of all the stars, the most beautiful

— Расскажи мне больше. — Больше? Ты настолько заинтересован во мне? — Я всегда интересовался тобой, Тэхен. — Позволь мне вспомнить другие истории с моим отцом. — Нет. Я не хочу ничего слышать о твоем засранце-отце, при всем моем уважении. Если я услышу еще одну историю о том, как он плохо обращался с тобой, я закончу тем, что захочу убить его собственными руками. — Не так-то просто убить Бога, особенно такого Бога, как мой отец. — Если ты расскажешь мне о нем еще что-нибудь, то ты узнаешь, способен ли я убить его. — Ради общего блага я больше не буду бросать тебе вызов. О чем ты хочешь услышать, мой любимый? — Расскажи мне что-нибудь о своей матери, ты редко говоришь о ней. Но из того немногого, что ты мне рассказал, она, кажется, относилась к тебе лучше, чем твой идиот-отец. — Не думай так, Бомгю. Они оба относились ко мне плохо, просто по-разному. В то время как мой отец не утруждал себя тем, чтобы сглаживать ситуацию, и всем было ясно его презрение ко мне, моя мать всегда выражала свое презрение скрытым образом, в следах, которые мог видеть только я. Моя мать всегда была сдержанна, абсолютно во всем. — Почему? Почему они так обращались с тобой в прошлом? — Это то, на что я никогда не узнаю ответа, мой любимый. Я знаю мотивы моего отца, и я знаю мотивы моей матери, но ни один из них не исходил от меня. Это не я решил вызвать у моего отца подозрения в его отцовстве, и не я решил выглядеть так сильно похожим на своего отца в глазах моей матери. Их гнев и ненависть исходили от чего-то внутри них самих, а не от моей вины. — Значит, ей было ничуть не лучше? — Я не могу сказать, я не могу измерить, что было хуже. С одной стороны, я был нелюбим, с другой — это была ложная любовь. — И то, и другое ужасно. И то, и другое — это то, через что тебе не следовало проходить, любовь моя. — Ты все еще хочешь коротко познакомиться с моей матерью по воспоминаниям, которые я собираюсь тебе рассказать? — Я больше не уверен. Я не хочу, чтобы ты навредил себе, заново переживая все это. — Мне не больно, это больше не открытая рана. Это шрам, и я просто провожу пальцем по отметине на своей коже, мне больше не больно. — Тогда скажи мне, если таково твое желание. Я выслушаю все, что ты мне скажешь, Тэхен. — Моя мать раньше ухаживала за садом, местом, которое принадлежало исключительно ей. Не в Подземном мире, где ничто не могло процветать среди такого количества смертей и страданий. Ее сад был здесь, в царстве смертных, единственное место, где можно было найти мою маму счастливой, улыбающейся, сияющей, как солнце в небе. Моя мать любила свой сад, она любила царство смертных, она с нетерпением ждала тех дней, когда сможет покинуть Подземный мир и вернуться в свое любимое место. — Тот сад, в который ты меня водил? — Верно. Это было любимое место моей матери, и оно стало моим любимым местом, когда я был моложе. Она всегда приводила нас с сестрой в мир смертных и позволяла нам весь день играть в ее саду, рассказывала нам истории, когда мы сидели на траве, а потом смотрела на закат, и проводила вечера, считая звезды на небе. Моя мать всегда была такой сияющей, я видела в ней самую прекрасную Богиню, когда мы приехали сюда. — И как сад превратился в такое забытое место? — Это история для другогого свидания, мой Бомгю. — Ты просишь меня о ещё одном свидании? — Ты говоришь это так, как будто это не третья ночь подряд, которую мы проводим здесь вместе. Все, что связано с тобой, для меня всегда является свиданием. — Ты действительно не упустишь ни одного шанса побыть со мной поласковее. Продолжайте рассказ, мистер безнадежный романтик. — Моя мать выращивала цветы всех видов, всех размеров, всех цветов. Она всегда жила в окружении них, когда мы были в саду, казалось, что цветы все равно хотели быть рядом с ней, их лепестки всегда были обращены в ту сторону, где была моя мама. Природа любила ее безоговорочно, любила даже больше, чем мой отец. Природа была той частью моей матери, которую никто и никогда не мог у нее отнять. Но был один-единственный цветок, который моя мать никогда бы не подпустила к себе, никогда. — Какой это цветок? — Оранжевые лилии. Она не позволяла ни одному из них расти в своем саду, а тем, что могло пройти мимо ее глаз, она никогда не позволяла приблизиться к себе. Видишь ли, моя мать не могла их убить, ей было больно каждый раз, когда она пыталась вырвать корни, каждый раз, когда она вырывала лепесток, это было все равно, что дергать себя за волосы. Моя мать была едина с природой, и что бы она ни делала с природой, она делала с собой. Она была просто довольна существованием этих цветов, но ее презрение было слишком велико. — Почему она их так ненавидела? — Бомгю, в первый раз, когда мой отец набрался смелости подойти к моей матери, он вручил ей оранжевую лилию. Со временем ненависть, которую она испытывала к моему отцу, стала направляться на все, что было связано с ним, связано с ее ужасной судьбой. Оранжевые лилии, Подземный мир, гранаты, золотая драхма, я ; все, что было связано с моим отцом, было тем, что она в конечном итоге возненавидела точно так же. — Это несправедливо, что она ненавидела тебя за это, ты не виноват, что ты его сын. — Но в ее сознании так оно и было. Это была моя вина, что я так похож на него, это была моя вина, что я залез в самую глубокую часть, сорвал со стебля оранжевую лилию и принес ей. Я думаю, если бы я не был ребенком, мой поступок мог бы быть истолкован как что-то неправильное, как что-то сделанное нарочно; но я не знал, я не знал, что она ненавидела лилии, что она ненавидела моего отца, что она медленно ненавидела меня. — Что случилось? — Я, как глупый, невинный ребенок, понятия не имеющий, что происходит, отнес ей цветок. Он был красив, как моя мать, казалось, он светился, как она; Я понимаю, почему мой отец выбрал именно этот цветок, чтобы подарить ей, он, должно быть, подумал то же самое, когда увидел лилию. Когда я подошел к своей матери, вся ее сияющая радость тут же исчезла, ее глаза горели ненавистью, она даже не была похожа на ту женщину, которую я знал. Она выглядела пугающе, она выглядела так, как будто могла бы сжечь лилию в моей руке и все мое тело, если потребуется, чтобы заставить цветок исчезнуть. — Она причинила тебе боль? — Физическую? Нет. Но в тот день мое детское сердце было разорвано. Она взяла цветок из моих рук и сожгла его одним лишь взглядом, полным ненависти. Я наблюдал, как прекрасный цветок превращается в пепел, я наблюдал, как темный ожог появляется на руке моей матери, я наблюдал, как прекрасная Богиня превращается в монстра у меня на глазах. Я помню, как она смотрела на меня, пока цветок продолжал гореть, ее ненависть теперь была безраздельной. Она смотрела на меня так, словно я был таким же, как все, что она ненавидела. Я помню, она сказала: "Ты такой же, как он, ты вырастешь таким же, как он, и я не могу видеть, как это повторяется". В тот день я понял, что она никогда не любила меня, она просто терпела меня, потому что думала, что все еще есть какой-то способ притвориться, что я не сын того, кого она презирала. — Она была не права. — Что? — Твоя мать, она была не права. Ты не такой, как твой отец, ты никогда не будешь таким, как он. И ты тоже никогда не будешь такой, как твоя мать. Ты не похож ни на кого из них, и это то, что делает тебя особенным. Несмотря на то, что ты прошел через все это, ты все еще остаешься собой, и ты лучше их. — Ты думаешь, я особенный? — Более чем особенный. Ты уникален, Тэхен. Нет никого, подобного тебе, и никогда никого не будет. И я бы хотел, чтобы тебе не пришлось проходить через все то, через что тебе пришлось пройти, чтобы тебе не пришлось жить с этими воспоминаниями. Я бы хотел, чтобы у тебя внутри были только счастливые воспоминания. — Но у меня есть счастливые воспоминания, Бомгю. — Тэхен, в том, что ты мне сказал, нет ничего радостного. На самом деле, они оставили меня с гневом на твоих родителей и болью в груди из-за того, что тебе пришлось пройти через это . — Бомгю, я говорю не об этих воспоминаниях. То, что я тебе рассказал, я не считаю воспоминаниями, грустными или счастливыми; это призраки прошлого, от которых я не могу избавиться. Мои настоящие воспоминания связаны с тобой. — Со мной? — Да, все мои воспоминания с тобой. Воспоминания — это то, на что мы оглядываемся назад и вспоминаем с нежностью, что вызывает у нас хорошие чувства, что заставляет нас чувствовать себя хорошо. Каждая наша встреча, каждое слово, которым мы обменялись, каждый жест, каждое прикосновение, каждый взгляд, который ты мне подарил, — это то, что я считаю воспоминаниями. Бомгю, все, что связано с тобой, — это счастливое воспоминание, это то, что я хочу взять с собой и с любовью оглядываться на будущее. Мне не нужны никакие воспоминания, кроме тех, что у меня есть с тобой, кроме тех, что у меня есть благодаря тебе. — Тебе нравится вытаскивать слова из моего рта сегодня вечером, не так ли?

***

После разговора на балконе квартиры Рюджин Тэхен становится почти постоянным присутствием в дне Бомгю больше, чем раньше. Теперь это почти как если бы Тэхен взял за правило всегда быть рядом, всегда рядом, всегда присутствовать. Тэхен присутствует даже в мыслях Бомгю, в каждой части, в каждом уголке. Тэхен навещает его каждую ночь, раннее утро они проводят в разговорах, наблюдая за звездами, сидя на полу на крыше, не заботясь ни о чем, кроме их маленького совместного момента. Тэхен, кажется, знает все созвездия, все названия, все истории, стоящие за ними. И Бомгю внимательно слушает их, никогда не уставая слышать его голос. Втайне он признается себе, что ему приятно разговаривать с Тэхеном, проводить с ним время, слышать его мелодичный голос, говорящий случайные вещи, быть с ним рядом, рядом. Днем встречи случаются реже, у Бомгю все еще есть своя жизнь и обязанности, от которых он не может просто так отказаться. Тэхен появляется в кофейне каждое утро четверга, каждый раз заказывая другой напиток из меню и расплачиваясь реальными деньгами, но он все равно вручает Бомгю обычную драхму, прося его оставить ее при себе и он хранит их все в деревянной коробке под кроватью, хранит их как реликвии, которыми они являются, дары от Бога, от его боже. В такие моменты нет времени на долгие разговоры, как обычно, просто болтовня, пока Бомгю обслуживает других клиентов. В последнее время Тэхен, кажется, полон решимости узнать кусочек за кусочком немного больше о том, кто такой Бомгю. — Ты любишь арахис? — Спрашивает Тэхен, пока Бомгю наполняет чашки и еще чашки эспрессо. Это напряженное утро, из тех, что заставляют Бомгю тяжело дышать, когда час пик подходит к концу. — Не совсем. Тэхен хмурится. — Что значит "не совсем"? — Это значит, что я ничего не имею против арахиса и тех, кто его любит, но я бы предпочел его не есть, — отвечает Бомгю, фыркая. — А теперь, ты можешь засыпать меня вопросами позже? — Он протягивает Тэхену свой холодный напиток и жестом просит его освободить место в очереди, которая становится все длиннее и с более нетерпеливыми и сердитыми лицами. — Ваш заказ — мой приказ, — кивает Тэхен, берет свою чашку и выходит из кафетерия с улыбкой на лице, сияющей, как сияющее солнце. Каждый понедельник днем он появляется в библиотеке. Тэхен знает, что Бомгю будет там, ожидая, когда его отвлекут, чтобы отвлечься от бумаг, которые начинают накапливаться из-за его неорганизованности. В прошлом он всегда делал свою работу ранним утром, в один из немногих моментов, когда у него были тишина и покой. Теперь эти моменты наполнены Тэхеном, созвездиями, историями, которые кажутся слишком причудливыми. Бомгю не жалуется, наоборот, он любит эти моменты, дорожит ими, проводит целый день в ожидании их. В его нынешнем распорядке дня понедельники используются для того, чтобы попытаться сделать как можно больше работы, прежде чем Тэхен подойдет и засыплет его вопросами. — Что ты любишь читать? — Спрашивает Тэхен, поднимая какую-то книжку, на который он не обращает ни малейшего внимания. На данный момент Тэхен берет книги только для того, чтобы иметь причину остаться, причину, которая не является Бомгю, причину, которую ему не нужно произносить вслух, но которую они оба знают. — Мне читаю любовные романы, — рассеянно отвечает Бомгю, заканчивая переписывать очередной абзац в свой блокнот. — Никогда не считал тебя любителем романтики. — Ну, я не любитель. — Так почему ты их тогда читаешь? — Мне нравится смеяться над клише, над нелепыми ситуациями, над тем, на что дураки идут ради любви, — отвечает Бомгю со смехом немного громче, чем следовало бы. Хакнюн быстро подает знак этим двоим, чтобы они заткнулись. Это уже третий раз, когда он делает это, третий раз, когда Бомгю сверкнул печальной улыбкой, но ни один из них не прекращает говорить, пока не приходит время уходить. В другое время Тэхен просто случайно появляется у ворот своей квартиры. Когда он появляется таким образом, Цербер всегда находится рядом с ним, взволнованно виляя хвостом, наблюдая, как Бомгю идет к ним. После того утра Бомгю взял за правило просить прощения у троих детей, обнимая Джейка почти несколько часов, пока двое других тоже не попросят обнять их. В общем, Бомгю чувствует себя третьим владельцем Цербера, вторым официально является Субин, который даже повздорил с ним за то, что он исчез с собакой, а не за то, что остался на всю ночь без предупреждения. Тэхен никогда не заходит в квартиру днем, не гуляет по парку или по улицам, он всегда полон вопросов, на которые Бомгю отвечает без колебаний. — Какие мелочи в жизни делают тебя счастливым? — Спрашивает Тэхен, они вдвоем сидят на траве в скейт-парке, который Бомгю подобрал перед уходом. Вдалеке Цербер бежит за перепуганными детьми — это забавный образ, он вызывает улыбку на его лице, сам того не осознавая. — Почему ты решил это спросить? — Спрашивает он, смеясь над тем, как Тэхен это сказал. Тэхен пожимает плечами. — Я прочитал это в одной из библиотечных книг. — Я говорил тебе не заходить в раздел самопомощи, это бурный путь. — Это не так уж плохо, мне интересно посмотреть, как смертные справляются с делами. — Ты очень странный, ты знаешь это? — Ты мне ответишь? — Правда в том, что я не знаю, что тебе ответить, — говорит Бомгю, его искренность распространяется вокруг них, как это всегда происходит, когда Тэхен рядом. Это почти похоже на то, что искренность Бога заразительна. — В этой жизни есть много вещей, которые делают меня счастливым. — Назови мне две вещи, — пытает Тэхен. — Для меня этого достаточно. Бомгю поднимает бровь. — В последнее время ты стал очень любопытным. — Если мы собираемся быть друзьями, разве мне не нужно узнать тебя получше? — Ну что ж... Мне нравится жить с Субином и чувствовать холодный ночной воздух на своем лице, — говорит Бомгю, плотно закрывая рот, чтобы не дать остальной части предложения вырваться на свободу. Мне нравится с тобой разговаривать. Мне нравится быть с тобой. Мне нравится смотреть в твои глаза и представлять, что в них есть тайные созвездия. Бомгю не хочет, чтобы эти слова в ближайшее время сорвались с его губ. Еще одна константа — огромная коллекция бумажных сердечек, которые он хранит в своем рюкзаке. Даже бессрочные отлучки, кажется, уменьшаются, то, что раньше длилось неделями, теперь можно пересчитать по пальцам. Тэхен уезжает не более чем на три дня, а когда возвращается, то всегда с новым бумажным сердечком для Бомгю. Некоторые из них сделаны из белых простыней, некоторые из цветных листочков, некоторые из газеты, а некоторые сделаны из салфеток. Хотя все они одинаковы, кажется, что каждый из них был сделан по-другому, с другой тщательностью, с другим чувством. Бомгю хранит их все в одном кармане своего рюкзака, где он хранит свою особую драхму, различные сердечки, составляющие компанию монете, которая раньше жила одна. Раньше он обычно хранил их в ящике своего стола, но однажды Субин нашел их и провел почти два дня, дразня Бомгю за то, что тот делал бумажные сердечки, как влюбленный подросток, он не сказал, что сердечки были подарком Тэхена, это секрет и только между ними двумя. — У меня есть кое-что для тебя, — говорит Тэхен. Он только что рассказал еще одну историю о созвездиях, за два часа до восхода солнца. Они всегда остаются до тех пор, чтобы Бомгю мог хоть немного поспать. Его кожаная куртка лежит у него на коленях, он достает из кармана еще одно бумажное сердечко. — Знаешь, у меня в рюкзаке больше нет места для хранения этого, — говорит Бомгю, наблюдая за металлической бумагой между пальцами Тэхена. Кажется, оно искрится, еще одно сердце, о котором Бомгю будет заботиться, как о своем собственном. — Тебе не обязательно носить их с собой, — говорит Тэхен, кладя сердце в ладонь Бомгю. — Ты можешь выбросить их, если хочешь. Они не настолько значительны. — Ни за что, — говорит Бомгю, обхватывая сердце рукой, защищая его от возможности когда-нибудь выбросить его, когда-нибудь выбросить любого из них. — Это всего лишь клочок бумаги. — Не для меня, — парирует Бомгю, отмечая, как глаза Тэхена, кажется, заискрились, услышав это. — Знаешь, Тэхен, ты больше не должен давать их мне, если это извинение. Это не твоя вина в том, что случилось в прошлом, это никогда не было твоей виной. Тэхен вздыхает. — Это больше не способ просить прощения, Бомгю. — Тогда что же это такое? — Это способ выразить мою благодарность, — отвечает Тэхен, уголки его губ подрагивают в улыбке. Бомгю хмурится. — За что? — За то, что продолжаешь ждать меня, даже если я никогда не сообщу тебе точную дату своего возвращения. В том, как Тэхен смотрит на него, есть нежность, от которой странное чувство в животе Бомгю начинает распространяться по всему телу. Бомгю улыбается, раскрывает ладонь и смотрит на сердце, которое, кажется, светится. Тэхен понятия не имеет, что Бомгю будет ждать его, даже если ему придется ждать месяцами, годами, столько, сколько потребуется, чтобы он вернулся. И даже несмотря на эти общие моменты, Бомгю все еще почти ничего не знает о Тэхене. О нем мало информации, и он не хочет заставлять Тэхена рассказывать ему что-то, он не хочет таким образом узнавать больше о другом. Между ними все еще существует тонкая, почти невидимая грань, и Бомгю пока не хочет ее пересекать. В те несколько часов, когда он лежит на подушки в попытках заснуть, он думает обо всех тайнах, которые окружают Тэхена, которые являются частью Тэхена. Бомгю не знает, в какие места он отправляется, когда исчезает, не знает, почему его сослали, не знает, кто его родители, не знает значения татуировок на его руках. То, что он действительно знает, — это то, чему он становится свидетелем в те часы, которые они проводят вместе. В головоломке, которой является Тэхен, у него есть только отдельные кусочки, кусочки, которые не образуют целостной картины о нем, только одна половина. Тэхену нравится смотреть на звезды, искать созвездия невооруженным глазом и вспоминать истории из прошлого, те, которые он не любит вспоминать, Бомгю быстро замечает и меняет тему. Он любит холодные напитки, чувствовать солнце на своей коже, когда надевает рубашки без рукавов, даже если после этого он чувствует слабость. Ему нравится смотреть шаблонные романтические фильмы, которые смотрит Субин, пытаясь понять своеобразное чувство, которое есть любовь. Ему нравится проводить время с Тэхеном, независимо от места и времени. На данный момент это единственные кусочки, которые имеют значение для Бомгю — единственные, которые он хотел бы иметь, даже если он никогда не сможет завершить эту головоломку. В воскресенье Бомгю просыпается от того, что одна из голов Цербера облизывает его лицо с таким удовольствием, что ему почти кажется, что он вот-вот станет завтраком этого существа. Одна из вещей, к которой он до сих пор не привык, даже за месяцы, проведенные вместе, — это то, что у каждого ребенка есть свой способ показать, как он им нравится. Джейку нравится лизать его при каждом удобном случае; Юна демонстрирует это долгим взглядом, темные светящиеся глаза молча говорят ему, как сильно они его ценят; В то время как Джей, не колеблясь, кусает пальцы Бомгю, или дергает за подол его рубашки, или за штанины брюк, и все это с нежностью, которая все еще застает Бомгю врасплох. Проявление любвт одинаково и для него, и для Субина, который получает немного больше привязанности за то, что гладит собаку и не причинял вреда Тэхену в прошлом. Пребывание Цербера в квартире почти рутинно; каждый раз, когда Тэхену нужно уйти, чтобы сделать то, что он делает, существо высаживается у дома Бомгю. Тэхен никогда не говорит о том, куда он едет или когда вернется, и Бомгю никогда не давит на него. Они оба понимают, что в какой-то момент он вернется, сколько бы времени это ни заняло. Теперь Бомгю больше не чувствует стеснения в груди, как раньше, все еще немного болит, но он знает, что Тэхен рано или поздно вернется. Прошло пять дней с тех пор, как он ушел, и Бомгю совершенно уверен, что он начинает входить в третью стадию тоски. Стадия, когда его начинает не так сильно волновать отсутствие его присутствия, но он все еще думает и продолжает представлять тот момент, когда он появится у ворот своей квартиры с сияющими глазами и сияющей улыбкой. Бомгю вздыхает, он понятия не имеет, почему так сильно скучает по Тэхену. Он не помнит, чтобы испытывал такие чувства к кому-либо из друзей раньше, ни когда Субин ездил с Чанмином в гости к его родственникам, ни когда Кай проводил каникулы в своем семейном доме на Гавайях, ни когда Енджун провел два месяца в США. Он ищет какое-то оправдание своим чувствам, но он не может думай о чем угодно, и он не хочет так много размышлять о причине всей этой тоски. День проходит спокойно, еще одно тихое воскресенье. Субин и Чанмин провели на диване большую часть дня, смотря очередной марыфон фильмов ужасов, который Субин ненавидит, но смотрит, чтобы сделать своего парня счастливым и иметь повод спрятать лицо на шее Чанмина, пока тот обнимает его. Это так по-домашнему, так романтично, так завидно, что Бомгю не смог пробыть в комнате и десяти минут, прежде чем решил пойти в свою комнату. Кроме того, он считает, что "Резня бензопилой" — ужасный фильм, который стоит смотреть, поедая кашеобразные хлопья. Бомгю проводит день в своей комнате, забыв рядом с собой тарелку с хлопьями, пока решает закончить последние задания, которые должен был сдать в пятницу, но нашел еще немного времени, чтобы лечь спать. Цербер занимает почти все место на кровати, но не в своей гигантской собачьей форме, как он обычно делает, когда Субин дома. В его постели двое детей в старой одежде и слегка призрачных формах. Джей что-то читает, а Джейк тихо дремлет рядом с ним. Бомгю сидит на холодном полу, Юна рядом с ним возится с карманом, полным бумажных сердечек, вытаскивает их одно за другим и смотрит на них, как будто это вещи из другого мира. Ему не хочется ругать ее за ерунду, она, наверное, видела, как Тэхен делает одно из этих сердечек. Солнце свободно проникает через окно, освещая все вокруг, освещая детей и сердечки на его рюкзаке, освещая Бомгю и заставляя его наслаждаться теплом. Он заканчивает печатать свой анализ кубизма в ноутбуке Субина, еще одной чужой вещи, которую Бомгю почти превратил в свою собственную. — Бомгю, что это за штуки? — Спрашивает Юна, указывая на все сердечки, которые она достала из старого рюкзака. — Это бумажные сердечки, — отвечает Бомгю, все еще сосредоточенный на работе, открытой в ноутбуке, едва замечая девушку. — Я это ясно вижу, — фыркает она, беря в руки сердце, сделанное из красной бумаги. — Почему Мелиноя дает тебе их? — Понятия не имею, — говорит он, и звук его пальцев, постукивающих по клавиатуре, когда он печатает, является одним из единственных звуков в комнате, кроме его собственного дыхания. — Это какой-то обычай смертных? — Я не знал, что ты такая любопытная, — замечает Бомгю, собираясь начать печатать последний абзац. — Любопытство — вот что стало причиной моей смерти, — шепчет она, ее глаза идеально анализируют сложенное сердце. — Знаешь, давай не будем углубляться в эту тему. Никаких болезненных штучек сегодня, — говорит Бомгю с гримасой. — Я понятия не имею, является ли это обычаем смертных. Тэхен слышал, как кто-то сказал, что подарить это кому-то означает благодарность. Юна хмурится. — Благодарность за что? — За то, что забочусь о вас. За то, что я всегда его дожидаюсь, когда он уходит, ну что-то в этом роде, — говорит Бомгю, стараясь казаться беспечным. Юна кивает, сохраняя молчание, ее пальцы теребят бумажное сердечко. Бомгю снова обращает свое внимание на то, что ему нужно написать, он не может дождаться, когда закончит эту последнюю часть работы, чтобы провести остаток дня, абсолютно ничего не делая. Бомгю скучает по ничегонеделанию, проводя время, просто уставившись в потолок, думая и размышляя о вещах. В последнее время он избегает думать, насколько это возможно. Все его мысли заняты Тэхеном, и он не хочет видеть в этом слишком много. Он не хочет, чтобы отношения с Тэхеном закончились так же, как они закончились с Рюджином, даже если они сейчас разговаривают друг с другом, дружба, возобновленная растяжением лодыжки. — Бомгю, ты когда-нибудь раскрывал какое-нибудь из этих сердец? — Резко спрашивает Юна, привлекая его внимание. — Нет, — он качает головой, глядя на раскрытое сердце в руке Юны. — Должен ли я? — Я думаю, тебе следует, — отвечает она с улыбкой, беря сердечко из стопки и кладя его на клавиатуру ноутбука. Бомгю никогда не думал о том, чтобы разложить, во-первых, из-за страха испортить подарок, который кажется таким хрупким, во-вторых, из-за того, что не знал, как его снова сложить, и из-за того, что видел разочарованное лицо Тэхена, узнавшего, что он испортил подарок. Все дело в вероятности того, что он разрушит то, что дал ему Тэхен, что Тэхен потратил время из своей огромной вечности, чтобы сделать для него. В какой-то момент они перестали быть просто бумагой, сложенной в какую-то форму, они начали превращаться в вещи, которыми дорожит Бомгю. Тем не менее, он решает прислушаться к девушке рядом с ним и берет металлическое сердце, которое было одним из последних, которые Тэхен вручил ему. Раскрыть это так легко, что Бомгю удивляется, как это желание никогда раньше не приходило ему в голову или, может быть, приходило, но страх все испортить заставил его замолчать. Постепенно сердце превращается в обычный листок бумаги, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что Тэхен выбрал не просто листок бумаги. Там что-то написано, сообщение, которое Бомгю никогда не увидит до этого момента. — Поэзия? — Говорит Бомгю, с удивлением узнав написанный там стих. Не просто какой-то стих, не стих, который, кажется, не имеет никакого смысла, не что-то выбранное наугад. Оскара Уайльда Бомгю может узнать, не читая его дважды. Его губы беззвучно шевелятся, повторяя слова, написанные почерком, который может принадлежать только Тэхену — убористым почерком, почерком, который выглядит так же идеально, как и все, что он делает. " Иначе было бы лучше, если бы мы расстались и пошли, Ты к каким-нибудь губам с более сладкой мелодией, А я лелею бесплодную память О нецелованных поцелуях и песнях, которые никогда не были спеты. Такой болезненный, такой меланхоличный, такой Тэхен. — Так вот для чего Тэхен купил все эти книги, — комментирует Джей, но не отрывает взгляда от книги, которую он позаимствовал. — Книги? Какие книги? — Спрашивает Бомгю, его взгляд переходит на все остальные сердечки на рюкзаке. Неужели на всех них написаны стихи? Это все сообщения, которые Бомгю должен был видеть раньше? Неужели все они полны слов, которые Тэхен не произносит вслух? — Сборники стихов, — отвечает Джей, закатывая глаза. — Он сидит до рассвета, читая их, бормоча про себя написанные слова. Я думаю, он искал лучших из них, чтобы написать на этих бумагах. Бомгю чувствует, как его сердце бьется в горле, его руки действуют быстрее, чем голова, собирая горсть сердечек и кладя их на клавиатуру. Его работа только что была отложена в сторону, что-то, что может подождать до другого момента. В данный момент у Бомгю есть кое-что гораздо более важное, с чем он никогда не мог себе представить, что столкнется. Он раскрывает каждое из сердец, и вот оно, еще больше слов, которые он должен был увидеть давным-давно. Уитмен, Браунинг, Йейтс, Шекспир, Неруда. Знаменитые стихи, стихи, которые Бомгю знает по выполнению заданий за деньги в школьные годы. Стихи, которые он раньше читал и находил слишком слякотными, но которые сейчас являются самой романтичной вещью, которую он когда-либо читал. Он почти может представить, как Тэхен читает эти стихи своим успокаивающим, успокаивающим голосом, выбирает свои любимые и записывает их, декламируя их про себя. И в то же время он не может представить причину, по которой Тэхен мог бы это сделать. Это что-то платоническое? Это что-то еще? Есть ли что-то, чего Бомгю не видит? Или он видит слишком много? — Он действительно похож на хозяина, - бормочет Юна, привлекая внимание Бомгю, который провел несколько прекрасных минут, погрузившись в свои мысли. — Хозяина? — Спрашивает Бомгю, глядя на последнюю строчку, написанную на бумаге, которую он держит в руке. Это обещает свет, как осторожное раздевание любви. Он притворяется, что не видит слова "любовь". Юна кивает. — Да, отец Мелинои. — Отец Тэхена? — Спрашивает Бомгю, сбитый с толку. — Подожди, ты не знаешь, кто отец Мелинои? — Говорит Юна, выгибая бровь от удивления. Бомгю имитирует выражение лица Юны, когда смотрит на нее. — Должен ли я знать? — Конечно! — Восклицает она слегка обиженным тоном. — Мы были бы ничем без хозяина. Это царство стало бы катастрофой, если бы он не контролировал тех, кто уже ушел, если бы он не держал их в Подземном Мире. — Не пойми меня неправильно, Юна, но в наши дни не очень часто спрашивают, кто твой отец, — комментирует Бомгю, его руки беспокойно двигаются. — Если только ты не полицейский. — Бомгю, разве ты не знаешь историю Мелинои? — Я поверил в него некоторое время назад, неужели ты действительно думаешь, что я стал бы искать информацию о Боге, который кажется фальшивым? — Бомгю спорит, чувствуя раздражение от этого разговора. Его разум продолжает думать о стихах внутри бумажных сердечек, у него не хватает терпения для разговора, который, кажется, идет по кругу. — Бомгю, Мелиноя — сын повелителя Аида, — как ни в чем не бывало говорит Юна. Слегка перегруженному разуму Бомгю требуется несколько секунд, чтобы обработать информацию. На несколько секунд все становится пустым, его тело реагирует почти автоматически. Широко раскрыв глаза, он осторожно кладет ноутбук рядом с собой вместе со всеми развернутыми сердечками. Юна продолжает пялиться на него, находя реакцию Бомгю несколько странной. За время, проведенное вместе, Бомгю узнал, что Подземный мир полон Богов, которые там родились, некоторые из них сосуществуют с Аидом, некоторые из них не должны быть там. Одно дело думать о том, что Тэхен — сын какого-то второстепенного бога, обитающего в Подземном мире, и совсем другое — знать, что он сын Аида. Не просто какой-то Бог, не Бог, которого никто не знает. Тэхен — сын одного из большой тройки, Тэхен — не какой-то неизвестный второстепенный бог. — Аид? — Бомгю нервно смеется, надеясь, что Юна шутит, надеясь, что она будет смеяться в любую секунду. Когда девушка продолжает так же пристально смотреть на него, его смех тут же стихает. — Аид? Тот бог? — Да, Бомгю. Владыка Аид, Бог мертвых и Подземного мира. Гадес — Бог мертвых и повелитель всего Подземного мира. Бог, которого все боялись, который в древние времена вызывал кошмары у детей, который заставлял отступать самых храбрых воинов. Тот, кто никогда не покидал своего царства, кто властвовал и выбирал пытки душ, кто выбирал тех, кто заслуживал жизни в раю. Тэхен — сын того, кого в историях считают отвратительным, отпрыск одного из Большой Тройки. Бомгю чувствует, как все вокруг него кружится, как будто он привязан к карусели, которая продолжает вращаться. Юна продолжает пристально смотреть на него, и этот взгляд беспокоит его, как зуд. — Почему он никогда не говорил мне, — бормочет Бомгю, мысль, высказанная вслух. — Мелиноя боится быть такой же, как его отец, превращаясь в то, чего он больше всего боится, — отвечает Джей. Бомгю подумал, что тот заснул, но, судя по звуку его голоса, Джей действительно проснулся и с нетерпением слушал весь его разговор с Юной. Книга закрывает его лицо, но Бомгю не нужно это видеть, чтобы понять, что у него, возможно, все та же старая скука на лице. — Аид действительно такой плохой парень? — Спрашивает он, задаваясь вопросом, должен ли он был задать этот вопрос в первую очередь. Эти двое не являются душами, блуждающими по Подземному миру благодаря Аиду, разве это сделало бы их ответ полным благодарности Богу? — У хозяина... трудный характер. С ним нелегко иметь дело, даже в его хорошие дни, — осторожно отвечает Юна, бросая зеленое сердечко обратно в стопку. — Лорд Аид никогда не знал, как проявлять привязанность к кому-либо. Бомгю хмурится. — Разве он не был влюблен в Богиню? — Любить кого-то — это совсем не то же самое, что проявлять это чувство. — На этот раз отвечает Джей. — Мелиноя боится не знать, как это показать, боится стать похожим на нашего хозяира. Поступая с тем, о ком он заботится, так же, как хозяин поступил со своей любовью. Бомгю сразу вспоминает то раннее утро, которое они провели вместе на балконе Рюджин, и их долгий разговор. В том, как Тэхен казался осторожным, когда говорил о чувствах, о том, как их показать, о том, как он говорил о любви. Теперь Бомгю понимает одну из причин, по которой Тэхен не мог понять хотя бы треть любви. Его отец не из тех, кто проявляет нежность, не из тех, кто так открыто демонстрирует подобные вещи. Поэтому Тэхен вырос в среде, где любовь была чем-то отгороженным, чем-то, что никто, кроме тебя, не должен знать и видеть. — Вы, ребята, знаете, почему его выгнали из Преступного мира? — Спрашивает Бомгю, пользуясь лазейкой в том, что хотя бы один из его вопросов вычеркнут из списка. Его взгляд перемещается между лицами Юны и Джея, все еще закрытыми книгой. Юна отворачивается, ее рот сжат в прямую линию, что явно означает, что на сегодня она больше ничего не скажет. — Это не тот вопрос, который ты должен задавать нам, — отвечает Джей, откладывая книгу. На его лице нет ни скуки, ни гнева из-за вопроса, заданного Бомгю. Есть меланхолия, что-то напоминающее сожаление, сожаление при мысли о том, почему Тэхена исключили, сожаление при мысли о том, как сильно он заботится о простом смертном, сожаление при мысли о том, что произойдет в будущем. Бомгю сглатывает. — Мне очень жаль, я просто— — Мелиное нужен кто-то, Бомгю, — продолжает Джей, не заботясь о том, что он кого-то прервал. — Возможно, ты этого не видишь, но он из тех, кто держит вещи внутри себя. И я говорю не о секретах, я говорю о его чувствах. Он вырос с мыслью, что ему нужно держать все только при себе, что его некому выслушать, что разговоры были ошибкой. Я уверен, что ты лучший человек, который может его выслушать, не заставляй меня думать, что я ошибаюсь. Бомгю смотрит на бумагу в своих руках, слова Джея стучат в его голове, пока у него не начинает болеть голова. Он понятия не имеет, откуда взялся этот стих, он даже не знает, настоящая ли это поэзия, но он не может перестать смотреть на несколько написанных слов. Я бы впал в немилость, Просто чтобы прикоснуться к твоему лицу. Тэхен возвращается пасмурным днем в понедельник, появляясь перед библиотекой как раз в тот момент, когда Бомгю уходит. Даже в такую вялую погоду Тэхен, кажется, светится, его кожа, кажется, сделана из чистого золота, блестит в свете, который, казалось, исходил непосредственно от него. Его волосы больше не выглядят такими матовыми, как в другое время, рыжий оттенок более сильный, чем прежний, выцветший. На нем та же одежда, что и всегда, за исключением кожаной куртки, которую Бомгю нигде не видит. Он уже некоторое время думает о красоте Тэхена, это не то, что он мог бы игнорировать, даже если бы захотел. Бомгю не из тех людей, которые унижают себя, когда видят красивого человека, у него достаточно любви к себе, чтобы посмотреть в зеркало и увидеть, что он намного красивее, чем большинство парней, которых он видит на вечеринках. Но когда дело доходит до Тэхена, нет никакого способа сравниться с ним, нет никакого способа быть выше его. В человеческом плане Тэхен даже превосходит стандарты, сам Енджун сказал в один из вечеров в кафетерии, что Тэхен далеко не в лиге Бомгю, да и вообще, если честно, далеко не в лиге кого бы то ни было. Выражаясь божественным языком, срок жизни Тэхена истек. В какой-то момент Бомгю станет всего лишь воспоминанием, которое пески времени унесут в вечность Тэхена. В общечеловеческих терминах Тэхен слишком недосягаем, во всех смыслах. Даже со всеми этими признаками, даже с тем, что Бомгю знает обо всем этом, Тэхен по-прежнему остается единственным, о чем его разум настаивает думать, когда есть время. Прежде чем лечь спать, он думает о Тэхене. Он помнит неважные разговоры, он помнит его спокойный голос, он помнит его яркую улыбку и завораживающие глаза, он даже рискует управлять мыслью о поцелуе, который произошел на вечеринке, но он решает выпрыгнуть из корабля, когда мысль начинает превращаться в желание, чтобы его снова поцеловали. Правда в том, что Бомгю пристрастился думать о Тэхене, как будто никогда не бывает достаточно подумать о нем всего несколько минут. Это первый раз, когда он вспоминает поцелуй, которым он случайно обменялся с кем-то, это первый раз, когда он ловит себя на том, что так много думает о ком-то. Он знает, что это отличается от других случаев, когда ему кто-то нравился, он знает, что есть что-то другое между тем, как он думал о Рюджин и многих других, по сравнению с тем, как он думает о Тэхене. Это заставляет его задуматься о чем-то, что он хранит в самой темной и глубокой части своего сознания. Что-то внутри него, кажется, говорит ему, что ему нравится Тэхен, кажется, кричит во всю глотку то, что он предпочитает делать вид, что не слушает. Для него естественно впадать в отрицание, естественно притворяться, что чувств, которые медленно расцветают внутри него, цветка, на распускание которого уходят месяцы, не существует. Когда Бомгю ловит себя на том, что слишком много думает об этом, он крепко закрывает глаза и притворяется перед самим собой, что спит, пытается обмануть себя, как будто его тело не знает всей правды. — Где ты был все это время? — Это первое, что говорит Бомгю, завуалированное приветствие. Они редко приветствуют друг друга приветствием, когда встречаются, для этого нет причин. Бомгю доволен возвращением Тэхена, с его губ слетает краткая фраза "У меня есть кое-что для тебя", сияющая улыбка и покачивание головой. В то время как Тэхен рад получить подобное обвинение, это признак того, что он все еще заботится о нем достаточно, чтобы задавать ему вопросы. Это странно, если смотреть со стороны, но в дружбе, состоящей из нетрадиционных моментов и встреч, это, кажется, идеально подходит для них. Тэхен поднимает бровь. — Ты беспокоился обо мне все это время? — Нет, ты Бог. Я уверен, ты справишься сам, — хихикает Бомгю, придвигаясь ближе к Тэхену, наблюдая, как на его губах медленно появляется улыбка. — Но я признаю, что немного скучал по тебе. На губах Тэхена сияет улыбка, освещая все вокруг, солнце пробивается сквозь тяжелые, серые облака в небе. Бомгю мгновенно улыбается, это слишком заразительно для него, чтобы не начать подражать. Они бесцельно идут бок о бок, просто бесшумно ступая по тротуарам и уворачиваясь от людей. Бомгю не хочет возвращаться в свою квартиру в ближайшее время, так же как он не хочет идти туда, куда Тэхен не может пойти, когда Тэхена нет рядом. Он не лгал, когда сказал, что скучал по нему, его мысли из предыдущих дней являются доказательством этого. Бомгю привязывается постепенно и за одну ночь, не имея времени, чтобы остановить это. — Я тоже скучал по тебе, Бомгю, - говорит Тэхен, пока они ждут светофор. — Место, где я был, только заставило меня думать о тебе еще больше. Его искренность — это то, к чему Бомгю привык за месяцы их совместной жизни. Нетрудно заметить, что Тэхен не способен откровенно лгать, как это делает большинство людей, как будто что-то внутри него мешает ему быть не до конца искренним. Тем не менее, Бомгю не может не быть застигнут врасплох уверенностью и искренностью в его словах. Если Тэхен что-то чувствует или думает, он редко стесняется сказать это. Светофор горит зелёным, и они переходят улицу к еще одному тротуару. Бомгю понятия не имеет, куда они идут, и Тэхен тоже, но они продолжают идти. Теперь, когда Тэхен здесь, он чувствует, что должен прокомментировать открытие, которое он сделал несколько дней назад, — открытие о том, что он сын Аида. Бомгю не уверен, как говорить об этом, в конце концов, если Тэхен никогда не комментировал это, то на то была причина. И даже если Юна рассказала ему эту информацию добровольно, он все равно не может не чувствовать себя виноватым за то, что узнал. Что-то подсказывает ему, что он не должен этого знать, чувство вины, которое разъедает его после того, как его любопытство удовлетворено, слишком тяжело для его тела. Он тщательно обдумывает свои слова, выбирая наилучший подход к теме. — Тэхен, Цербер рассказал мне кое-что о тебе. — Эти трое слишком сплетничают, всегда слишком много болтают, когда у них есть шанс и кто-то готов их выслушать, — фыркает Тэхен, качая головой. — Что они сказали тебе на этот раз? Бомгю колеблется, он не хочет, чтобы у троих были неприятности из-за его любопытства. Но он уже здесь, он уже сделал первый шаг, и теперь пути назад нет. Он закусывает губу, глядя на проезжающие мимо машины вместо того, чтобы смотреть на Тэхена. — Это правда, что Гадес — твой отец? Он слышит, как Тэхен взвизгивает, его шаги резко останавливаются, но так грациозно, что кажется, что он двигался не так быстро. Бомгю тоже останавливается, задерживает дыхание, слегка останавливаясь перед Тэхеном. Он видит, как на его лице появляется мрачное выражение, выражение человека, погруженного в себя. В этот момент Бомгю уверен, что он пересек ту крошечную, крошечную, почти несуществующую черту, которая существовала между ними — ту самую черту, которую он сказал, что не пересечет. Бомгю позволил своему любопытству говорить громче, и теперь ему придется терпеть, какой бы ни была вспышка Тэхена. — Прежде чем ты что-нибудь сделаешь, знай, что это я их попросил, — быстро говорит Бомгю, отчаянно жестикулируя. — Мне было любопытно, и все закончилось тем, что— — Да, Бомгю, — перебивает Тэхен. Его глаза устремлены на него, но он, кажется, смотрит на что-то далеко за его пределами, на что-то, что не обязательно является Бомгю. — Аид — мой отец. Бомгю прикусывает нижнюю губу. — Почему ты никогда не говорил мне? — Я не думаю, что начать нашу дружбу, сказав, что я сын Бога мертвых, — хорошая идея, — отвечает Тэхен, морщась. Это не больно, но, кажется, хорошо показывает его дискомфорт. — Ты буквально начал нашу дружбу, сказав, что ты Бог призраков, — указывает Бомгю, колеблясь, прежде чем медленно покинуть свое тело. — Это не значит, что разговор о твоем отце что-то изменит. — У моего отца есть репутация, Бомгю. Та, которая ни в малейшей степени не приятна, ни в малейшей степени не обожаема среди смертных, — говорит Тэхен, горечь портит сладкий голос, который так любит Бомгю. — Меня не волнует репутация твоего отца. Тэхен вздыхает. — Я не хотел, чтобы ты сразу судил обо мне. — Это звучит как шепот, скрытая просьба. — Ты думаешь, я такой человек? — Говорит Бомгю, притворяясь оскорбленным. — Нет, я бы никогда так о тебе не подумал, — отвечает Тэхен, отворачивая лицо. — Но у каждого есть склонность судить по тому, что делают его родители. Это естественная реакция любого существа. Бомгю протягивает руку, поднимая ладонь над плечом Тэхена. Ему нужно только медленно опустить ее, чтобы прикоснуться, но он этого не делает. У него не хватает смелости; он знает, что прикосновение на этот раз не будет бессмысленным, как в ту ночь на балконе. Бомгю прижимает руку к телу, сожаление начинает вызывать покалывание в руке в отместку. — Тэхен, мы больше не в старые времена. Никого здесь не волнует, кто твой отец, что он сделал, — говорит Бомгю, надеясь, что его слова принесут какое-то утешение, вернут блеск в глазах Тэхена. — Мне все равно, что сделал твой отец, мне все равно, какой он Бог или какая у него репутация. Важен ты, важно то, что ты делаешь и делал для меня. Это звучит как признание, одно из нескольких, которые Бомгю, должно быть, сделал со временем, сам того не замечая, потому что это слова, которые кажется правильным сказать — слова, которые не хотят жить только в его голове, только на кончике его языка. Тэхен смотрит на него, на этот раз действительно смотрит на него. Его глаза больше не потеряны, но они также не приносят Бомгю обычного ощущения. Это прогресс, но Бомгю хочет не просто одну половину, он хочет все. — Ты занят? — Спрашивает Тэхен, его руки сжимаются и разжимаются по бокам тела. Он выглядит... встревоженным? Бомгю понятия не имеет, почему он такой. — Сегодня понедельник, я ничего не делаю по понедельникам, забыл? — Бомгю отвечает как ни в чем не бывало. — Я знаю, но ты собираешься что-нибудь сделать прямо сейчас? — Нет, а что? — Есть кое-что, что я хочу тебе показать. Тэхен не ждет словесного подтверждения, он знает, что оно ему не нужно, по тому, как Бомгю, кажется, молча зовет его. Он подходит ближе, и, кажется, проходит целая вечность, прежде чем он сталкивается с Бомгю. Он кладет руку на плечо Бомгю, который замечает туман, который, кажется, исходит от тела Тэхена, покрывая их обоих. Это заставляет Бомгю вспомнить первый раз, когда их пути пересеклись, когда Бог телепортировал его в тот лес. Это воспоминание, которое, как он думал, он забыл, оживает, когда он чувствует прикосновение руки Тэхена к нему. Он наблюдает, как все вокруг них начинает медленно исчезать, сменяясь темнотой и серебристым свечением тела Тэхена. Когда туман рассеивается, все вокруг становится слишком темным, чтобы Бомго́ю мог разглядеть что-либо, кроме всплеска света в кромешной тьме. Желтоватая лампочка рядом с разрушающимся фонтаном, который он быстро узнает. Это то же самое место, куда Тэхен привел его в их первую встречу, когда Бомгю впервые усомнился в его психическом здоровье по почти очевидным причинам. Ночью это место выглядит еще более пугающим, пейзаж, забытый человечеством, сцена, взятая из фильма ужасов. Бомгю помнит высокие деревья, разбитые камни и мертвые, сухие растения, которые издают шум, когда вы наступаете на них — даже несмотря на то, что он не может видеть, он знает, что все осталось по-прежнему. Это совершенно безжизненное место, призрак того, что когда-то было прекрасной поляной. В небе он видит тысячи звезд, которые, кажется, сияют очень близко к Земле, он мог бы почти дотронуться до них, если бы протянул руки. Он может видеть все созвездия, о которых ему рассказывал Тэхен, он почти видит, как звезды движутся и оживляют изображения. Это место кажется ненастоящим. — Где мы находимся? — Спрашивает Бомгю, затаив дыхание, глядя на звездное небо. Тэхен начинает идти к лампе, пересекая небольшую тропинку уверенными шагами в темноте. Бомгю подходит близко, так близко к телу другого, что это можно расценить как вторжение в личное пространство. Он не боится, но внутри него есть определенное опасение заблудиться в темноте леса, не знать, куда идти, оказаться во власти кого-то другого, решившего спасти его. Они вдвоем идут к фонтану, Тэхен садится на сухую траву вокруг него. Вблизи он выглядит еще более разрушенным, большие трещины заполнены слизью и мертвыми сорняками, запутавшимися вокруг него. Бомгю садится лицом к Тэхену, он чувствует что-то странное в том, что он здесь, как будто ему здесь не место. — Это было любимое место моей матери в этом королевстве, — говорит Тэхен, глядя на фонтан с грустной улыбкой, улыбкой, когда вспоминаешь воспоминания, которые раньше были сладкими, но оказались горькими, даже не осознавая этого. — Раньше она жила в доме в лесу неподалеку отсюда, часами сидела у этого фонтана в те несколько месяцев, когда могла покинуть Подземный мир. Это были самые счастливые месяцы в ее жизни. — Разве твоя мать не жила в Подземном мире? — Моя мать была зачата и воспитана в этом царстве. Она родилась с солнцем, сияющим на ее коже, и живой травой, касающейся ее лица. Цветы всех видов поворачивались, чтобы увидеть ее, посмотреть, как она превращается в Богиню, которой поклоняются все. — Тэхен только говорит, положив одну руку на разрушенный фонтан, а его взгляд погружен в воспоминания. Бомгю просто наблюдает, в том, как он говорит об этой женщине, есть нежность. — У нее не было идеальной жизни, но она была близка к этому. И все изменилось, когда Аид влюбился в нее, когда он решил, что она будет отвечать за его сердце. Нежность быстро исчезает из его голоса, уступая место горечи. Это все равно что наблюдать, как прекрасный цветок начинает увядать в мгновение ока. — Аид забрал ее в Подземный мир, так как он не мог жить в мире смертных, не ослабев в конце концов. Однако моя мать тоже не могла долго оставаться в Подземном Мире. Ее природа ослабла, она понемногу умирала с каждым днем, который оставалась там. Они не были рождены, чтобы быть вместе, но мой отец был так влюблен, что не мог отпустить ее навсегда. Между ними была заключена сделка, она проведет шесть месяцев в царстве смертных, в своем царстве, в царстве, которое принесло ей счастье; и шесть месяцев в Подземном мире, в царстве, которое ослабило ее, в царстве, которое убило ее. Реальность, наконец, доходит до него после того, как он услышал слова Тэхена, все проясняется в его голове, кусочки, наконец, появляются в большой головоломке. Тэхен не только сын могущественного и внушительного бога, такого как Аид, он также сын одной из самых важных богинь древности. Тэхен — сын Персефоны и Аида, одной из самых известных и противоречивых пар в истории Древней Греции. Бомгю удивляется, почему он никогда не думал об этом, никогда не собирал краткую информацию и не искал ответы в Интернете или не спрашивал Чанмина, знает ли он историю Бога Мелиноя. На самом деле, он точно знает, почему не сделал ни того, ни другого. Правда в том, что Бомгю надеялся, что Тэхен расскажет ему об этом, что он доверит эту часть себя Бомгю, что он найдет Бомгю достойным того, чтобы узнать его полностью. — Ты сын Персефоны, — шепчет Бомгю, как себе, так и Тэхену. — Да, Бомгю, — горько смеется Тэхен. — Я — соединение весны и смерти. О возрождении и разрушении. Рожденный от ее ненависти и его любви, которых, казалось, было достаточно, чтобы зачать меня. Они были двумя разными полюсами, двумя вещами, которые никогда не должны быть вместе. Мне нравится думать, что я являюсь балансом между ними, даже если моя сестра намного лучше меня в этом. Бомгю прикусывает губу. — Тэхен, я не знал. — Как ты мог знать? Наверное, я отчасти благодарен тебе за твое неверие и за то, что ты мало знаешь о греческой мифологии, — комментирует Тэхен, беря в руку сухой лист и держа его осторожно, чтобы не превратить в пыль. Тэхен не хочет быть разрушением, не хочет быть смертью, не хочет быть похожим на своего отца. — Это дало мне достаточно времени, чтобы ты узнал меня, не зная, что я принес с собой из прошлого. — Тэхен, я уже сказал, мне все равно, что сделал твой отец. — Но ты не сможешь игнорировать то, что я сделал, — говорит Тэхен, роняя быстро падающий лист рядом с собой. Бомгю собирается ответить, что ему все равно и ему действительно все равно, его никогда не будет волновать, что Тэхен делал в прошлом. Что важно, так это настоящее, а сейчас Тэхен ближе всего к совершенству, чем знает Бомгю. — Когда я исчезаю на долгое время, когда мои обязательства выполнены, это то место, куда я прихожу. Вот тут-то я и ловлю себя на том, что прихожу, даже если знаю, что ее здесь больше нет. Бомгю видит причину, по которой он часто приезжал сюда, и не только из-за привязанности к тому факту, что это было любимое место его матери. Он представляет себе, каким было это место до того, как его разрушили, до того, как все стало меланхоличным, пустым, забытым. Он представляет себе мягкую зеленую траву, всевозможные цветы вокруг фонтана, животных, приходящих и набирающих воду, гранитный фонтан, такой блестящий, что кажется, будто его сделали совсем недавно. Он может представить, как солнце освещает кожу Тэхена так, как ему нравится, он может представить, как он лежит под звездами и смотрит на созвездия. Это прекрасная сцена, и он хотел бы, чтобы эта сцена была реальной. — Зачем ты привел меня сюда? — Спрашивает Бомгю. Такое ощущение, что это слишком личное место, секрет, который должен принадлежать Тэхену и только ему — секрет, который, как чувствует Бомгю, он узнал тайным путем. — Ты никогда не спрашиваешь меня, куда я иду, — говорит Тэхен, пожимая плечами. — Я подумал, что ты захочешь узнать, увидеть своими глазами. — Это не мое дело спрашивать об этой части твоей жизни, знать о том, что ты не хочешь мне рассказывать, — говорит Бомгю, глядя вниз на сухую траву. — Но я благодарю тебя. За то, что привел меня сюда, за то, что позволил мне увидеть, за то, что дал мне знать. — За то, что так много рассказал мне о тебе, даже если я не заслуживаю знать, — думает Бомгю, но слова так и не слетают с его губ. — Мне нравится посещать это место всякий раз, когда у меня есть время. Это может показаться глупым, но я чувствую, что она все еще здесь, со мной, — продолжает Тэхен, закрывая глаза и откидывая голову назад. — Помнишь, я сказал, что она может очень хорошо притворяться, что любит меня? К сожалению, я верил в это так долго, что удивляюсь, как я мог быть таким глупым. В самом начале, до того, как ненависть полностью завладела ее сердцем и убила ее, она приводила сюда меня и мою сестру. Она рассказывала нам о том, какой была ее жизнь до Аида, и она казалась такой веселой, когда рассказывала о том, когда мы были здесь. Солнце, казалось, всегда светило ярче, цветы, казалось, тоже прислушивались к ее словам. Всякий раз, когда мы возвращались в Подземный Мир, мое сердце разбивалось на тысячу кусочков, когда я видел ее такой грустной. — Почему бы Гадесу не отпустить ее навсегда, если бы он знал, что она его не любит? Если бы он знал, что она так сильно страдает? Если бы он знал, что она умирает? — Потому что он любил ее, — отвечает Тэхен, и в его голосе такая душераздирающая боль, что Бомгю чувствует это в своей груди. — Мой отец любит ее так, как я никогда не пойму. Он любит ее, даже если показывает это самым худшим из возможных способов. Не пойми меня неправильно, я не защищаю его выбор и действия. Он всегда ошибался, его никогда не интересовало, что она чувствует, он никогда не хотел видеть в ней существо, которое обязано защищать его сердце, любить его в ответ. Но он любил ее, он все еще любит ее. Бомгю фыркает. — Это ничего не оправдывает. Любовь — это не вещь, созданная одним человеком, она не создана из эгоизма. — Боги чувствуют многое, или они не чувствуют абсолютно ничего, Бомгю, — вздыхает Тэхен, открывая глаза в направлении звезд. — Мой отец много чувствовал, в то время как моя мать ничего не чувствовала. И это привело к гибели их обоих, по-разному. — Это нездорово, — размышляет Бомгю вслух. — Так себя чувствовать, так себя вести. — Я не могу сказать, я не понимаю любовь по-другому. То, что он чувствовал, — это единственное, что я понял за все свое существование как любовь. Бомгю чувствует желание сказать, что любовь не такая, что так не должно быть, но он также не может сказать, какой должна быть любовь. Любовь у каждого человека разная, вот что Рюджин сказала ему той ночью в ее квартире. Если любовь у каждого человека разная, имел ли Аид право так любить? Был ли эгоизм частью его любви? Бомгю не может представить, что может любить кого-то таким образом. Он представляет любовь как нечто неожиданное, что-то, что приходит и не уходит, что-то, что остается; в его голове, в его сердце, в его теле. В его голове любовь - это появление Тэхена в его жизни. — Тэхен, что случилось с этим местом? — Спрашивает он, указывая на лес. Меняя тему разговора, как в его голове, так и в разговоре между ними. Он больше не хочет думать о любви и Тэхене в одном предложении, он не хочет думать, что любовь и Тэхен, похоже, связаны в его восприятии. Тэхен с сожалением вздыхает и поворачивается, чтобы посмотреть на мрачный лес. — Все начало вызывать отвращение, превращаясь в зеркало того, что чувствовала моя мать. Ее ненависть начала разъедать ее сердце, став настолько сильной, что начала влиять на все, к чему она прикасалась. Весна становилась синонимом разрушения, а не красоты и возрождения. В конце концов, все умерло вместе с ней. — Умерло? — Моя мать умерла, Бомгю, — отвечает он со свойственным ему спокойствием. В его голосе нет никаких эмоций; он настолько апатичен, что это начинает причинять боль. Бомгю не нравится видеть Тэхена таким, он не хочет когда-либо видеть его таким снова. — Это было давно, но похоже, что это произошло вчера. Это воспоминание, которое остается запечатленным в моей голове, на моей коже. Бомгю хмурится. — Твоей коже? — Татуировки, которые ты видишь, это не просто татуировки. Это следы действий, которые я совершал на протяжении всего своего существования, испытания, которые Боги сочли необходимым оставить на мне в качестве доказательства того, что я сделал, — объясняет Тэхен, неопределенно указывая на свои руки. — Зевс пометил Золотое Руно, Посейдон пометил цепи, которыми была заточена Андромеда, Аполлон пометил лодку аргонавтов. И Гадес... отметил момент, когда я разбил его бессмертное сердце. — Что ты сделал? — Спрашивает Бомгю нерешительным шепотом. — Это было именно в этом месте, возле этого фонтана, я сидел на том же месте, где и ты, — начинает Тэхен, его рука нежно лежит на фонтане. — Персефона была сыта по горло той жизнью, которая у нее была, ненависть уже разрушила ее сердце, поглотила все, что было в ней доброго. Цветы больше не цвели, растения больше не жили дольше нескольких часов, в этом месте больше не было ничего живого. Все, что когда-то было моей матерью, медленно исчезало, становясь чем-то неузнаваемым, чем-то, что разбивало мое сердце все больше и больше. Она вызвала меня, используя ту же драхму, которую я дал тебе. Она не поздоровалась со мной, ничего мне не сказала, не было ни разговора, ни усталой, вымученной улыбки. Она только протянула мне кинжал и попросила убить ее. — Но я не мог этого сделать, я не мог. Я умолял ее не делать этого, не просить меня об этом. — Тэхен глубоко выдыхает, закрывая глаза, чтобы скрыть свою боль от повторного переживания воспоминаний. — Это был первый раз, когда я увидел, как моя мать плачет, я не только слышал приглушенный звук, когда она обычно делала это в своей комнате в Подземном мире. Все слезы моей матери коснулись земли и заставили все загореться, уничтожили все, что она любила. Весной не осталось жизни, и в теле моей матери тоже не осталось жизни. — Тэхен— — Я убил ее, Бомгю, — продолжает Тэхен, открывая глаза и пристально глядя в глаза Бомгю. Он может видеть это, страдание, горе, печаль. Он все это видит, и ему больно, как будто это было нанесено ему. — Я бы предпочел увидеть свою мать мертвой, чем быть тем, кем она не хотела быть. Я бы предпочел видеть ее мертвой, чем причинять боль всему, что ее окружает, причинять боль тому, что она любила и лелеяла больше всего. Бомгю сглатывает, отводя взгляд. — Это и было причиной твоего изгнания? — Это была не единственная причина, — говорит Тэхен, снова глядя в темноту. Как будто он ожидает, что там что-то появится, как будто он чувствует, что там что-то есть, оно наблюдает, слушает, судит. Но там ничего нет, он он не позволил бы себе прийти в это место, чтобы заботиться о Тэхене. — Персефона не могла вернуться к жизни, независимо от того, как сильно этого хотел Аид. Видишь ли, Аид — Бог мертвых, у него нет силы вернуть кого-либо к жизни, только забрать ее. Единственным Богом, способным вернуть мою мать, был Зевс, она знала, что мой отец без колебаний обратился бы с этой просьбой к своему брату. Она не хотела возвращаться, она не хотела, чтобы ее душа была поймана в ловушку в Подземном мире или увековечена в небесах. Моя мать всегда хотела поехать на Елисейские поля, чтобы всю свою вечность наслаждаться близостью к природе, которую она так любила; близостью к природе, которую она не могла разрушить своим разрушающимся сердцем. — Как Гадес узнал об этом? — Для него было бы невозможно не узнать, у моего отца есть глаза по всему Преступному миру, — усмехается Тэхен. — Я перенес душу Персефоны в Элизиум, даже если это не входило в мои обязанности. Я сделал это, потому что она попросила меня об этом, это было одно из последних слов, которые она сказала перед тем, как я ударил ее ножом. Я слишком сильно любил ее, чтобы не выполнить ее последнюю просьбу. Мой отец сразу узнал об этом, охотился за ее духом в Элизиуме и так и не нашел его, моя мать была слишком далеко спрятана, чтобы он мог ее найти. Аид перевернул Подземный мир, и когда он понял, что пути назад нет, он пометил мою кожу гротескным изображением своего разбитого сердца. — Тэхен подносит одну из своих рук к груди. Бомгю не нужно быть гением, чтобы знать, что изображение сердца Аида отмечено в этом месте. — Он выгнал меня, не понимая моих мотивов, не дав себе шанса услышать то, что я должен был сказать. Несмотря на это, я не осуждаю его, я знаю, кто мой отец, я всегда знал. Он ничего не понимает, он никогда бы меня не послушал. — Сколько времени прошло с тех пор? — Спрашивает Бомгю еще одним шепотом, он боится, что его голос не тот, который Тэхен хочет услышать прямо сейчас. — Сто лет, — отвечает Тэхен, убирая руку с груди. — Сто лет я бродил по этому царству, просто ища любой шанс или проход, который мог бы вернуть меня в Подземный мир. Сначала я хотел вернуться, чтобы извиниться, попросить прощения, попытаться поговорить с моим отцом. Теперь я просто больше не хочу чувствовать себя слабым. Бомгю прикусывает нижнюю губу. — Ты умрешь, если будешь держаться подальше еще немного? — Я не могу умереть, Бомгю, — отвечает Тэхен с издевательским смехом. — Поверь мне, я действительно хотел бы это сделать, но мое бессмертие ограничивает меня. Пребывание вдали от Преступного мира ослабляет меня, но я к этому привык. Это чувство, когда всегда хочется спать, но никогда не высыпаешься достаточно, чтобы это прекратилось. — Ты не должен привыкать к этому, — парирует Бомгю, теребя высохший стебель того, что когда-то было прекрасным цветком. — Ты не должен так жить. — Честно? Я не знаю, смогу ли я вернуться в Подземный мир, чтобы жить, как раньше, — говорит Тэхен, глядя на мужчину перед собой, глядя на него так, как будто он был светом посреди всей этой тьмы. Возможно, в его глазах Бомгю — это свет среди тьмы внутри него. Бомгю хмурится. — Что ты имеешь в виду? Тэхен улыбается, что-то, что он делает, даже не осознавая этого. — В течение ста лет я неустанно искал пути назад. Когда наши пути пересеклись в том музее, ты помнишь ожерелье, которое я взял, когда ты пытался остановить меня? — Как я мог забыть? — Бомгю усмехается, но в этих словах сквозит нежность. — Это не простое ожерелье, оно служит одним из ключей к входу в Подземный мир. У большинства второстепенных Богов Подземного мира он есть, это то, что мы получаем от Аида, то, что показывает, откуда мы родом. Когда я был изгнан, он забрал мое обратно, и отныне я буду Богом, которому некуда возвращаться, без царства, которому я принадлежу. Недовольный, Аид решил запереть любой проход, которым я мог бы воспользоваться, чтобы вернуться, как будто Подземный Мир знает, что мне здесь не рады, и останавливает меня. — И что ты собираешься делать? — Ничего. — Это простой ответ, сказанный тем же спокойным тоном, который всегда использует Тэхен. Бомгю поворачивается к нему, нахмурив брови, когда он смотрит на улыбку на губах Тэхена, уверенность на его лице. — Что значит "ничего"? Разве ты не хочешь вернуться? Тэхен качает головой. — Больше нет. Раньше это было единственное, что я хотел делать. Теперь есть только одно место, куда я хочу возвращаться каждый раз, когда уезжаю. Бомгю не нужно, чтобы Тэхен называл название места, говорил ему, где оно находится, он и так знает. Он чувствует, как его щеки начинают гореть, сердце бьется немного быстрее, ладони потеют. Он точно знает, о чем говорит Тэхен, и предпочел бы не иметь об этом ни малейшего представления. Его разум свободно вращается в мыслях, которые постепенно становятся нежелательными. — Если ты скажешь что-нибудь банальное, клянусь, я ударю тебя по голени, — говорит Бомгю, игнорируя бурю чувств внутри себя. Тэхен хихикает, вынимает руку из фонтана и кладет ее за спину, поддерживая торс руками. — Когда-нибудь я расскажу тебе, Бомгю. Это обещание, данное мне и тебе. В этом забытом временем месте Тэхен заполняет пространство между ними счастливыми историями из своего прошлого. О временах, когда он бегал по лесу со своей сестрой, о временах, когда его мать выращивала цветы из своей ладони и исцеляла раненых животных, о временах, когда все было проще. Бомгю внимательно все слушает, наблюдая, как Тэхен улыбается про себя, просматривая тысячелетние воспоминания. Его сердце теплое, трепещущее каждый раз, когда его взгляд пересекается с Тэхеном. Настойчивый голос в его голове продолжает нашептывать что-то, что настолько близко к реальности, что Бомгю не может это отрицать. "Ты любишь его", — снова шепчет голос, почти заставляя его потерять концентрацию. Бомгю незаметно качает головой, заглушая голос и заполняя свою голову только рассказами и голосом Тэхена.

***

— Тэхен, как ты думаешь, где будет твое созвездие? — Я не достоин быть увековеченным в небесах, Бомгю. — Как ты можешь быть не достоин? Ты был верен им с самого рождения, с тех пор, как начал выполнять свои обязанности. Ты заслуживаешь быть там так же, как и любой из них. — Выполнение своих обязанностей отличается от верности. — Во всех историях, которые ты мне рассказывал, ты показал себя вполне верным им. — Расскажи мне хоть одну историю. — Когда Посейдон попросил тебя помучить Андромеду. Когда Зевс попросил тебя принести ему душу Хрисомало, чтобы она была увековечена как созвездие Овна. Даже когда тебе пришлось искать Карину, потерпевший крушение корабль аргонавтов, потому что Аполлон хотел увековечить его. Ты делал все это без вопросов, без отрицания. — Это были обязательства, Бомгю. Я делал это не потому, что хотел, а потому, что меня об этом просили. — Нет, ты всегда был таким. Даже когда ты забрал душу своей матери на Елисейские поля, даже если это не было твоей обязанностью, даже если это противоречило тому, чего хотел твой отец. Когда я говорю, что ты верен, я не говорю, что ты верен другим Богам, Тэхен. Я говорю, что ты верен им, существам из плоти и крови, объектам, у которых не было возможности подумать или сказать. Ты заслуживаешь быть в небе, но не для того, чтобы все видели и думали, что ты был просто еще одним неудачником, который жил, будучи верным Богам. Но так, чтобы все знали размер твоей доброты, твоего сердца. — Ты всегда был романтиком? — Я говорю искренне, а ты мне так отвечаешь? — Ты знаешь, что я теряю дар речи, ты знаешь, что я становлюсь таким каждый раз, когда ты говоришь мне такие вещи. — Я не знал, но хорошо быть посвященным в эту информацию. — Бомгю, даже если твои слова завораживают, я все равно не могу быть увековечен в небе просто потому, что я Бог призраков. В том, что я делал и делаю, нет героизма и храбрости, есть только хаос и плач, печаль и печаль. — Если Зевс не отправит тебя на небо, тогда это сделаю я. — И как ты собираешься это сделать? — Я выберу созвездие, которое будет твоим, что-то, на что я буду смотреть и автоматически запоминать тебя. — Я ценю твои усилия, но ты не можете просто выбрать то, которое уже существует. — Я не вижу никого, кто мог бы остановить меня. — ты знаешь, что я никогда этого не сделаю, мой любимый. — Что ты думаешь о том созвездии? — Как ты собираешься это назвать? — Тэхен, призрачное созвездие. — Но это не имя Бога призраков. — Я не вижу причин использовать твое другое имя, даже если другие знают тебя под ним. — Ты думаешь, Мелиноя настолько плох? — Нет, но Мелиноя не напоминает мне тебя. Это не заставляет меня думать о моем Тэхене, когда я слышу это имя. — Ты знаешь, что выбрал созвездие Корвуса" — О, это прекрасно! Ты Бог призраков и кошмаров, в наши дни ворон очень привязан к этому. — Своеобразно. — Что? — Его история не имеет абсолютно никакого отношения к призракам или кошмарам. На мой взгляд, это почти сон, который закончился слишком быстро. — Ты расскажешь мне об этом? — Без того, чтобы тебе пришлось просить дважды. Ворон был священной птицей Аполлона, единственным существом, которому он доверял всей душой на всем Олимпе. У Аполлона когда-то была возлюбленная-человек, женщина, которую он называл Коронидой, и которую никто на Олимпе не знал, кроме ворона. Она не была красивой женщиной, но Аполлон был таким бабником, что ему нравилось находиться рядом с любым существом, которое проявляло к нему хоть немного интереса. Однажды Аполлон попросил ворона присмотреть за его любовницей, он подозревал, что Коронида не так уж ему верна. Ворон провел весь день в царстве смертных, возвращаясь на Олимп только ночью, чтобы рассказать своему хозяину о дне своей возлюбленной. — Мне кажется, или Боги всегда используют животных для выполнения своей грязной работы? Разве не было бы проще, если бы они разговаривали между собой? — Бомгю, у олимпийцев не было времени на разговоры, на выяснение отношений, как это делает большинство смертных. Те немногие разговоры, которые они вели между собой, привели к катастрофическим войнам, войнам, которые длились слишком долго и унесли слишком много душ. — Некоторая терапия пошла бы этим людям на пользу. — Я не думаю, что кто-то из них захотел бы говорить обо всем с одним человеком, не причинив в конце концов себе вреда. — Ворон тоже встретил свою судьбу? — В конце концов, да. Ворон, живое существо с бьющимся сердцем, влюбился в Коронис из-за того, что все время навещал ее и наблюдал за ней. Такое наивное создание, такое чистое чувство, расцветающее в нем к человеку, к которому он не мог позволить себе испытывать такие чувства. Ворон продолжал усердно выполнять свою работу, каждый день докладывая своему хозяину о местонахождении женщины, как хороший слуга, каким он и был. Знаешь ли ты, что в те дни у ворон не было черного оперения? — Ты шутишь. — Раньше вороны были белыми, самыми божественными и прекрасными созданиями, которые путешествовали по небу, глазами Аполлона. Их оперение выглядело как куча снежинок, украшающих небо, это было самое великолепное изображение, которое кто-либо имел честь видеть. Кроме того, Аполлон никогда бы не стал держать рядом существ, похожих на тени Подземного мира, он был тем, кто слишком заботился о внешней красоте. — Я полагаю, что-то произошло, чтобы они перестали быть такими. — Аполлон узнал о любви, которую ворон хранил в своем теле, невозможно скрыть цветок, который уже распустился. Со временем ворон набрался смелости подходить к женщине на своих поминках, мало-помалу становясь постоянным присутствием в ее жизни. Они разговаривали часами, он получал любовь и внимание, и к нему относились так, как будто он был чем-то иным, а не существом. В эти короткие мгновения он чувствовал себя равным, он чувствовал, как его сердце наполняется ужасающей надеждой. Он чувствовал, что может любить эту женщину и быть любимым в ответ. — Только не говори мне, что его убил Аполлон ... — Нет, но он безжалостно убил кое-что внутри ворона. Однажды ночью, когда существо преданно вернулось к своему хозяину, чтобы еще раз рассказать ему о женщине, Бог уже ждал его. Пылающий гнев горел в его золотых глазах, он попросил птицу приблизиться к нему, подойти к его хозяину, не заботясь о последствиях. Аполлон был так взбешен, узнав, что один из его ближайших слуг предал его подобным образом, что решил проклясть это существо во веки веков. Ярость в его глазах превратила все белые перья ворона в пепел, такой темный, что они казались черными, ночь без звезд, бесконечная тьма. Даже после этого его ярость была такова, что он проклял всех братьев ворона, всех тех, кто был ему равен, всех тех, кто, по его мнению, мог предать его, как это сделал этот ворон. — И все это из-за ревности к кому-то, о ком он даже не заботился по-настоящему? — Бомгю, Боги чувствуют многое или они ничего не чувствуют. Независимо от того, что это за чувство.

***

Бомгю официально попал в беду. Если бы ему пришлось оценивать, он бы сказал, что у него есть проблема посерьезнее, чем мифологическое существо, преследующее его в грязных переулках Сеула. Конечно, быть влюбленным в тысячелетнего Бога, который вручает ему бумажные сердечки, похожие на розы, действительно большая проблема. На самом деле, проблема не в том, что он влюблен в Тэхена, проблема в чувствах, которые, наконец, расцветают в его тощем теле. Огромная, великолепная красная хризантема сидит у него в животе, заставляя его думать о Тэхене больше, чем обычно, что является отличным параметром, поскольку нормальным является думать о Тэхене пять раз в течение нескольких часов. Такой момент произошел пять дней назад, после того, как Тэхен проводил его до квартиры после того, как они провели несколько часов на поляне, которая раньше была любимым местом его матери, его любимым местом, местом, которое Бомгю имел честь видеть. Осознание этого произошло только позже в тот же день, когда он рылся в своем рюкзаке и нашел еще одно бумажное сердце, но его разум подсказывает ему, что осознание действительно произошло на поляне, когда Тэхен с любовью рассказывал ему о счастливых воспоминаниях из своего детства. Он держал бумажное сердце в руке, у Тэхена больше нет причин продолжать раздавать эти сердца, но он продолжает раздавать их, как будто Бомгю делает несколько одолжений, которые требуют оплаты. Мы, два мальчика, держимся вместе, Один другого никогда не покидает, Идем Вверх и вниз по дорогам, совершаем экскурсии на Север и Юг, наслаждаемся Властью, вытягиваем локти, сжимаем пальцы, Вооружены и бесстрашны, едим, пьем, спим, любим. Прошло пять дней с тех пор, как Бомгю цеплялся за стихотворение, написанное безупречным почерком Тэхена, стихотворение, которое не должно быть таким. Уитмен не писал его как романтическую поэму, никто даже не знает, что именно имел в виду Уитмен, когда писал ее. И все же Бомгю цепляется за слова, написанные так, будто Тэхен сказал заглавными буквами, что он в равной степени влюблен в него. Он задается вопросом, так ли это с Тэхеном. Есть ли что-то еще, написанное в этих сердцах, чего Бомгю не видит? Это просто что-то в его голове, чтобы он не чувствовал себя плохо из-за того, что он влюблен в Тэхена, и это что-то одностороннее? Сегодня днем Бомгю сидит на диване, грызя ногти на больших пальцах, отчаянно пытаясь понять, что происходит у него внутри, пытаясь понять, что Тэхен пытается донести до него стихами в сердцах. В голове Бомгю слишком много всего, что начинает превращаться в мысли, которые не оставляют его в покое. В одном он уверен, что это не просто очередная его влюбленность, его желудок бурлит при мысли о том, когда он снова увидит Тэхена, чего никогда раньше не случалось, не с Рюджин, которая, как он поклялся, будет чем-то иным, кроме влюбленности. Есть слишком много признаков, доказывающих, что, возможно, на этот раз его чувства другие, что его тело и разум действуют сообща, когда дело касается Тэхена. Бомгю слишком напуган, чтобы попытаться понять все сразу, попытаться мыслить ясно и разобраться во всем раз и навсегда. Он никогда раньше не чувствовал ничего подобного, он понятия не имеет, что делать. Субин сидит рядом с ним, игнорируя кучу нервов, которую представляет собой Бомгю на другой стороне дивана. По телевизору показывают фильм, но он не может сосредоточиться настолько, чтобы объяснить, что происходит в сцене или что происходило в течение всех тридцати минут, которые он провел, сидя на одном и том же месте. В его голове такая путаница мыслей, что он начинает терять себя. "Тебе нравится Тэхен. Тэхен красивый. Тэхен бессмертен. Тэхен поцеловал тебя на той вечеринке, разве ты не хочешь попробовать еще раз? Нет! Тэхен, Тэхен, Тэхен, Тэхен, Тэхен." Каждое слово в его голове начинается с этого имени, как будто он снова и снова записывает его на листе блокнота, а затем делает вокруг него большое сердце. Бомгю чувствует себя жалким. — Ты можешь, пожалуйста, перестать грызть свой ноготь, как будто это закуска? — Говорит Субин, пока его глаза сосредоточены на телевизоре. — У нас дома есть еда, ты же знаешь. — Забавно, — отвечает Бомгю, изображая невеселый смех. Еще одна вещь, о которой Бомгю думал в короткие промежутки времени, это то, что ему нужен любовный совет, причем на уровне срочности, почти отчаянной. Он мысленно перебирает свой список друзей, но, похоже, никто из них ему по-настоящему не поможет. Енджун худший человек в мире для этого, он отлично флиртует, но когда дело доходит до чего-то более серьезного, он может быть хуже Бомгю, тот факт, что он и Джуен все еще не вместе, является доказательством этого. Кай слишком застенчив для чего-либо, кроме флирта, он всегда убегает, как только заканчивает целовать человека. Рюджин была бы отличным вариантом, но она, вероятно, посмеется над ним, прежде чем помочь. Субин и Чанмин — единственные люди в его дружеском кругу, которые встречаются и имеют полное представление о том, как работают чувства. Чанмин — еще лучший вариант, чем Субин, но сейчас его здесь нет. И Бомгю прямо сейчас нуждается в совете. Бомгю делает глубокий вдох, сейчас или никогда. — Хен, могу я задать тебе вопрос? — Это зависит от того, заплатишь ли ты мне за ответы? — Неужели я выгляжу так, будто собираюсь заплатить тебе за то, чтобы ты ответил мне "да"? Субин закатывает глаза, все еще глядя в телевизор. — Сделай это быстро, я не хочу ставить фильм на паузу и пропустить всю сцену. — Ты буквально посмотрел этот фильм семь раз только за этот месяц, — комментирует Бомгю, наблюдая, как Огастес Уотерс и Хейзел Грейс потягивают шампанское в дорогом ресторане в Амстердаме. — И в этом виноваты наши Звезды, хен. Ты знаешь каждую сцену в этом фильме, так что тебе терять? — Ты можешь задать этот чертов вопрос? — Субин фыркает. Бомгю сглатывает, он чувствует, как его руки потеют от мысли, что Субин может заподозрить неладное в его вопросе. — Когда ты узнал, что тебе нравится Чанмин? Это относительно расплывчатый вопрос, который можно было бы принять за то, что любопытство Бомгю снова поразило. Это не то, что Субин мог легко заподозрить, и Бомгю нравится верить, что он был гением, думая так. По крайней мере, до тех пор, пока он не замечает, как его друг убавляет громкость телевизора и поворачивается к Бомгю. — Ты просишь у меня совета по любви? — Спрашивает Субин, приподняв одну бровь. Добродушие Бомгю исчезает с помощью семи слов. Он не может не чувствовать себя еще более жалким. Бомгю вздыхает. — Неужели это так очевидно? — Не совсем, но я знал, что ты в конечном итоге сдашься, если я попрошу, — Субин шевелит бровями, хихикая про себя. Бомгю фыркает. — Ты поможешь мне? — У скольких людей ты спрашивал совета, прежде чем пришел ко мне? — Ты первый у кого я спрашиваю совета, — быстро отвечает Бомгю, получая поднятую бровь от Субина. — Я серьезно! Енджун ужасен в советах, Кай даже невозможен, а Рюджин, вероятно, будет больше смеяться надо мной, чем помогать. Вы с Чанмином — свет в конце туннеля, но Чанмина здесь нет, и мне нужна помощь прямо сейчас. — Ладно, ладно, полегче, — говорит Субин, устраиваясь на диване лицом к Бомгю. — У тебя будет припадок, если ты будешь продолжать говорить так быстро. — Мне действительно нужна помощь, — вздыхает Бомгю, глядя на Субина с отчаянием, написанным на его лице. — Гю, я бы с удовольствием помог, но чувства так не работают, — говорит Субин, почесывая шею. — Я не могу сказать тебе, что у тебя внутри. Это по-разному для каждого человека. — Я не хочу этого знать, — говорит Бомгю, чувствуя легкое раздражение. — Я хочу, чтобы ты сказал мне, когда тебе начал нравиться Чанмин, вот и все. — Хорошо. Что ж. Помнишь, когда я пришел домой с подбитым глазом и солгал, сказав, что ввязался в драку? А потом ты узнаешь, что меня на самом деле избил парень, потому что Енджун хотел знать, где его друг купил куртку, но это выглядело так, как будто он флиртовал, а тот парень уже с кем-то встречался? Бомгю кивает, в уголках его губ появляется улыбка, когда он вспоминает один из дней, когда он смеялся больше всех за все время их дружбы. Субин прибыл поздно ночью, когда Енджун почти нес его на руках, один глаз был таким темным, что казалось, будто его избил боец UFC. В ту ночь Бомгю провел все раннее утро, прижимая упаковку замороженных наггетсов к глазу Субина, слушая жалобы пожилого мужчины, извиняющегося, но так и не сказавшего, что именно произошло. Всякий раз, когда он спрашивал, они оба говорили взад и вперед, Субин отвечал, что он подрался с одним из парней из Bloody Roots, но они никогда не ходили в тот бар. Бомгю узнал о том, что Чанмин ударил Субина, только когда Енджун прислал семь баночек мороженого разных вкусов с приклеенным к ним листком бумаги с надписью: извини, что заставил Джи Чанмина ударить тебя, надеюсь, ты простишь меня. Бомгю никогда не думал, что кто-то такой тощий, как Чанмин, может нанести такой удар. — Несколько дней спустя он остановил меня в кампусе, чтобы извиниться, после того, как поговорил с Джуен и узнал, что Енджун от природы такой и что он не обязательно флиртовал с Янхуном. Он много чего наговорил и дал мне свой номер телефона, чтобы мы могли договориться о чем-нибудь, чтобы компенсировать удар. И я подумал, что не возражал бы против еще одного удара от него, если бы он потом подошел поговорить со мной. Бомгю тошнит, это самая романтичная и слякотная вещь, которую Субин когда-либо говорил и это много значит, поскольку Субин следит за тем, чтобы все, кто живет в этой квартире, знали о великой безусловной любви, которую он испытывает к Чанмину. Это настолько глупо говорить, что Бомгю удивляется, что он не думал, что это будет тот момент, когда он узнает о своих чувствах. С одной стороны, Чанмину повезло, что у него есть вся любовь Субина, с другой, Бомгю не может представить, каково это, когда парень влюбляется в тебя после того, как ты врезал ему в глаз. Это звучит как сценарий романтической комедии, в точности как то, что Субин посмотрел бы воскресным вечером. — Это самая глупая и мазохистская вещь, которую ты когда-либо мне рассказывал, — комментирует Бомгю, качая головой. — Со мной это не сработает. — С тобой это не сработает, потому что именно так я узнал о своих чувствах, — говорит Субин, цокая языком. — Гю, чувства разные. Каждый человек чувствует себя в определенное время, каждый человек чувствует по-своему. Возможно, я и влюбился в Чанмина в тот день, но я начал нравиться ему по-настоящему только через несколько месяцев после нашей встречи. Ты понимаешь, о чем я говорю? — Я понимаю, но это не помогает мне понять, что происходит тут, — отвечает Бомгю, указывая одновременно на свою голову и грудь. Он мог бы указать на все свое тело, что было бы лучшим представлением огромного ходячего месива, которым он является. — У тебя уже было несколько влюбленностей, — комментирует Субин, размахивая пультом дистанционного управления. — Но ни одна из них не был таким, вот в чем проблема. Субин хмурится. — Что изменилось? — Я не могу перестать думать о нем, — признается Бомгю, глядя на лица в телевизоре. — Я имею в виду, я думала о нем раньше, гораздо больше, чем полезно думать о друге. Но теперь все стало еще хуже, он буквально единственное, о чем я думаю. Меня начинает раздражать так много думать о ком-то, но я не чувствую раздражения. Я чувствую... счастье. — Бомгю, — начинает Субин, подходя ближе, чтобы положить руку ему на плечо. — У меня есть для тебя новости, и они не очень хорошие. Наверное, это зависит от твоей точки зрения. Это была отличная новость для меня, когда... — Субин, ты мне совсем не помогаешь. Субин пожимает плечами. — Я не гарантировал, что мои слова помогут тебе. На несколько секунд Бомгю сожалеет о том, что думал, что Субин станет отличным консультантом по любви. Он должен был дождаться появления Чанмина или написать сообщение и ждать три рабочих часа, пока не получит ответ. Черт возьми, даже Енджун сказал бы слова получше, чем он получил. Телевизор по-прежнему включен на низкую громкость, но в тишине между ними Бомгю прекрасно слышит банальные и нетрадиционные признания такого подростка, как Огастес Уотерс. Бомгю не очень нравится фильм, он считает, что они не сделали хорошую адаптацию книги. — Кто тот счастливчик, который бросает тебя вот так? — Спрашивает Субин, сосредоточившись на своем друге, забыв о фильме рядом с ним. В теле Бомгю начинает распространяться крошечная паника, достаточная для того, чтобы он перестал обращать внимание на реакцию Хейзел Грейс по поводу признания. Одно дело сказать, что Тэхен нравится ему самому, но совсем другое — позволить другим людям узнать об этом чувстве, даже если этот человек — Субин, его лучший друг, который не дает ему советов о любви. Он не знает, какой будет реакция его друга; они уже встретились нетрадиционным способом. Лучше, чтобы он еще не знал, предпочтительно лучше, чтобы он никогда не знал. — Парень, — отвечает Бомгю, изображая безразличие, уставившись в телевизор, на самом деле не обращая внимания. — Ты не знаешь. Это парень, с которым я познакомилась некоторое время назад. — Это Тэхен, верно? — Говорит Субин, выгибая одну бровь. Видите ли, если бы Бомгю был кем-то, кто умел притворяться естественно, кем-то тонким, кем-то, кто не был открытой книгой для всех, кто его знает, он бы спокойно отрицал это, как сделал бы любой нормальный человек. Но его предательское тело решило преувеличенно удивленно ахнуть, заставив его подавиться собственной слюной в очень нелепом и нисколько не замаскированном процессе. Субин был бы дураком, если бы не заметил этого и он заметил, годы дружбы с Бомгю помогли ему легко это осознать. Тем не менее, Бомгю никогда не был тем, кто легко сдавался, даже если он уже разрушил всю свою маскировку. — Нет! Что? Конечно, нет! — Говорит Бомгю, заставляя себя рассмеяться, когда он давится всем своим ложным отрицанием. — Тэхен и я? Пфф, конечно, нет. Серьезно, ты действительно думаешь, что я был бы влюблен в Тэхена? — Да. Я не только думаю, что ты влюблен в Тэхена, я уверен, что это так, — говорит Субин, скрещивая руки на груди. — Я не идиот, Гю. Бомгю прикрывает глаза тыльной стороной ладони, смущенный вздох срывается с его губ. — Пожалуйста, скажи мне, что это не так очевидно. — Не совсем, — говорит Субин, пожимая плечами. — Я заметил это только потому, что Чанмин сказал, что ты смотрел на Тэхена горящими глазами той ночью на вечеринке. — Я этого не делал! — Жалуется Бомгю, чувствуя, как начинают гореть его щеки. — Да, так и было, — поддразнивает Субин. — И, кроме того, ты произносишь его имя, когда спишь. Бомгю ошеломленно округляет глаза. — Что я делаю? — Ты произносишь его имя во сне, особенно когда засыпаешь здесь, на диване. — Ты что, издеваешься надо мной? Субин шевелит бровями. — Хочешь посмотреть видео, которое я снял, где ты произносишь его имя? — Ты записал видео?! — Бомгю чувствует, как стыд и ужас струятся по его венам, его голос звучит пискляво, как у подростка, переживающего период полового созревания. Достаточно неловко говорить с кем-то, читать своего лучшего друга, который не упускает случая подразнить тебя, о своих чувствах. Еще более неловко осознавать, что все вокруг него, кажется, заметили, что происходит у него внутри, кроме него самого, который предпочел провести все это время в отрицании. Произносить имя Тэхена во сне, а кто-то другой слышит, — это уровень стыда, который даже нельзя оценить. Бомгю чувствует себя так, словно ему снова 12 лет, и бабушка застает его танцующим в одиночестве в его комнате. Это тот вид стыда, который преследует тебя годами. Пронзительный смех Субина — единственное, что слышно в комнате, звук, который Бомгю знает более чем хорошо, потому что много раз слышал его за эти годы. Это такой смех, который заставил бы его смеяться вместе с ним, если бы он не собирался запереться в ванной на весь остаток дня от такого сильного стыда. Субин продолжает смеяться, пока у него не слезятся глаза, из уголка глаза не скатывается слеза. Бомгю может только смотреть, не понимая, смеется ли Субин над ним, вместе с ним или над возможностью распространения видео среди всех его друзей и превращения Бомгю в новую шутку о свиданиях в квартире. Бомгю не возражает, но мысль о том, что это произойдет с видео, где он произносит имя Тэхена, заставляет его чувствовать себя неуютно. — Нет, но выражение твоего лица, когда ты это услышал, было бесценным, — говорит Субин, его голос прерывается на вдохах вместе с остатками смеха, его палец вытирает падающую слезу. Бомгю вздыхает с облегчением. В глубине души он знает, что если бы это видео действительно существовало, все, что потребовалось бы, — это попросить Субина удалить его и никому не показывать. Субин из тех друзей, которые знают границы шутки, он знает, когда Бомгю чувствует себя некомфортно, и если есть что-то, о чем Субин заботится, так это то, что чувствуют другие люди. Есть причина, по которой он его лучший друг, чтобы Бомгю доверял ему, даже если он говорит себе, что это была ошибка. В его жизни нет никого похожего на Субина, и Бомгю это знает. — Ты же знаешь, что я тебя очень сильно ненавижу, верно? — Говорит Бомгю, толкая Субина в бедро. Субин показывает язык. — И ты знаешь, что врешь, верно? — Ты бы хотел чтобы это было так, — шутит Бомгю, вздыхая, а затем вспоминает, почему этот разговор начался в первую очередь. — Хен, я не знаю, что делать, — говорит он побежденно, прислоняясь лицом к подлокотнику дивана и закрывая глаза. Проведя всю свою жизнь, избегая каких-либо очень серьезных любовных чувств, Бомгю превратился в того человека, которым он является сегодня. Кто-то, кто является непрофессионалом и боится всего, что связано с чувством влюбленности в кого-то. Его голова — пустой чемодан, когда дело доходит до любви к кому-то не платонически — это не значит, что он считает свои мимолетные влечения чем-то серьезным, он никогда не чувствовал необходимости звонить им, уделять им дополнительное внимание. Теперь все так изменилось, так неожиданно, так страшно. Бомгю хотел бы убежать, но в то же время он не хочет этого. Он хочет знать, он хочет увидеть, что будет происходить дальше, он хочет чувствовать . — Ну, ты будешь делать то, что мы все делаем. Ты поговоришь с ним, узнаешь, нравишься ли ты ему так же, и вы будете вместе, если это так, — упрощенно говорит Субин. — Это не так уж и сложно. Бомгю фыркает. — Ты говоришь так, как будто это просто. — Потому что так оно и есть. — Ты не делал ничего из этого, когда был влюблен в Чанмина, — комментирует Бомгю, тыча Субина в ногу. — Если я правильно помню, ты даже сказал, что Енджуну было легче найти кого-то, чем тебе встречаться с Чанмином. — Это не относится к делу, я сказал, что каждый человек чувствует себя по-разному, — возражает Субин. — Но метод все тот же, и метод всегда прост. Бомгю закатывает глаза. — Хен, это не просто. Особенно когда ты понятия не имеешь, через что проходишь внутри себя. — Тебе не кажется, что ты усложняешь ситуацию больше, чем следовало бы? — Говорит Субин, поднимая брови. — Просто скажи, что ты чувствуешь. Это не так уж и сложно. — Что, если я понятия не имею о том, что я чувствую? — Это невозможно, — отвечает Субин, слегка сжимая плечо Бомгю. — То, что ты решил, что тебе нужен совет по любви, и уже пришел ко мне, означает, что ты очень хорошо знаешь что там происходит. — Но я правда не знаю что там происходит . — Если ты еще раз скажешь, что не знаешь, клянусь, я задушу тебя этой подушкой и оставлю здесь, как будто ничего не случилось, — угрожает Субин, но в его голосе нет ни капли страха. Улыбка медленно появляется в уголке рта Бомгю, Субин становится особенно смешным, когда пытается угрожать. — Просто скажи, что ты чувствуешь, это звучит как сложная вещь, но это не так. Клянусь, это будет намного проще, как только ты это сделаешь. Ты даже можешь сделать это сейчас. Глаза Бомгю расширяются. — Я не позвоню Тэхену для того, чтобы говорить такие вещи сейчас. — Я не говорю тебе звонить Тэхену, идиот, — Субин закатывает глаза, качая головой. — Скажи мне, что ты чувствуешь. Когда я еще не мог рассказать Чанмину об этом, разговор с Енджуном мне очень помог. — Хен, я не собираюсь рассказывать тебе о своих чувствах. — Почему? Бомгю фыркает. — Я чувствую себя смущённым. — Смущённым? Бомгю, я видел, как ты разгуливал по квартире голым. Дважды, — хихикает Субин. — Как ты думаешь, есть ли какой-нибудь способ, которым ты можешь быть более уязвимым для меня, чем это? — Хен, это другое. — Сейчас же расскажи. — Хен... — Это просто чувства. — Но— — Гю, они не собираются превращаться в пятиглавого монстра и пожирать тебя, пока ты говоришь. Поверь мне. — Субин еще раз слегка сжимает плечо Бомгю, на его губах появляется успокаивающая улыбка. — Но это именно то, что, как я чувствую, должно произойти! — Говорит Бомгю, выдыхая весь воздух внутри себя, воздушный шар, который медленно увядает. — Каждый раз, когда я думаю о нем или о том, что я чувствую к нему, мне кажется, что монстр из тех старых плохих приключенческих фильмов пожирает меня изнутри. Я чувствую себя странно, хен. Как будто меня что-то беспокоит, я никогда раньше так себя не чувствовал. Субин кивает. — Выпусти все это наружу, Гю. — Я так много хочу ему сказать, но не могу. Когда он рядом, у меня как будто нет других слов во рту, все, что я могу произнести,— это его имя. В моей голове только он, это единственное, о чем заставляет меня думать этот глупый мозг, это начинает расстраивать. Я не могу думать ни о чем другом, я чувствую себя девочкой-подростком в банальном фильме, записывающей имя парня, который ей нравится, в свой дневник. — Знаешь, это было слишком конкретно, — комментирует Субин, морщась. — Хен, я превращаюсь в ходячее клише! — Бомгю продолжает, не заботясь о том, что сказал его друг. Теперь, когда он начал, его уже не остановить, он не может остановиться. Он только что открыл шкатулку, в которой все хранил, ту, которую он любой ценой прятал в темном уголке своей головы. Он открыл ее, и теперь он больше не может его закрыть, пока все не выйдет наружу. — Я хочу проводить с ним все свое время, даже когда его нет. Если его нет рядом, я скучаю по нему, как будто какая-то часть меня неуместна. И когда он рядом, я не хочу, чтобы он отстранялся даже на секунду. Я хочу наблюдать за звездами и слушать нелепые истории о мифологии, которые он мне рассказывает. Я хочу все время слышать его голос, я хочу, чтобы его слова кружились у меня в голове, как жук вокруг лампочки. Мое сердце продолжает учащенно биться даже после того, как он уходит, и мне больно, когда он уходит, потому что я никогда не знаю, когда он вернется. И даже когда он целыми днями не появляется, я как будто вижу его в первый раз. Я чувствую себя живым, хен. Я чувствую головокружение, электрический разряд. Как будто я дышу в первый раз после того, как так долго не знал, на что это похоже. Субин хмурится, сбитый с толку. — Это хорошо? — И я знаю, что я всего лишь крошечная точка в его вечности, всего лишь нечто мимолетное. Годы для меня равносильны секундам для него, но я не возражаю. Я не возражаю быть лишь крошечной частичкой его вечности, пока он может быть рядом со мной. — Бомгю больше не заботится о мужчине рядом с ним, он говорит так, как будто он один в темноте своей комнаты. Признавался в своих чувствах своему потолку, как он обычно делал, когда был моложе. Бомгю больше не говорит только то, что он хранил в своей голове, но и то, что он хранил в своем сердце. — Мне все равно, забудет ли он меня завтра, через месяц или годы. Меня не волнует, что он не вспомнит меня, когда я перестану существовать. Я просто хочу быть рядом с ним так долго, как у меня есть. Даже если эти проклятые твари продолжат преследовать меня и в конце концов убьют, мне все равно. Я просто хочу, чтобы он был со мной, я просто хочу целовать его, пока мои губы не онемеют, и я чувствую его вкус в течение нескольких дней. Я хочу, чтобы он был моим, и я хочу быть его. — Подожди минутку, подожди минутку, — говорит Субин, убирая руку с плеча Бомгю и озадаченно глядя на него. — О чем именно ты говоришь? — Я люблю его, — говорит Бомгю, улыбаясь про себя. Он поворачивается к Субину, кладет руки на небольшое свободное пространство между ними, наклоняется. — Хен, я люблю его. Это первый раз, когда Бомгю признал это устно, вслух, чтобы все услышали, чтобы все знали, что он чувствует. На самом деле, это первый раз, когда Бомгю признается в этом даже самому себе. Он никогда не думал, что любит Тэхена, он всегда думал, что он ему просто нравится. Это, пожалуй, третий момент осознания только за этот день, и что-то подсказывает, что он не будет последним. Бомгю действительно любит Тэхена, со всеми буквами и значениями. Это первый раз, когда он испытывает к кому-то что-то настолько сильное, а не просто что-то вялое, что исчезнет, если он уйдет, если подумает о чем-то другом. Бомгю больше не хочет уходить. Он знает, что он чувствует, он знает, чего он хочет, он знает, что делать. Он не хочет ничего, кроме Тэхена, быть рядом, достаточно близко, чтобы заставить его остаться, так долго, как у них есть. Бомгю жаждет этого, чтобы Тэхен был так близко, чтобы иметь возможность прикасаться к нему, не думая ни о чем, кроме того, как все его тело реагирует на прикосновение. Я бы впал в немилость, Просто чтобы прикоснуться к твоему лицу. Бомгю определенно сделал бы это. — Я думал, что он мне только нравится, но нет, — говорит Бомгю, вскакивая с дивана в прыжке. — Я люблю его, хен. Я люблю его, я действительно люблю его. — Эй, куда ты идешь? — Спрашивает Субин со смесью замешательства и беспокойства. Бомгю отвечает только "я сейчас вернусь", быстрыми шагами идет к двери и вылетает из квартиры, как комета. В его животе как будто происходит празднование Нового года, каждую секунду взрываются дешевые фейерверки, взрыв, который странно возбуждает Бомгю. Его ноги сами по себе движутся к крыше квартиры, в руке покалывает, когда он крепко сжимает драхму. С тех пор как он обнаружил, что это работает, монета была с ним повсюду, спрятанная в заднем кармане его джинсов. Он так воодушевлен осознанием своих чувств, что даже не думает дважды, прежде чем трижды позвать Тэхена по имени, поднимаясь по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек. Все, чего хочет его сердце, — это увидеть Тэхена. Все, чего он хочет, —это быть рядом с Тэхеном. Все еще светло, солнце скрыто за серыми облаками в обычный пасмурный день. Тэхен тихо лежит на одном из шезлонгов, которые Бомгю оставляет на крыше для них двоих, не заботясь о том, что кто-то другой заберет их, в конце концов, очень немногие люди посещают эту часть дома, большинство не хотят подниматься по всем лестничным пролетам, чтобы посмотреть на небо. Созерцание звезд по ночам это рутина для Тэхена и Бомгю, что-то уникальное для них. Тэхен почти лежит, его глаза закрыты, голова повернута к серому небу. Так он выглядит еще красивее, его лицо такое безмятежное, ресницы отбрасывают маленькие тени на щеки. Тэхен сияет, и Бомгю понимает, что ему не нужен никакой солнечный свет, пока он перед ним. — Тэхен, — зовет Бомгю, останавливаясь перед стулом, на котором он сидит. — На этот раз ты позвал меня пораньше, — говорит Тэхен с улыбкой на лице. Его голос — нежный ветерок, несущий полевые цветы. Может быть, Бомгю действительно влюблен. — На небе еще нет звезд. Бомгю садится на стул рядом с ним. — Ты был занят? — Нет, я был только в саду моей матери, — отвечает Тэхен, его глаза остаются закрытыми. Бомгю делает то же самое, позволяя спокойному, мелодичному голосу Тэхена быть единственным, что заполняет его разум. — Что ты там делал? — В последнее время ты странно любопытен. Бомгю улыбается. — Если я правильно помню, я сказал тебе на нашей пятой встрече, что я от природы любопытен. Это цена, которую тебе придется заплатить за то, что ты постепенно узнаешь меня. — Если ты так много хочешь знать, — говорит Тэхен, пожимая плечами. — Я искал ясновидение относительно предмета, о котором я ничего не знаю. — Если ты продолжишь использовать сложные слова, такие как ясновидение, я начну чувствовать себя запуганным. Тэхен смеется, низкий, спокойный звук. Звук, который эхом разносится по всему телу Бомгю, заставляя его чувствовать себя так, словно он одиноко плывет по спокойной реке, абсолютно ни о чем не беспокоясь. В этот момент он понимает, что пути назад нет. Он едет по шоссе, у которого нет пути назад, и у него нет возможности дать задний ход и поехать другим путем,а он и не хочет ехать другим путем. Бомгю ныряет в золотое, черное и красное море, которое является Тэхеном, его любимым Богом. — О чем ты искал? — Спрашивает Бомгю, заводя светскую беседу. Он хочет добраться до сути, он чувствует, как все слова вертятся у него на кончике языка, отчаянно пытаясь вырваться. Но он колеблется, это не так просто, как сказал Субин, он должен был догадаться, что это будет нелегко, Субин большой лжец. Он колеблется, потому что это касается не только его, но и Тэхена, влияет на их странную дружбу. Он колеблется, потому что боится, какой будет реакция Тэхена, если он свалит на него все сразу. Тэхен вздыхает. — О тебе, Бомгю. Бомгю почти задыхается: — Обо мне? Его глаза резко открываются, удивление окрашивает его черты, когда он смотрит в сторону другого. Тэхен все еще лежит в своем кресле, его глаза тоже открыты, наполненные смесью эмоций, которые быстро меняются, прежде чем Бомгю успевает их расшифровать. Акварельные краски смешиваются на холсте, и он не может сказать, зеленые или синие перед ним. Забавная мысль приходит в голову Бомгю. Может быть, Тэхен думал о нем так же, как он думает почти каждый день, когда они не вместе и даже когда они вместе. Это кажется таким далеким от реальности, но это настолько ощутимо, что Бомгю знает, что это ближе к тому, чтобы быть чем-то реальным. Тэхен не стал бы складывать бумажные сердечки, не стал бы писать в них стихи, не стал бы тратить время на чтение книг, чтобы выбрать стихи, если бы не думал о Бомгю, делая их. Он чувствует, как фейерверк внутри него усиливается, превращаясь во взрыв, который начинает поджигать целый город. Его сердце бьется быстрее, так громко, что он слышит звук в ушах, почти заглушающий голос Тэхена. Бомгю никогда не думал, что ему понравится это чувство, что ему понравится чувствовать себя так. — Я пытаюсь понять тебя, Бомгю, — говорит Тэхен, искренность в его взгляде почти затягивает, Бомгю чувствует, что все слова исчезают, просто взглянув в его глаза. Там его звезды, тысячи созвездий, которые он обожает. — Сначала я думал, что мое очарование проистекает только из того факта, что ты можешь видеть меня, когда никто другой не может, из того факта, что ты выглядишь как обычный смертный. За те сто лет, что я скитался по этому миру, наша первая встреча была также первым разом, когда я что-то почувствовал. Я воображал, что если бы я знал о тебе больше, если бы я знал причины, по которым ты мог видеть меня, почему такой обычный смертный казался таким особенным, я бы в конце концов удовлетворил это желание, которое медленно укреплялось во мне. Но этого так и не произошло, независимо от того, сколько я знаю о тебе больше, желание, кажется, только усиливается. Я думал, что, узнав причину, по которой ты можешь видеть меня, я в конце концов отпущу это. Неважно, сколько я знаю о тебе, ты все еще так же очарователен, как если бы я видел тебя в первый раз, Бомгю. — О чем ты говоришь? — Бомгю спрашивает, просто чтобы убедиться, что они идут по тому же пути, что это первый шаг практического метода, который Субин дал несколько минут назад. Огонь внутри Бомгю распространяется, сжигая его изнутри, как будто он выпил кипятка. — Все это время, которое я провел вдали, я искал ответ на вопрос, почему мое влечение тобой не проходит. Я хотел получить знания или что-нибудь, что могло бы объяснить мне, почему, несмотря на то, что я далеко, я не могу перестать думать о тебе. — Тэхен говорит все это тихо, его зрительный контакт с Бомгю не прерывается ни на секунду. — Ты более чем очарователен, ты интригуешь. Я не могу понять тебя как личность, потому что смертные не похожи на Богов. Тем не менее, я чувствую, что ты не то, что нужно понимать, теперь я это вижу. Даже если у меня нет возможности предсказать, что происходит в твоем сердце, я могу сделать это со своим. Это заняло некоторое время, но я думаю, что теперь у меня есть ответ на этот вопрос. Бомгю чувствует, что у него перехватывает дыхание. — Где ты был все это время, Тэхен? Тэхен слабо улыбается. — Путешествуя по Олимпу, спрашивая Богов и других существ, что значит чувствовать себя таким образом. Какой смысл постоянно думать о ком-то? О желании быть с ними все время? О том, что наконец-то есть причина остаться, место, куда можно вернуться? Все это вернулось к чувству, которое я не мог понять. Привязанность и любовь, чувства, которые никогда не приходили мне в голову, которые я никогда не видел за всю свою вечность, пока не встретил тебя. — Я думал, ты выполняешь свои обязанности, — смущенно комментирует Бомгю. — Бомгю, вряд ли кому-то сейчас нужен Бог призраков, — смеется Тэхен, в его голосе нет печали от осознания того, что он больше не нужен, что его забыли вместе с другими Богами. Бомгю помнит его, и это все, что ему нужно. — Я не буду лгать, я часто исчезал, потому что боялся. Я все еще боюсь, хотя и рассказываю тебе все это. Никто на Олимпе не давал мне того ясновидения, о котором я мечтал, никто не объяснял мне буква за буквой, что значит быть влюбленным в кого-то. Это то, чему ты учишься сам, то, что каждый, кажется, чувствует с рождения, особенно Боги. И я просто не мог этого понять, не было никого, кто мог бы мне помочь. Забавно, что в конце концов единственным человеком, который смог помочь мне с моей дилеммой, был тот, чье сердце было разбито моим выбором. — Аид, — шепчет Бомгю, отмечая, как Тэхен дергает носом, услышав это имя. — Кто знал, что это чувство станет ответом на то, что я смогу вернуться в Подземный мир, пусть даже на короткое время. — И как это было? — Спрашивает Бомгю, закусывая губу. — Вернуться. Снова увидеть своего отца — Знаешь, быть убитым химерой той ночью казалось лучше, чем искать его помощи, чем нуждаться в нем после всего, что я сделал, после всего, что он сделал. — Говорит Тэхен, выпрямляясь в кресле, его ботинки синхронно барабанят по полу, нервно, тревожно. — Но я должен признать, что некоторых его слов было достаточно, чтобы открыть мне глаза, дать мне то, чего я хотел. Как и проводить время в остатках того, что раньше было садом моей матери. Ты знал, что часть ее осталась в том месте? — Как? Разве ты не говорил, что отвез ее в Элизиум? — Я имею в виду не часть ее души, а чувство, которое она испытывала раньше, что-то, что было таким же йпрекрасным, как сад, пока она не разрушила все вместе с собой. Персефона чувствовала любовь только один раз за все свое существование. Она любила природу, она любила жизнь, которую вела в мире смертных, она любила этот сад. Одна из вещей, которых она хотела больше всего до того, как мой отец сбил ее с ног, — это чтобы за ней ухаживал кто-то, кто действительно что-то к ней чувствовал. Бомгю надувает губы. — Это звучит как хорошая вещь, которую нужно хотеть. — До того, как Аид создал свое собственное представление о любви, до того, как эгоизм запятнал его чувства, он ухаживал за моей матерью. Только один раз, и это было именно то, чего она хотела. Он отдал Драхму Подземного Мира, точно такую же, какую я дал тебе, — говорит Тэхен, указывая на монету, все еще зажатую в пальцах Бомгю. На его губах играет улыбка, но, кажется, она слабеет из-за воспоминаний. — Он сказал ей позвать его, когда ей станут ясны ее чувства, когда она будет уверена, что может дать ему шанс. Но Гадес был нетерпелив, он тянул время, пока оно не обернулось против него. Время безжалостно, и следствием нетерпения Аида была ненависть Персефоны до ее последнего вздоха. — Извини, если это прозвучит грубо, но твой отец — мудак, — говорит Бомгю. — Это не звучит грубо, я не настолько забочусь о своем отце, чтобы обижаться, когда кто-то оскорбляет его, — говорит Тэхен, в уголках его губ появляются слабые следы улыбки. — Но я признаю, что если бы не воспоминания о том, что он сделал для моей матери до того, как все пошло не так, я бы не набрался смелости начать какое-либо ухаживание. Бомгю моргает. — Ухаживание? Тэхен хмурится. — Я что-то неясно сказал об этом? — О чем ты говоришь? — Я пытался узнать тебя лучше, проводить больше времени рядом с тобой, приносить тебе подарки, так как я не знал точно, что тебе нравится, — объясняет Тэхен, звуча немного смущенно. — Как в фильмах, которые Субин любит смотреть. Бомгю хочет рассмеяться, смех, который, вероятно, выйдет сдавленным и неловким из-за паники, распространяющейся внутри него, когда он это слышит. В его теле ощущается смесь облегчения и почти непомерного желания встряхнуть Тэхена за плечи от такого сильного гнева. Он провел недели, полностью поглощая себя мыслью о том, что он слишком много видит в бумажных сердечках, что он интерпретирует стихи как нечто иное, чем простую бессмысленную транскрипцию, как нечто иное, чем желание Тэхена поблагодарить его. Все это время они были для него способом подробно рассказать о том, что он постепенно чувствовал. Он проводил дни, размышляя о возможности того, что Тэхен может не любить его так же — что было бы глупо, Бомгю мог видеть признаки, но что, если его глаза обманывают его? — Так вот почему ты дарил мне сердца? — Спрашивает Бомгю, широко раскрыв глаза. — Я подумал, тебе понравятся стихи, написанные внутри. Я прочитал несколько, пока не выбрал лучшие, те, которые немного прояснят мои чувства, — отвечает Тэхен, глядя вниз на свои ботинки, выглядя застенчивым из-за того, что признался в этом. Бомгю встает, нервно проводя руками по волосам, это лишь верхушка айсберга всего, что происходит у него внутри. Истерический смех вот-вот сорвется с его губ, он хочет смеяться до тех пор, пока Тэхен не подумает, что он окончательно сошел с ума. Несколько минут назад он чуть не взорвался от мысли признаться в своих эмоциях, не будучи уверенным, получит ли он взаимность, не будучи уверенным в том, что чувствует Тэхен. И теперь, когда он уверен, что они оба находятся в одной лодке, все кажется еще более отчаянным. Бомгю чувствует, как все слова лавиной поднимаются к его горлу, но время еще не пришло. — Подожди, или я задохнусь прежде, чем ты уйдешь, — думает Бомгю. Город внутри него, который раньше праздновал Новый год, — это не что иное, как пепел и горящее пламя, уничтожающее останки. Он чувствует удовлетворение, внутри него поднимается эйфория. Все кружится, у него все больше и больше кружится голова. Он чувствует себя все более и более живым. — Тэхен! — Кричит Бомгю, все еще стоя на том же месте. — Я не могу поверить! — Что? — Спрашивает Тэхен, его брови хмурятся в замешательстве. — Что-то не так? — Только что кое-что произошло. — Бомгю дышит, как будто это в первый раз. — Что-то абсурдное, тревожное и отчаянное. Что-то похуже, чем гарпия и химера. Тэхен внезапно встает, широко раскрыв глаза в смеси замешательства и беспокойства, подходит к Бомгю и сокращает любое пространство, которое существует между ними. Его сердце бьется быстрее, затыкая уши, и это должно быть поводом для беспокойства из-за нехватки пространства между ними, но Бомгю может чувствовать только удовлетворение. Тэхен собирается что-то сказать, но Бомгю закрывает лицо руками, автоматически заставляя его замолчать. Я бы впал в немилость, Просто чтобы прикоснуться к твоему лицу. Бомгю не может перестать думать об этих словах, особенно теперь, когда он прикасается к лицу Тэхена. Внутри него все в такой эйфории, что он едва может сосредоточиться, только улыбается, как дурак, каждую секунду, глядя на лицо Тэхена, как будто все остальное не имеет значения. Тэхен моргает. — Бомгю— — Я влюблен в тебя, — говорит Бомгю, прежде чем Тэхен успевает что-либо сказать. Его глаза расширяются от удивления, рот слегка приоткрывается. Бомгю не может не улыбнуться, он очарован. — Я думал об этом уже пять дней, но у меня не хватало смелости по-настоящему осознать это, признаться в этом себе и тебе сегодня. Я признаю это, Тэхен. Я признаю, что ты Бог, я верю во всю ту чушь, которую ты мне говоришь, и я не думаю, что это действительно чушь. Я верю всему! И я поверю всему, что исходит из твоих уст, потому что это говоришь ты. Если ты сейчас скажешь мне, что умеешь летать, я спрыгну с этой крыши, не задумываясь, потому что я знаю, что ты спасешь меня. — Не делай этого, Бомгю, — говорит Тэхен с тревогой в голосе. — У меня нет крыльев, я не могу летать по небу, и я даже не смогу спасти тебя, если ты это сделаешь. — Я преувеличиваю, Тэхен, — закатывает глаза Бомгю. — Я все еще люблю свою собственную жизнь, поэтому я не буду прыгать с крыши, думая, что ты спасешь меня. Тэхен вздыхает с облегчением. — Хорошо, я ничего не смогу сделать, если ты прыгнешь. Бомгю чувствует, как на его губах снова появляется улыбка, он не может не чувствовать этого. Он касается лица Тэхена, оно холодное и мягкое, это все, к чему Бомгю хочет прикасаться всю оставшуюся жизнь. Он позволяет всем своим мыслям вырваться на свободу, всем своим желаниям, которыми он злоупотреблял в течение этих месяцев, пряча их во тьме. В его голове все ясно, Тэхен освещает все своим золотым сиянием и звездами в глазах. — Ты даже не представляешь, как я сияю, как я счастлив. Я собираюсь сказать самую большую банальную вещь в мире, но внутри меня горит целый город только из-за того, что ты только что сказал, из-за стихов, которые ты написал для меня, из-за тебя. — Бомгю задыхается, говорит так быстро, что совсем не контролирует слова, вылетающие из него. — Поверь мне, ты не единственный, кто чувствует что-то другое, ты не единственный, кто боится, кто сомневается в том, что ты чувствуешь. — Я не единственный? — Тэхен, ты первый человек, в которого я по-настоящему влюблен. — Большие пальцы Бомгю ласкают щеки Тэхена, заставляя его руки приятно покалывать. — Бомгю, ты— — Ты мне не только нравишься, ты не просто мимолетное увлечение, — продолжает Бомгю, снова прерывая его. — Я влюблен в тебя, Тэхен! И я не могу перестать говорить это, я не могу перестать думать об этом, я не могу перестать улыбаться при одной мысли о том, что мы находимся на одном и том же куске дерева, потерпевшем кораблекрушение посреди океана. И честно? Мне было бы все равно, что с нами случится, или если вокруг нас будут акулы, или если гигантская волна поглотит нас на дно моря. Мне все равно, пока ты со мной. — Бомгю, я тоже не против, чтобы меня поглотил океан, если ты со мной, — комментирует Тэхен, но Бомгю едва слышит его, его сердце учащенно бьется, а слова продолжают вылетать. — И хорошо, я знаю, что любовь — это просто крик в пустоту, и что забвение неизбежно. Что я не константа в твоей вечности, и что в конце концов я обречен на конец, которого у тебя никогда не будет, но я не могу не доставить себе простого удовольствия сказать это, почувствовать это. Я влюблен в тебя, и я не могу перестать думать, что даже если это не навсегда, что даже если ты забудешь меня через тридцать лет или больше, я бы хотел, чтобы ты не возражал потратить часть своей вечности на мои короткие дни. — Я не забуду тебя, — говорит Тэхен, его глаза прикованы к Бомгю, как будто их связывает какая-то нить. — Я никогда не смог бы забыть тебя, даже если бы захотел. Каждая минута с тобой более ценна, чем любая вечность, которая у меня может быть, Бомгю. — Скажи это, когда я состарюсь и больше не смогу ходить нормально, — шутит Бомгю, убирая руки от лица Тэхена и обвивая их вокруг его шеи. — Ты все еще будешь моим Бомгю, а я все еще буду твоим ложным Богом, — улыбается Тэхен, его руки выглядят нерешительно, когда они держат талию Бомгю, он чувствует, что должен подождать. Бомгю не хочет ждать ни секунды, он и так уже слишком долго ждал. — Могу я спросить тебя о кое чём? — Говорит Бомгю, неотрывно глядя на Тэхена. Тэхен кивает. — Все, что ты захочешь, любовь моя. — О, мы теперь на ласкательных именах? — Бомгю посмеивается над тем, как Тэхен выглядел слегка смущенным. — Мне это нравится. Ты можешь называть меня как хочешь, и мне это понравится, потому что это ты меня так называешь. — Ты говоришь точь-в-точь как персонаж любовного романа, — комментирует Тэхен, криво улыбаясь. — Заткнись, — говорит Бомгю, слегка ущипнув Тэхена за шею сзади, вызывая смех. — Мне было интересно, откуда ты взял одно из сердечных стихотворений. "Я бы впал в немилость, только чтобы увидеть твое лицо." — Из песни. У меня заканчивались стихи, и я уже прочитал все книги, которые купил, — отвечает Тэхен, слегка смущенный. Бомгю улыбается. — Знаешь, я действительно мог бы поцеловать тебя прямо сейчас. Тэхен поднимает бровь. — И что тебя останавливает? — Абсолютно ничего, — отвечает Бомгю, притягивая лицо Тэхена ближе. Оно нежное, милое и наполнено простой любовью, которую они оба испытывают, чувством, что они сделали все более сложным, чем должно быть. Бомгю чувствует себя главным героем романтического фильма, такого фильма, который Субин заставил бы его посмотреть воскресным днем с Чанмином. Любить легко, Бомгю понимает это, находясь в объятиях Тэхена. Легко быть здесь, легко хотеть стать ближе, легко хотеть, чтобы Тэхен был только один. Легко целовать его и быть поцелованным, легко чувствовать, как его сердце бьется быстрее, и вздыхать, когда руки на его талии держат его более уверенно. В этот момент его не волнует ничего, кроме губ Тэхена на его губах, целующих его так же спокойно и ободряюще, как и его слова. Есть разительная разница между этим поцелуем и тем, что был у них на вечеринке так давно. Бомгю не запрещает себе признать, что этот поцелуй в тысячу раз лучше, что этот поцелуй способен заставить его улететь, пока он не коснется неба и не превратится в созвездие. Губы Тэхена сладкие и мягкие, он чувствует вкус амброзии, хотя понятия не имеет, пробовал ли он ее когда-нибудь, он пытается быть романтичным. Если бы ему пришлось сказать что-то более близкое к реальности, он бы сказал, что губы Тэхена на вкус как клубничное мороженое с разноцветным конфетти. Бомгю не хочет забывать этот вкус, не хочет прекращать целовать Тэхена, не хочет перестать чувствовать дрожь, которая пробегает по его телу каждый раз, когда холодные руки Тэхена чуть крепче сжимают его талию. Бомгю позволяет себе полностью погрузиться в золотое море, которое является существованием божества перед ним. Не просто какое-то божество, Тэхен. Его Тэхен, который тихо впускает его, освобождая место для того, чтобы он погружался все глубже и глубже. Он может нырнуть так глубоко, как только сможет, никогда не утонув, никогда не испытывая страха. Бомгю вздыхает, позволяя себе влиться в тело другого, позволяя Тэхену лепить его так, как он хочет. Бомгю должен был представить, что поцелуй Тэхена снова, в другом месте, в другое время, с другими чувствами, в конечном итоге приведет к неудержимому желанию. — Эй, — говорит Бомгю, прерывая поцелуй на короткую минуту. — Хочешь услышать кое-что смешное? — Ты действительно хочешь рассказать мне что-то смешное прямо сейчас? — Спрашивает Тэхен слегка раздраженно, его губы непроизвольно пытаются снова приблизиться к губам Бомгю. — Это второй раз, когда мы целуемся, — говорит Бомгю, и на его губах появляется улыбка, когда он видит, как Тэхен держит глаза закрытыми, продолжает пытаться вернуться к тому, чем они занимались раньше. — Я знаю. — Это значит, что я тоже твой второй первый поцелуй, — комментирует Бомгю. Тэхен хмурится. . — И что тут смешного? — Смешное, — это то, что для того, кто не целовался тысячелетиями, ты довольно хорош в этом. — Бомгю, заткнись и поцелуй меня. — Как пожелаешь, мой дорогой. — Бомгю хихикает, снова целуя Тэхена в губы. Прямо сейчас Бомгю был бы не прочь провести остаток своих дней вот так, с Тэхеном так близко, что он почти становится его частью.