Плоды деяний
22 июня 2026 г., 16:24
Эдгар всю свою жизнь был шахтёром. Не по своей воле — он был затащён отцом, и мальчишка познал все ужасы работы. Воздух, который с каждым футом в глубину уменьшался и загрязнялся смесью угольной пыли и камня, и тесное пространство не могли вызвать в нём ничего, кроме тихого ужаса. Строить крепления, чтобы сражаться с силой гравитации под землёй, рыть туннели сотни часов и риск умереть под частыми завалами — вот та жизнь, что непременно сопровождала старика на протяжении 54 лет.
Многие удивлялись, когда узнавали от Эдгара это число, ведь прожить столько под землёй было немыслимо, причём не из-за тяжести самой работы, а из-за высокой смертности. На это Эдгар пожимал плечами, выпивал дешёвое пойло или усмехался, но не более. Он сам не знал, как смог так долго прожить. Шахтёр похоронил отца в одной из шахт под завалами и нисколько не задумался о том, чтобы поменять работу. Даже мысли не возникло.
Эдгар прожил долгую жизнь, почти уничтожив своё здоровье и пройдя через всевозможные меры безопасности и инновации, что вводили хозяева шахт за десятилетия. Работая ребёнком, он мог пролазить в узкие проломы и добывать там уголь. В это время он даже застал мулов, что были под землёй, терпя заканчивающийся воздух и перетаскивая тяжёлые вагонетки. Но их время быстро прошло ввиду нерентабельности. Затем появились маски, чтобы угольная пыль не попадала в лёгкие, и маленькие канарейки, что предупреждали об изменении воздуха задолго до того, как это чувствовали люди. Именно тогда Эдгар понял, что животные и птицы более чувствительны и дальновидны, чем люди.
Когда в первый раз выпал снег летом, шахтёр почуял неладное не по холодным снежинкам, а по птицам, что летели большими группами раньше времени. И было непонятно, куда они летят: ведь одна группа летела на юг, стайка — на запад, а полчища — на север. Это было неправильно, но Эдгар ничего не мог предпринять, ведь был беден и лишь мог довольствоваться бесплатными слухами, ожидая чего-то нового.
Через год был пущен слух, что еда до сих пор остаётся в деревнях на севере Англии. Для Эдгара это был шанс, и, даже несмотря на риски из-за непроверенной информации, он одним из первых бежал из Лондона, скитаясь по дорогам в поисках пристанища. Эдгар не жалел о своём выборе, ведь он всё равно был стар, и если бы умер, то ничего страшного. Он прожил очень большую жизнь, пускай и не самую достойную и лёгкую. На нём были лёгкие вещи, сумка с тёплыми одеждами и старая кирка, что досталась ему от одной из обанкротившихся компаний.
Застряв в глухой деревушке, Эдгар был отрезан от всех событий, что происходили в Британии. Когда наступила зима раньше срока, вместе с сельскими жителями он ловил рыбу и рубил лес, чтобы хоть как-то прокормиться и быть в тепле. Несмотря на свой возраст и постоянный кашель, Эдгар ещё мог быть полезен, из-за чего его не выгнали. Когда деревню нашла разведывательная группа, всем предложили последовать за ними в Город. К тому времени их печи не справлялись с невыносимым холодом, поэтому все согласились, включая Эдгара. Так он и попал в Город.
Путь был тяжёлый, но ввиду профессионализма и запасов еды разведчиков все добрались. Эдгар запомнил этот момент на всю жизнь. Величественный Колосс — Генератор — нависал над домишками и зданиями, не грозя упасть. Согревающая, с тёплыми красками чудо-машина стояла вопреки холодной погоде. Тогда-то Эдгар и узнал о Генераторах, что они — последняя надежда человечества. И, что возможно, это был последний Город на земле.
Поначалу шахтёр попал в Центр Пропаганды, чтобы ответить на множество вопросов, а также ему рассказали о законах и нормах, введённых Капитаном. Если детский труд и бордель были чем-то естественным для Эдгара, то сбрасывать трупы в яму для использования было чем-то неправильным, что вызвало в нём волну возмущения. Никакого уважения к мёртвым, что заплатили своей жизнью ради блага других. Разве это не благородная смерть?
Однако Пропагандист лишь покачал головой и сказал, что подобные сомнения недопустимы и что это в первый и последний раз, когда это можно было сделать без последствий. Эдгар замолк, так как понимал, что его могут выгнать из Города, а выжить в Морозных землях не представлялось возможным.
Старика поселили во втором жилом районе и вновь приказали копать шахты. Стать бесполезным Эдгар не мог, а позаботиться о нём некому было. Лишь отработанные взмахи киркой до естества могли его прокормить пустым супом. И Эдгар был рад этому в глубине души, пока его кости скрипели от многолетнего износа.
Тёмные, промёрзлые шахты закрывали солнце от старого шахтёра. Множество балок и громоздкие вагонетки по-родному скрипели и предупреждали об опасности обвала, что создавало лишь смесь чувств ностальгии и тревоги. Однако с каждым днём сил Эдгара становилось всё меньше и меньше, а скудный пищевой паёк — всё водянистее.
Когда наступила Буря, старик не сразу о ней узнал. Лишь знакомый, неумолимый ветер, что лишь чудом проник под землю, продул его кости, а балки сильнее заскрипели. Другие шахтёры затревожились, но бригадир напомнил всем, что от них зависит Город. И Эдгар посчитал это справедливым, продолжив работать.
Уже к вечеру он узнал, что Буря настигла Город. Солнце давно было поглощено грозовыми тучами такой синевы, какой Эдгар в жизни не видывал. Он, поднявшийся на поверхность, снова оказался под землёй, без солнца. В этот день ему не выдали привычного пайка, и он чудом доковылял до своего дома, сражаясь с ветром за то, чтобы не упасть.
На следующий день руки дрожали, пока Эдгар взмахивал киркой. Он не пошёл на утреннюю речь Капитана и постарался подбить своих товарищей пойти с ним, чтобы добыть больше для Генератора, но многие отказались. Приказа не было, а тратить последние силы не на близких было глупо. Лишь одинокие люди из смены, по тем или иным причинам лишившиеся или не имевшие семьи, согласились помочь. Эдгар был в глубине души рад, что хоть кто-то отозвался.
Они начали копать, терпя невыносимый холод, который пробирал не просто до костей, но до сути человека. Казалось, сам ад промёрз насквозь и нигде не было возможности согреться, разве что около Генератора. Обогреватели ещё не включились, а угля почти не осталось на складах, по словам Капитана. Эдгар не видел смысла не верить Градоначальнику. В чём был смысл врать о критическом положении Города и в лихорадочном порыве приказывать строить угледобытчики, терпя недовольство работников? Так не поступали прошлые господа шахт Эдгара, а значит, по его мнению, и Капитан не может.
Балки трескались под смертельным морозом, а стены слегка колыхались. По крайней мере, так казалось старику, а значит, конструкция шахты не могла быть надёжной. Но Эдгар считал, что штольня ещё может выдержать, ведь температура, так пагубно влияющая, не могла опуститься ещё ниже.
Однако резкий гул ветра, сумевшего проникнуть вглубь шахты так неожиданно, словно он был хозяином, сильнее напряг Эдгара. А затем послышался треск досок балок и камня, что вызвало страх. Нужно было действовать быстро, пока не поздно.
Вялые и замёрзшие ноги старика понеслись к выходу. Было ощущение, что они более не принадлежали Эдгару, как и руки, что физически устали нести бремя тяжёлых работ за многие десятилетия, бросили кирку, спасая свою жизнь. Остальные коллеги тоже сорвались с мест, не обращая друг на друга никакого внимания. Если бы им была дана гарантия спасения взамен жизни другого, каждый бы согласился бросить товарища на ужасную погибель. Земля была жестокой хозяйкой.
Эдгар видел, как перед ним обсыпалась шахта, блокируя долгожданный выход. Глаза старика не успели расшириться, как множество камней сзади, сверху, справа и слева обрушились на него со всей силы, сдавливая, ломая жалкое человеческое тело. Эдгар попытался вскрикнуть, но резкая боль ослепила его сознание, подавив жалкое и невозможное в исполнении желание спастись.
Эдгар оказался под камнями. Всё его тело было легко раздавлено во всевозможных местах, выдавив жизнь из шахтёра. Смерть была мгновенной. И даже если бы Эдгар выжил, множество сломанных костей, растянутых мышц, раздавленных органов, а также невыносимый холод, что проник даже под землю, не дали бы и шанса на выживание.
За 5 дней до падения Города
Гарри чувствовал себя опустошённым, уставшим и замёрзшим после того, что он натворил. Сидя на полу второго этажа Паба, восстанавливая дыхание в лихорадочной попытке, он размышлял о том, правильно ли он всё сделал, не ошибся ли он в своих поступках? Мог ли он поступить иначе, сказать другие слова, пойти против кого-то более грозного, чем он сам? На это у него не было ответов. Гарри давно оставил первый этаж Паба позади, больше не смея туда спускаться. Поначалу он ворвался туда и начал быстро стрелять из пистолета по присутствующим, никого не щадя. Вначале была паника из-за смерти рабочего около барной стойки, но затем его попытались остановить, спотыкаясь о трупы своих соотечественников, друзей, приятелей… И им даже удалось ударить его, выбив дамский пистолет из рук юноши, но он не сдался, рассвирепел как дикий кабан и с большей яростью и ловкостью успел замахнуться на последнего выжившего топором, сильно ранив тело последнего. Адреналин не унимался, яростно кипя в бывшем учителе и, что не менее важно, в грешнике, что желал искупить свои проступки не искуплением, а кровью тех, кто распространял скверну. Гарри смутно помнил, что было дальше. Стража каким-то образом не услышала выстрелов, а значит, ему было дано больше времени на то, чтобы вся мерзость Города не нашла покой в успокоении. В руках юноши, чьи глаза блестели неестественной для него жестокостью, был только топор, и так началась его кропотливая и неаккуратная работа. Каждый взмах давался тяжело, сбивая дыхание и неумолимо напрягая руки. Каждую конечность убитых нужно было отделить от тела. Сначала руки, потом ноги, затем голова и самое сложное — располовинить туловище. Это было самое сложное, ведь органы и кости упрямо не желали не только отделяться от тела, но и быть уничтожены топором Гарри. Душа грешника, по мнению бывшего учителя, не может найти спасения, если тело не собрано воедино. Бог не может простить такое, а значит, такие люди, что предавались разврату сполна, неумолимо должны были гореть, хоть и в тёплом, но всё же аду. Так заверял и убеждал себя Гарри. К нему никто не спустился со второго этажа и не вошёл с улицы, а значит, очищение греховного места не могло быть остановлено на полпути. Пока есть те, кто удовлетворял желания распутников, то значит и не может стать сей Город градом обетованным, по мнению Эдварда, который и направил Гарри на столь священную миссию. Проститутки, чья жизнь не была сладкой и при старом мире, очевидно, прятались на втором этаже. И Гарри не желал останавливаться, однако… Где-то в глубине души нарастал слабый огонь сопротивления, предупреждая неизвестно о чём, умоляя остановиться, пока не поздно. Это смутило Гарри, и он даже остановился. Может, стоит уйти и не возвращаться сюда более? Может, это место будет закрыто и никогда не продолжит работу? Но Гарри слишком хорошо помнил последние недели в Городе. Люди не меняются, они продолжают бить братьев своих, разрушать свои бессмертные души пороком, и лишь смерть способна остановить их. Любые благие идеи не могут быть приняты, ведь здесь, в последнем Городе, не осталось ни одного праведника. Это был настоящий Содом, и, чтобы уберечь последних людей от гнева Божьего, стоило подготовить всё заранее. Дальше всё было как в тумане. Удар ногой о запертые двери. Попытка засады со стороны женщин. Выстрелы. Занесение топора над теми из оставшихся, кто молил о пощаде. А затем и разделка. Это показалось Гарри проще ввиду тонкости конечностей, однако после этого в животе одной из них он увидел… Эмбрион младенца. Он был ещё крохотным, малозаметным, но, несомненно, был. Порочное дитя женщины, чьё тело приказал отдать для толпы Градоначальник. Эмбрион совсем не был похож на человека, ему было слишком мало недель до этого. Было чудом, что он выжил при таком голоде, холоде и низком качестве еды, но… Гарри не слышал о том, чтобы хоть кто-то родил младенцев после наступления холода. На протяжении недель юноша забыл об этой важной детали, борясь за своё выживание разными способами. Гарри задрожал всем телом, когда осознал, что он натворил. Пошатываясь назад, топор выскользнул из ослабевших рук и упал на деревянный пол, бывший учитель упал и прислонился к стене, тяжело и лихорадочно дыша. Зрение помутилось, а тошнота подступала к горлу. Убийца размышлял, сделал ли он правильно, что не позволил дитя даже родиться на Божий Свет! Но он ведь даже не знал об этом и действовал лишь по воле Всевышнего… Однако знание не освобождает от ответственности, нисколько. Дитя обладало первородным грехом, но можно ли винить дитя, у которого не было ни выбора родиться, ни выбора попытаться искупить свои грехи? И сколько ещё таких детей, что не увидят более света? Он убил не одну женщину. Он убил всех, кто был на втором этаже. И в каждой из них могло быть... По полу подул холодный ветер, замораживая ноги Гарри, но тот не обратил на это внимание. Погружённый в собственные мысли, которые изобиловали смешением христианских догматов, оккультных учений и законодательства Англии, он не обращал внимания на столь незначительное событие, как Буря, что уже несколько дней бушевала и пировала в Городе, собирая богатую жатву в виде смерти его жителей. Внезапно уши юноши уловили резкий звук удара сильной ноги по двери. Осторожный, но громкий топот ботинок Стражи отвлёк его от мыслей, вытягивая из трясины размышлений, которое не могло быть законченным так просто. Защитники Порядка, словно опоздавшие судьи, наконец-то пришли за Гарри, дабы покарать его за преступление. И вдруг то смятение, смешанное с полным отчаянием, разожглось с новой силой гнева. Как Стражи, не лучше его, могут судить и карать? Они не были достойнее его, они не были праведнее его, они не были… Гарри начал перезаряжать пистолет, пока у него было время…***
Морозный воздух никого не мог оставить в Городе. Даже в лазарете, где обязано быть тепло, хотя бы для покоя и блага пациентов, было прохладно. У большинства из них были обморожения различных частей тела и лихорадка, что сводила их с ума. Без чудесных паровых ядер, что словно по волшебству придавали сил умирающим, восстановление заняло бы дни или даже недели, и это в идеальном случае. Конечно же, это была непозволительная роскошь. Лазареты были напрочь забиты стонущими умирающими, и некоторые из них умирали, не дождавшись спасения. Даже самые опытные врачи были измотаны нескончаемой работой как с живыми пациентами, так и с мёртвыми телами, разбирая последние на атомы. Ни один из присутствующих давно не ел, и силы были на исходе, но то ли животное упрямство, то ли старые клятвы держали врачей на ногах. Конечности больных мерзли, угрожая им обморожением или более мучительной смертью. Врачи мало что могли сделать, кроме как попытаться замотать открытые части тела обмороженных тряпками, ведь иного у них не было. Атмосфера внутри лазарета была напряжённой. Бесконечные стоны, прерывистое дыхание, почти бесшумные молитвы, пустые жалобы — все были едины перед смертью, и многих это пугало. Бывший Королевский врач Альфред, немного преклонного возраста мужчина с ярко выраженными усами и грубой щетиной, прилюдно докуривал крохи табака, что остались до падения Лондона. Его ноги больше не выдержали бы ни минуты положения стоя, ведь он уже 16 часов был на смене и не мог вернуться домой на хотя бы краткий отдых. Капитан сократил штат персонала для того, чтобы открыть больше лазаретов, но ситуация с тяжелобольными не исправлялась. Они ходили толпами по улицам в определённые часы, и даже Стража отказывалась их разгонять, опасаясь их словно прокажённых. Альфред не мог уйти домой не из чувства долга перед больными, а потому что без него лазарет окончательно не справился бы. Он считал это рациональным шагом, хоть и понимал, что его полумёртвое состояние особо ничем не помогает, так как он уходил на перекур уже четвёртый раз за этот час. Перебинтованные пальцы нервно сжимали дешёвую трубку, а глаза были выжидающими. Его коллега Ноах ушёл к Капитану с просьбой принять меры по заболевшим, иначе Город будет поглощён больными и умрёт. Альфред поддержал его инициативу, не желая принимать тот факт, что людей для помощи взять попросту неоткуда. Бригады рабочих отправились разгребать шахты, отправляясь на холодную смерть, дабы их семьи выжили. А после выступления Швейгера большинство инженеров и вовсе не стало. Лишь свободные единицы найдутся для подкрепления, но а дальше что? Сколько Буря ещё будет длиться? Капитан молчал, и никто не спрашивал. И никто не смел прерывать эту холодную тишину. Докуривая, прежде чем снова подняться со стула, Альфред услышал нечто новое в какофонии звуков умирающих людей и метели. Повернувшись к проходу, мужчина увидел закутавшегося в слои одежды Ноаха, у которого были видны только глаза. Остальные коллеги или больные не отреагировали на последнего, занятые своими делами, не замечая ничего от боли. Альфред не мог сказать, была ли хорошая новость или их просьба была отклонена. Капитан часто не давал обещаний как-либо исправить ситуацию. Ноах небрежно стряхивал снег со своей одежды дрожащими руками, не подходя близко к больным, чтобы они не замёрзли. С ним Альфред познакомился на Дредноуте после того, как был с позором выгнан из Королевского двора за халатность. Он подписал мало что значащую бумагу о неразглашении тайн и был отпущен. По меркам конца света он легко отделался и мог даже с уверенностью утверждать, что за ним не велась слежка после, ведь всем было не до него. Ноах был слегка эксцентричным учёным, полностью погружённый в мир микроорганизмов и никак не влияющий на общественную жизнь. Лишь угроза смерти заставила его выйти из своей плохо финансируемой лаборатории, дабы искать приюта. Их навыки и знания врача пригодились, и так они были доставлены в Город. Альфред и Ноах были размещены как соседи, и поначалу дружеские разговоры не заводились. Лишь после настойчивости Альфреда, что желал обзавестись связями. Он решил, что Ноах — это важный учёный, раз раньше он работал в лаборатории. Лишь позже он осознал, что это было не совсем так, и путь с биологом вогнал его в некую изоляцию из-за фанатичного трудоголизма Ноаха, но к тому моменту Альфред не жаловался. Что-то было весьма привлекательным в характере его коллеги, что рациональным языком было объяснить невозможно. Ноах же прекрасно понимал свою тонкую власть над Альфредом, но никогда ей не пользовался, словно не желая уничтожить или отпугнуть интересный микроб. Они оба были холосты, детей не жаловали, а женщин искали умных, но последние в Городе были либо женатыми, либо мёртвыми. Отряхнувшись, Ноах прошёл к Альфреду поближе, так как первый не любил напрягать голос. Врач уже наклонил голову, дабы хорошо расслышать своего собеседника, однако биолог не остановился и подошёл вплотную, наклоняясь к другу. Альфред быстро понял, что это было не для лишних ушей, и еле заметно кивнул, разрешая товарищу говорить. Немного замедлившись в несвойственной нерешительности, Ноах начал шептать, стараясь как можно тише и понятнее говорить. — Капитан никого не отправит к нам на помощь, людей нет, — проговорил биолог, — он приказал пойти на крайние меры, дабы улучшить наше положение, и сказал сообщить тебе. Ноах выжидающе посмотрел на Альфреда, немым вопросом спрашивая, что это значит. Последний был слегка расстроен таким приказом, но иного почти не оставалось. Это могло потенциально спасти жизни сейчас, а не потом. Мужчина посмотрел наверх, на тускло светящееся паровое ядро, что служило вечным светом в этой кромешной тьме. Он встал, и биолог отошёл от него, с любопытством наблюдая за ним. Альфред получил доступ к паровым ядрам одним из первых тысяч людей, когда стало известно об их целительном свойстве. Леча пострадавших с невыразимой скоростью, он не мог быть более счастливым, что его работа будет облегчена. Ему даже удалось сохранить рабочее место при Королевском дворе благодаря старым заслугам. И именно он узнал одним из первых, что паровое ядро — это несомненно дьявольская технология. Врач встал на стул и с осторожностью хирурга потянулся к заветному свету. Ноах молча наблюдал за своим товарищем, стараясь запомнить каждое мелкое движение. Биолог знал, что Альфред любит что-то показывать, но никогда не рассказывать. И этот случай был явным показателем этого. Свет от ядра усилился с тихим щелчком. Ноах слегка прищурил глаза и заметил, что больные напряжённо смотрят на то, что делают врачи. Что-то на животном уровне приказывало им бежать от этого света, но их тела не могли двигаться из-за боли, холода и страха. Исследователь микроорганизмов также почувствовал тревогу, перестав наблюдать за Альфредом. Как только он это сделал, послышался ещё один металлический щелчок, и свет стал обжигающе ярким, не оставляя никого в помещении от своей благодати. Коллеги товарищей всполошились и хотели уже попросить сбавить яркость, как больные с верхних коек начали падать. Паника, крики и возгласы больных наполнили лазарет, бросая в смятение почти всех врачей. Кто-то умолял остановиться, кто-то пытался отползти к выходу, кто-то падал на своих товарищей по несчастью с верхних полок. Но никто не тянулся к обжигающему свету парового ядра, что словно своими прозрачными, неуловимыми человеческому глазу лентами опутывал людей. Ноах наблюдал за этим явлением как со страхом, так и с восхищением. На его глазах мужчина тридцатилетнего возраста пытался бодро ползти к выходу, как вдруг замедлился. Его опутали тёплые лучи света, заставляя замедляться. Каждая клетка его тела будто бы останавливалась, замирая дыхание. Больной вытаращил свои глаза от ужаса и пытался промолвить слова о помощи, но его язык предательски не мог пошевелиться. Мужчина перевернулся на спину, чувствуя, как внутри его тело разъедается, гниёт. Глаза повернулись к свету в надежде на спасение или облегчение страданий. Из них лилась влага, пока они иссыхали в размерах, чтобы затем исчезнуть. Мужчина застыл в ужасе, так и не промолвив ни слова. Одновременно с этим женщина преклонного возраста, что корчилась на своей койке, в суматохе закрывая глаза руками, постепенно испытала лишь чувство успокоения и облегчения. Тепло лилось внутрь её тела, словно тёплый чай, согревая её лёгкие и сердце. Она зевнула, погружаясь в сладкую дремоту. Ноах поднёс зеркало к её рту, обходя мёртвого мужчину, и увидел, что оно запотевает. Значит, она была жива. И так было со всеми больными, кто был внутри лазарета. Застывшие во сне или в посмертии, это наводило панику среди остального персонала, кто не понял, что только что произошло в считанные мгновения. Но ни Альфред, ни Ноах не разделяли подобное чувство. Если первый создал ещё один щелчок, уменьшив силу света, то второй находился в благоговении. Сколько научных данных он пропустил только что, не объяв своим взглядом всех заболевших! — Паровые ядра — это очень опасная штука. Они даровали излечение примерно половине присутствующих, взамен за жизнь остальных. Поначалу я пытался их изучать, я потом дам тебе свои старые записи, Ноах, но после наступления Морозов… Я как-то не хочу погружаться снова в них. Мне хватает тайн этого мира по горло, — ответил на множество вопросов Ноаха Альфред, воспроизведя последний щелчок перед тем, как свет от парового ядра снова стал тусклым. Их коллеги паниковали и пытались прощупать пульс или увидеть любой другой признак жизни у людей. Альфред спускался со стула, а Ноах смотрел на него как заворожённый. Мог ли он снова увидеть это прекрасное чудо, увидеть вновь это и понять в мельчайших подробностях? — Если надольше оставить свет включённым, то тела начнут разлагаться, а этого нам не нужно. Это в теплицах на мёртвых использовали до Бури, чтобы урожая было больше, — объяснил Альфред коллеге, догадываясь о его вопросе, словно детектив, но ошибаясь для самого себя. — Эй, парни! Я тут за главного, выгоняйте всех, кто выжил, на работу, они здоровы теперь. А остальных выкиньте с глаз долой, нам ещё пациентов принимать надо! Ноах более не мог сдерживаться и смотрел на мужчину, словно на великого учёного, открывшего перед ним новый закон мироздания. — А нам нужно ещё это делать? Альфред посмотрел на исследователя и безэмоционально кивнул. — Да, но уже в других лазаретах. Приказ Капитана, да?***
Жители дома опеки не были рады своему положению. Противный Город, запиравший их в этом тесном и убогом доме, и Капитан, что призывал остальных здоровых и целых жителей отвернуться от своих родных и близких лишь из-за того, что у них не было конечностей. Однако поначалу их не трогали. Когда Градоначальник списал их со счетов, чтобы более они не занимали в домах место, разные группы рабочих и инженеров не могли ужиться друг с другом. Странно было ожидать этого, ведь в старом мире они не могли взаимодействовать вместе. В одних было слишком много общности и пороков, у других — знаний и эгоизма. Однако вечные жалобы на свою нынешнюю и прошлую жизнь внезапно привели к сначала неохотному пониманию, а затем и терпимости к друг другу. Всё же каждый из них понимал, что жить с ненавистными соседями без возможности уйти — это плохая идея. До них почти не доходило новостей о Городе и о том, что там происходило, ведь они предпочитали не выходить из дома опеки, поэтому они не сразу заметили медленно меняющееся отношение окружающих к ним. Поначалу матери оттаскивали своих детей, словно они боялись, что их чада заразятся болезнями. Мужчины же их не замечали, словно их и не было. Именно тогда и появился странный и слегка навязчивый молодой парень по имени Генри. Он сопереживал и помогал выбить у врачей больше обезболивающих и еды для калек и даже помог поддержать их петицию к Капитану о помощи на кухне, дабы работать. Всё же они не родились калеками, а стали ими, и поэтому они изнывали по труду. Градоначальник с некоторой холодностью и формальностью принял их предложение и выделил им достаточное количество материалов для того, чтобы они соорудили протезы сами, не удосужившись дать чертежи или инструкции для их постройки. Именно поэтому ничего, кроме удобных деревянных палок, у калек не вышло, но они были рады даже этому. Последние смотрели на Генри с благодарностью, и на его следующую инициативу по приводу детей к ним для рассказов и учёбы, дабы оживить скучающих инженеров, было принято с одобрением, пускай такие встречи продлились недолго. Однако снаружи мир становился всё более холодным к ним. Здоровые рабочие и Стражи начали притеснять их, настраивая детей на правильность такого поведения. Для калек было больным видеть и ощущать, как столь милые создания начали бросаться снежками, в которых иногда были тяжёлые и острые куски льда. Для лишённых конечностей, не имеющих опоры в виде здоровых ног или рук, это было слишком сильно, отчего они падали. Тогда они возненавидели Капитана и поддержали Генри в его восстание, но оно потерпело поражение. Для них настали худшие дни. Также возникли проблемы с работой на кухне. Лишь некоторым счастливчикам было дозволено войти в неё и работать ужасно длинные и монотонные смены ради лишней порции еды. Однако их часто обвиняли в неудавшихся порциях и испорченных ингредиентах для готовки, отчего с позором выгоняли с кухонь их здоровые товарищи по работе перед толпой голодных зевак. За это их стали больше ненавидеть в Городе, что побуждало их лишний раз не выходить из своего приюта. Запертые, заклеймённые, бесполезные, бессильные — эти мысли встречались у каждого жителя дома опеки. Еду и лекарства стало получать сложнее, а с наступлением Бури это и вовсе прекратилось. Словно желая их смерти по естественным причинам, дабы не замарать свои руки, Капитан намеренно делал их жизнь хуже, и это поддерживали жители. Калеки отделились от Города и боялись, что рано или поздно толпа выбьет двери в этот последний приют и растерзает каждого обитателя. Но произошло нечто иное. Убийственный холод вместе с незамерзающим снегом проникал во стены дома опеки, ведь дверь была выбита настежь. Грязь от ботинок всё наполняла и наполняла пол от трёх Стражников, что пришли в это место без приглашения. Капитан приказал выселить калек из их безопасного убежища в третий район, но не в другой дом опеки, где их могли оставить и более не трогать. По их мнению, это было насильственное присоединение к обществу, которое их отвергает и не принимает. Они хотели быть полезными, но им практически ничего не дали для этого. Они не могли знать, что их оценивали куда ниже, чем полноценные рабочие единицы. Чтобы ослабить позиции Эдварда, Капитан хотел переселить к нему как можно больше голодных и бесполезных ртов, намеренно показывая его неспособность управлять и направлять людей, раз план по отключению третьего района без большого риска для Города потерпел поражение. Стражи бесцеремонно и, словно торопясь, угрожали дубинами и ружьями ампутированным собирать свои скромные вещи и готовиться к выходу. И справедливости ради, многие из калек действительно начали собираться, в глубине души надеясь на новый дом и хорошее обращение. Лишь немногие оставались реалистами и просто не хотели потерять способность двигаться вообще после побоев Стражи. — Пошевеливайся! — крикнул один из Стражей на инженера, что не показывал никаких признаков того, что он встаёт с постели. Последний особенно раздражился, напрягаясь в лице. Его аккуратные очки, которые были ему немного маленькими и давящими на череп, произнёс: — Да не могу я, просто не могу! Я же сказал, что я не могу двигать ни одной из своих чёртовых конечностей! К сожалению, у этого инженера быстро пропала способность контролировать своё тело, о чём было сообщено в Центр Пропаганды. Он уже не раз сообщал Стражам в эти минуты, что не может ничего сделать, и двое других неохотно начали верить, однако третий Защитник Порядка не унимался. Это вызывало напряжение среди собратьев по несчастью. Они знали инженера с самого начала прибытия в это место и видели, как он постепенно терял способность двигаться. Если со многими песенка была спета стремительно и бесповоротно, то у него ситуация была намного хуже. Ежедневно видеть и наблюдать за тем, как постепенно ты утрачиваешь возможность изучать мир и только и можешь, что смотреть в потолок, — это было пыткой. Но Страж не унимался. — Приказано вставать, значит вставай, кому говорят! Руки, ноги есть, значит не больной, и место тебе в мастерской или в лазарете. Инженер всё более злился, но сделать ничего не мог. Сыпать проклятиями или надеяться на милость Стража он не мог, а унижаться не хотелось из-за оставшейся гордости. Инженер лишь скривил лицо в раздражении, не желая сдерживать свои чувства по поводу всей ситуации. Стражник не мог оценить этот жест. Остальные Защитники Порядка обратили внимание на действия своего командира, но не желали спорить с ним. Одно его слово Капитану — и их попросту выгонят из Стражи, единственного места, где могли дать еду. По крайней мере, они так считали. Один из калек-рабочих, что уже смог собрать свои вещи в небольшой мешок, небрежно положил свою культю на плечо Стража. — Давайте я соберу его вещи. Ну вы разве не поняли ещё, что он двигаться не может? Перенести его не смогу, сил нет, но если вы позволите нам помочь ему, то всё будет улажено. Однако Страж лишь возмутился поступком мужчины. Посметь тронуть Стражника и потворствовать лени здорового на вид инженера было выше всякой наглости, по мнению командира. Каждый должен был знать своё место, уважать и бояться Защитников Порядка, а также слушаться приказов. Грубо убрав культю калеки со своего плеча, командир с силой замахнулся на лежащего инженера, специально целясь в голову. Последний не успел даже закричать, как стальная дубинка размозжила голову как спелый арбуз учёного, окрасив подушку, одеяло, простынь и остальное в кровавый цвет. Не все наблюдали за процессом, но после этого каждый из калек смотрел на эту сцену. Страж отдышался, слегка удивлённый тому, что так легко смог размозжить голову человеку, и испытал слабую гордость, ведь он сделал это впервые в жизни. На кулачных боях он выкладывался изо всех сил в Англии, но теперь все тренировки были не зря. Он думал, что усмирил дух оставшихся, кто был слишком бесполезен, по его мнению, даже в собирании собственных пожитков. Его же подчинённые заметили резкое изменение в атмосфере комнаты. Эффект был ровно противоположный. Кто мог ходить — бежали на убийцу их беспомощного собрата, а кто держать палку — замахивались. Стража окружили десятки людей и навалились, сбивая с ног и лишая тем самым возможности для выживания. В суматохе кто-то прокричал: — Бей их! Стражи забыли, что калеки участвовали в забастовках и также знают инстинкты выживания на улицах Лондона, так что с нечестной дракой они знакомы. Подопечные командира пытались растолкать людей, но, увидев более двух десятков злобных людей, что давали отличный отпор и не показывали страха и подчинения, испугались. Они пятились к выходу и устремились туда, но удары в спину заставили потерять координацию и упасть. Каждый из калек, кто мог, — вооружался, а кто мог, — бил ногами. У Стражников не было шансов выжить.***
— У меня не было выбора… — промолвил Георг, худощавый мужчина с сединою на висках, пока двое Стражей обходили его дом. Георг всю юность слыл славным малым, пока не связался с морем и не пропил свою молодость и энергию в морях. Прибыв обратно в Лондон, спасаясь от умирающих от голода колоний, он быстро нашёл свою роль в строительстве Дредноута, тем самым и обеспечив себе место на нём. Попав же в Город, он быстро проникся идеей Порядка, ведь она напоминала старые правила на палубе, а значит, приспособиться к новой реальности было проще. Это было замечено сверху, и он был переведён в первый жилой район как знак доверия Высшего Руководства к нему. Ещё неделю назад невозможно было ожидать того, что Стражи будут обыскивать его дом и обращаться со скорым стариком так грубо. Георг сидел на коленях, сильно сжимая грязно-серый мешок с красными подтёками. Страж Арке, подозрительно и с отвращением поглядывая на Гарстига и мужчину, искал в шкафах, тумбочках и других вещах тайники или что-либо подобное по приказу более старшего коллеги. Гарстиг, в свою очередь, следил за подозреваемым, погружённый в собственные мысли и не проявляя ни капли сочувствия к мужчине и его ситуации. Арке и Гарстиг задержали его, увидев его постоянно озирающееся поведение и странный мешок, с которым он не хотел расставаться ни на секунду. Заподозрив неладное, Арке уговорил Гарстига задержать мужчину, чтобы проверить, что у него в мешке и чем он обеспокоен. Командир не счёл это занятие интересным и хоть сколько-нибудь полезным, ведь на улице бушевала Буря, а его желудок был пустым. Однако постоянное, по его мнению, нытьё его подопечного побудило собаку Порядка всё же выполнять свои обязанности, лишь слегка превышая свои полномочия. — Тут вообще ничего нет! — послышался голос со второго этажа молодого Стража, что уже подходил к лестнице. — Ты уже проверил мешок? Гарстиг лишь устало вздохнул, взглянув на Георга. Тот, в ожидании разрешения конфликта в его пользу, в надежде на глазах глядел в самую душу старого Стража. Однако такой приём мог сработать почти на ком угодно, кроме Гарстига. Он проворно замахнулся и ударил со всей силой пьяницы мужчины, отчего последний упал на пол и выронил мешок, но неожиданно не заплакал, как можно было предположить. Бывшие матросы особо не могли раскрепощать нежные и уязвимые чувства, а значит, остальное было поспешным спектаклем, который должен был разжалобить молодых как Арке или добросердечных стариков. К очередному за этот день несчастью для Георга, Гарстиг не обладал желанием вслушиваться в чужие слова, что не сулили ему собственную выгоду. Достав немного покрытую льдом дубинку на несчастного театрала, старый Страж взял мешок с некоторым напряжением, что говорило о его большом весе, удивив пьяницу. Однако тот не желал мучиться вопросами о содержимом, при этом имея возможность заглянуть внутрь. Поднеся к себе поближе, Страж скривил нос от специфично едкого запаха, который он ещё не встречал в своей жизни. Его желудок заурчал с ревом голодного зверя. Гарстиг без лишних церемоний раскрыл мешок, когда Арке спустился на первый этаж. Глаза его расширились от лёгкого удивления, словно ожидая нечто большее. Цокнув языком, Страж кинул юноше мешок и внимательно начал следить за Георгом, что медленно полз в сторону кухни, где было хоть какое-то оружие для самообороны, искренне считая, что это незаметно. — На вот, посмотри сам, — крикнул Гарстиг. Арке словил мешок и чуть не уронил его из-за неожиданного веса. Юноша продолжал смотреть на своего командира с подозрением, но не желал медлить. Однако резкий запах из мешка заставил молодого Стража сморщить нос. Легко развязав узел на мешке, глаза Арке расширились от шока, лихорадочно смотря на содержимое. Кислота желудка подбиралась к его горлу, вызывая неприятное и слегка болезненное жжение. Руки ослабли, и мешок упал, открывая содержимое. С мясным звуком падения выскочила чья-то маленькая, тощая детская рука, грубо отрубленная мясницким ножом. Неизвестно кому принадлежала конечность, но были явно видны следы её подготовки — вырванные ногти и частично срезанная кожа. Георг или другой человек готовил мясо к приготовлению. Однако мешок оставался полным, и Арке не хотел дальше смотреть на это. Гарстиг, словно не удивлённый, направил заряженное ружьё на всё дальше отползающего Георга. Руки дрожали из-за холода, но промахнуться было невозможно из-за расстояния. Время словно замедлилось для Арке, ведь тот старался понять, что нужно делать. Сообщить Капитану? Убить преступника? Просто конфисковать мясо и заставить его сдать тех, кто расчленил трупы ради пропитания, ради выживания. Или… Забрать мясо себе… Желудок юноши скрутило, из-за чего он ослабил бдительность. Георг это заметил и понимал, что нужно лишь попытаться убрать Стража с ружьём, а дальше разобраться с молодым человеком ради спасения. Гарстиг явно дал понять, что ему неинтересна судьба бывшего моряка, а значит, рассчитывать на милость было бы глупо. Но резкая попытка выпада в сторону Гарстига, чтобы свалить его и завладеть оружием, закончилась оглушительной неудачей. Командир был на уровне инстинктов быстрее, а значит, простое нажатие на курок было лёгким. Резкий звук выстрела потряс комнату, а затем упал и Георг, что словно дикая обезьяна в последний раз в своей жизни набросился на гориллу. Пуля попала чуть левее центра лба, но не продырявила череп по какой-то причине. Гарстиг лишь предположил, что череп Георга был крепче, чем у других. Кровь пошла из дырки, однако почти не распространялась. Горячая кровь со смесью частичек мозга и внутренних сосудов столкнулась с холодной неприветственностью внешнего мира и словно с долей нерешительности не стремилась к распространению по полу. Арке не успел среагировать, оставаясь потрясённым. Гарстиг для себя лишь утвердил, что юноша не должен был идти в Стражи. Не заслуживает барских харчей. — И… Что нам делать? Нам стоит доложить Капитану, — немного помолчав, с некоторым сомнением сказал Арке, стараясь не глядеть на манящий мешок. Гарстиг про себя ругнулся, очень желая выкурить любую сигаретку, чтобы расслабиться. Он задавался вопросом о вменяемости юноши и осведомлённости о настроении теперь взбалмошного Градоначальника. — Ишь чего удумал, поганец чёртов! Не хватало, чтобы босс против нас ополчился из-за плохого настроения. Ты помалкивай пока, но гляди в оба. Лучше действовать самим, а потом доложим начальству за успех. Капитану знать об этом необязательно. И ведь удивительно, что этот мужик докатился до такого, имея столь блестящую репутацию, раз он живёт в первом районе…
