, чтобы паровой центр не был отключён. Каким именно способом он это сделал — для многих было неважно. Внезапно Хранители Веры начали открывать брезенты, заметно суетясь. Под толстой тканью было то, чего никто не ожидал увидеть. Животы у впереди стоящих заурчали, позади же люди с жадными глазами пожирали взглядами яства. Прежде чем толпа набросилась бы на подносы, Эдвард перехватил их умы, продолжив свою речь. — Вкушайте яства, что были найдены мной по велению Господа, ибо Его пути неисповедимы, когда Он протянет нам свою руку. Вкушайте и наслаждайтесь пищей и будьте скромны в своих желаниях сейчас, оставляя часть братьям по Вере. Как только он договорил, толпа набросилась на ящики с пищевыми пайками, что были найдены как раз вовремя. Пустой суп был холодным и содержал удивительно большое количество мяса внутри, что никогда не производилось в Городе, но никого не волновал этот вопрос. Долгожданная еда могла насытить их, и только Эдвард смог им её дать. Толпа пожирала каждый дюйм, что был доступен ей из съестного, находясь под молчаливым наблюдением Хранителей Веры, которые ни одобряли, ни осуждали за животную несдержанность. Тем временем Эдвард наблюдал за своей паствой, что наконец могла насытиться. Однако вдали он увидел фигуру, что не бежала за едой, что весьма удивляло. Этого не должно было быть — ведь голод стал навязчивым спутником Города. Напрягая глаза и стараясь сосредоточиться как можно сильнее, Эдвард увидел человека, схожего с бродягой и по внешности, и по сути. Словно отвергнутый призрак, он не приближался к толпе, лишь наблюдая безучастным взглядом. Эдвард не сразу узнал, кто это был, но лишь после того, как фигура начала уходить, священник узнал его. Томас проник в чужой район.
