of all the stars, the most beautiful

— Знаешь ли ты, что до того, как Зевс стал Богом всех Богов, был кто-то более могущественный, чем он? — Кронос? — Если бы Кронос был более могущественным, его нельзя было бы так легко победить. Титаны не так могущественны, как им нравится говорить. — У вас, Богов, все еще есть претензии к титанам? — С некоторыми все еще остаются, с теми, кто любит говорить, что они лучше нас, вместо того, чтобы сосуществовать. Между нами и ними нет большой разницы, как бы нам ни хотелось притворяться, что она есть. В конце концов, мы все эгоцентричны, мы все хотим быть лучше других. — Я думал, что Зевс уничтожил всех титанов в прошлом. — Не всех, он не мог быть настолько безжалостным, чтобы не пощадить тех, кто сдался, тех, кто бросил Кроноса, когда они увидели, что у них не будет шансов. Другие были уничтожены Мечом Олимпа, силами других Богов, временем и усталостью. Титаны были обречены на поражение, но был кто-то, кто не хотел, чтобы все дошло до такой степени. Один из сыновей Кроноса, который верил, что Боги и титаны могут мирно сосуществовать. — Но разве сыновья Кроноса не пантеон? Разве не они планировали эту войну с самого начала? — У Кроноса были дети не только от Реи, Бомгю. Как и Боги, титаны также соблазняли смертных и создавали потомство. Разница в том, что дети титана редко переживают свои ранние годы, редко живут достаточно долго, чтобы понять, кто они. Те немногие, кому это удается, становятся Богами, и с Фениксом все было точно так же. — Феникс? По-моему, я никогда раньше не слышал этого имени. — Это потому, что он тот, кого не следует помнить, тот, кто не должен существовать, по крайней мере, по мнению Зевса. Ты не узнаешь его по имени или телу, которое у него было, но я уверен, что ты знаешь его как феникса. — Из-за птицы? — Из-за его проклятой формы. Форма, в которую его превратил Зевс, чтобы он не занял его место, чтобы он не разрушил весь свой план создания мира, где он будет править всем и всеми. — Подожди минутку, Зевс создал феникса? — Создание было бы неподходящим словом для того, что он сделал. В древние времена уже существовал феникс, существо с огненными крыльями, которое сжигало всех, кто пытался приблизиться к нему. Но, как и у всех живых существ, у этой птицы была продолжительность жизни, независимо от того, была ли она вызвана естественными причинами или внешними факторами. Феникса, которого все знают сегодня, не существовало, по крайней мере, до тех пор, пока Феникс не разозлил Зевса. — Что он сделал? — Феникс вырос вдали от Богов, никто не знал о его существовании, пока Зевс не освободил своих братьев из чрева Кроноса и не решил, что пришло время правлению титанов прийти к концу. Когда Феникс услышал об этом, он попросил аудиенции у Зевса, он хотел знать, что Бог намеревался сделать, что произойдет с миром во время этой войны. Видишь ли, Феникса не заботила власть, он заботился о смертных и мире, в котором он был создан. Феникс не был похож на других Богов, он выглядел почти как смертный, и это сильно разозлило Зевса. — Я полагаю, Зевс не любит, когда ему противоречат, верно? — О, в этом ты можешь быть уверен. На аудиенции Феникс сказал, что не было необходимости убивать титанов, разрушать мир из-за чего-то столь глупого, как соперничество. Он дал Зевсу возможность, возможность сосуществовать таким образом, чтобы это не повлияло на мир, чтобы не вызвать войну, которая почти уничтожила все. Но Зевс не заботился о мирном сосуществовании, он не хотел, чтобы титаны по-прежнему считались самыми могущественными существами. Он хотел быть тем, кого люди считали бы самым могущественным, он хотел править всем. — Зевс всегда так жаждал власти? — Раньше нет, Феникс стал тем, кто пробудил это жгучее желание уничтожить все и стать самым важным в глазах всех. В то время Зевс не был таким могущественным, как сейчас, и он знал это, он знал, что Бог перед ним был более могущественным. Феникс управлял огнем, если бы захотел, он мог бы уничтожить всех и стать верховной властью. И это недоверие пустило корни в Зевсе, заставило его думать, что Феникс лжет, что его выбор был ложью. — Феникс лгал? — Нет, он действительно просто хотел защитить мир и смертных, он знал, что случится со всем, когда Боги и титаны начнут сражаться друг с другом. Он пытался предотвратить резню, он пытался изменить будущее, которое уже было решено. Зевс не собирался отступать от своего плана, но он добавил в свои планы еще кое-что, помимо убийства титанов. — Это он убил Феникса? — Нет. Поверь мне, каким бы безжалостным и безумным ни был Зевс, он никогда бы не убил брата, даже если бы это был всего лишь сводный брат. Феникс все еще был одним из сыновей Кроноса, и Зевс не хотел пачкать свои руки кровью другого Бога. По крайней мере, пока нет. Он не убивал Феникса, но он мог бы сделать это в тысячу раз лучше, чем проклятие, которое он наложил на него. — Феникс никогда не умрет. — Это верно. Вечно обреченный чувствовать смерть, но всегда возрождающийся из ее пепла. Когда феникс умирает, его тело начинает загораться, чтобы он мог возродиться снова. Зевс не только поддерживал таким образом бессмертие Феникса, но и держал его взаперти в клетке, которая давила его каждую ночь. К рассвету Феникс снова был жив, всегда ожидая момента, когда его снова убьют. — Почему так жестоко? — Феникс был помехой в великих планах Зевса. Зевс боялся, что Феникс станет более могущественным, что Феникс взбунтуется и решит, что хочет быть самым могущественным. — Зевс — мудак. — Он Бог, который всегда боится. А страх ведет к отчаянным действиям, ведет к эгоизму, ведет к убийству. Все Боги такие — неуверенные в себе, боязливые. Это цена бессмертия, это цена власти. — Ты когда-нибудь чувствовал себя так же? — Каким образом? — Когда ты боялся. — Только один раз. Как раз в ту ночь, когда я думал, что не смогу спасти тебя вовремя.

***

Прошло почти три недели с тех пор, как Тэхен уехал неизвестно куда, и с тех пор Цербер занимает диван, как будто это все его, место, которое он заслужил по заслугам. В ночь, когда Бомгю прибыл с огромной собакой, Субин чуть не упал в обморок, когда Чанмин подбежал к собаке, чтобы погладить ее, средняя голова почти таяла в пальцах Чанмина. Вероятно, они не видели трех голов собаки, и Бомгю надеялся, что так будет продолжаться до тех пор, пока Тэхен не вернется за Цербером. Бомгю понятия не имеет, как он объяснит это Субину, человеку еще более скептически настроенному, чем он. В течение первых нескольких дней Субин все еще не давал собаке ни единого шанса, притворяясь, что чудовище не занимало большую часть дивана и не лаяло в его сторону из-за привязанности. Бомгю узнал, что средняя голова, с любовью приютившая дух Джейка, любит получать постоянную ласку. Вот уже почти три недели Субин ведет себя так, словно пес — собачий сын, которого у него никогда не было, называя его глупыми ласковыми именами и позволяя ему лежать у себя на коленях, пока он запоем смотрит фильмы по выходным. Цербер привлекает больше внимания, чем королева Англии — Некоторое время назад Бомгю испугался, когда увидел пакет с дорогими закусками в кухонном шкафу. Из всех вещей, о которых сожалеет Бомгю, одна из главных — о том, что он не обратил внимания на последние слова Тэхена перед его уходом. Это не заняло много времени, прежде чем ему пришлось увидеть, чтобы поверить в то, что сказал Тэхен. В два часа ночи в гостиной его квартиры сидели трое детей с бледной, слегка голубоватой кожей, ожившие фарфоровые куклы. Двое мальчиков и девочка, все трое относительно слишком высокие для детей младше десяти лет, мальчики в брюках на подтяжках, а девочка в платье с оборками, они выглядели так, словно они только что вылезли из сундука, набитого одеждой из американского кино. — Бомгю! — Говорит один из мальчиков, его глаза сияют от радости, когда он бежит к нему, без колебаний обнимая его за талию с силой, которой не должен обладать ни один ребенок. — Хен, кто эти дети? — Кричит Бомгю, хмуря брови. — Субина нет дома, — говорит мальчик, сидящий на диване, возясь с пультом дистанционного управления, скучно переключая каналы. Бомгю немного извивается, пытаясь высвободиться из сокрушительных объятий. — Куда он пошел? — Он сказал, что проведет ночь у Чанмина, — отвечает девушка, пожимая плечами. — Откуда вы, ребята, знаете Субина? Я не помню, чтобы у него было три племянника, — комментирует Бомгю, все еще сбитый с толку, все еще пытаясь вырваться из рук этого странно слишком сильного ребенка. Мальчик фыркает, ему все еще скучно. — Мы не племянники Субина. — А кто вы такие? — Мы и есть Цербер. — Как ни в чем не бывало говорит девушка. Он смотрит на троих детей в квартире, его глаза перебегают с одного на другого за считанные секунды. Даже в состоянии замешательства ему не требуется много времени, чтобы понять, кто есть кто. Бомгю не может вспомнить их имена, но голова посередине, вероятно, мальчик, который давит на него, почти собирается сломать кости в его талии; голова слева, которая продолжает рычать или уродливо смотреть на Бомгю, — это мальчик, который нудно возится с каналами, а правая голова — это девушка, которая продолжает пялиться на него. Бомгю не может не скучать по собаке, хотя технически она все еще перед ним — фрагментированная, необычным образом. — Тэхен на самом деле говорил правду, — размышляет Бомгю вслух, приоткрыв рот. — Зачем ему лгать? — Спрашивает девушка, глядя на него с таким же тупым выражением лица, как и мальчик, сидящий рядом с ней. — Не пойми меня неправильно, ты бы поверила, если бы технически неизвестный парень сказал тебе, что он Бог призраков и у него есть трехголовая собака, которая случайно любит превращаться в детей? — Бомгю хочется рассмеяться над собственными словами. Тэхен начинает доводить его до безумия; он не уверен, сможет ли он когда-нибудь снова стать прежним в какой-то момент. — Конечно, — отвечает она, пожимая плечами. Бомгю качает головой, нет смысла спорить по этому поводу с существом, которое тоже не должно быть реальным. Он двигается еще немного, так как объятия начинают становиться невыносимыми, так как ребенок начинает по-настоящему причинять ему боль. Мальчик отстраняется после нескольких секунд борьбы, слегка улыбаясь Бомгю в качестве оправдания. Теперь, когда он может видеть лучше, этот парень даже не такой мускулистый, всего лишь высокий, тощий подросток. У двух других призраков такие же физиономии, как у мальчика перед ним, за исключением того, что они, кажется, не так уж рады его видеть. — Я не помню ваших имен, — говорит Бомгю, наконец снимая с плеч тяжелый рюкзак и кладя его на стол. Он достает изнутри сэндвич, который купил в маленьком круглосуточном магазинчике по дороге. Его ужин, который теперь больше не будет принадлежать только ему. — Джейк, Юна, Джей, — говорит девушка, указывая призрачным пальцем на каждого из них по порядку. Джейк — это мальчик, который еще несколько секунд назад сокрушал его, Джей — это мальчик, сидящий на диване рядом с Юной. Бомгю прилагает много учились, чтобы запомнить их имена, хотя знает, что забудет через несколько часов. Он идет на кухню, возится с ящиком для столовых приборов. — Почему вы, ребята, одеты как дети из западных фильмов? — Спрашивает он, указывая на одежду ножом в руке. — Почему ты не веришь тому, что говорит Мелиноя? — Возражает Джей, глядя на Бомгю впервые с тех пор, как он приехал. — Я первый задал вопрос. Юна закатывает глаза. — И разве это имеет какое-то значение? Бомгю возвращается к столу, чувствуя себя нелепо из-за того, что он спорит с детьми и при этом остается человеком, за которым не остается последнего слова. — Разве вы, ребята, не должны уважать старших или что-то в этом роде? Я почти уверен, что вы двое должны использовать почетные обращения со мной. — Ты не старше нас, — издевается Джей. — Мне двадцать, просто чтобы вы, ребята, знали. — А нам тысячи лет, — парирует Юна с победоносной улыбкой на губах, когда она видит, что у Бомгю нет ответа. Он решает пока сдаться. Он устал, голоден и спорит с детьми, которые, по его мнению, разговаривали слишком формально; его вечер не мог закончиться худшим из возможных способов. На спине Бомгю слишком много унижения и стыда, ссора с детскими призраками и проигрыш — это не тот дополнительный груз, который он хочет добавить. Бомгю берет сэндвич и достает его из газеты, ужин, который изначально должен был быть только для него, но который, как он знает, будет мучить его совесть, если он не поделится с детьми, особенно с Джейком, смотрящим на него с тем же жалостливым выражением на лице, что и ночью, когда он решил позаботиться о них. Он понятия не имеет, могут ли дети-призраки есть настоящую еду, но решает отрезать от бутерброда три кусочка и раздать каждому из них. — И, кроме того, почему я должен так легко ему верить? — Комментирует Бомгю, уставившись на кусок, оставленный для него на столе. — Мелиноя не лжет, — говорит Юна, глядя на него. — Никогда, — добавляет Джей, осторожно откусывая от своего куска. — И ему становится грустно, когда ты не веришь тому, что он говорит, — добавляет Джейк с набитым ртом после того, как откусил свой кусок. Бомгю на некоторое время задумывается, решая, что это безумие с его стороны вести такой разговор ранним утром с детьми-призраками. Тем не менее, он продолжает прислушиваться к ним. — Ты действительно думаешь, что я поверю парню, который утверждает, что он тысячелетний Бог? — Ты видишь нас прямо сейчас, — говорит Джей, поднимая бровь. — Какие причины мешают тебе верить в Мелиною? И вот он, гвоздь, безжалостно впившийся в его кожу. Нет никаких причин, по которым Бомгю не верит в Тэхена. На самом деле, у него гораздо больше причин верить, чем продолжать притворяться, что Тэхен не тот, кто он есть, что того, что происходило в прошлом, не было. У Бомгю нет причин притворяться, что он сходит с ума, когда правда, даже если она слишком абсурдна, находится прямо перед ним. Бомгю чешет шею, чувствуя себя неуютно. — Мне неудобно говорить об этом с детьми. Он берет свой рюкзак со стола, уставившись на кусок сэндвича, который остается нетронутым. Его желудок слишком тяжелый и измученный, чтобы он мог есть, не чувствуя тошноты после этого, а Бомгю больше всего на свете ненавидит боли в животе. Он берет листок и протягивает его Джейку, мальчик улыбается еще шире. Бомгю усталыми шагами идет к своей комнате, не обращая внимания на двух детей на диване, наблюдающих за каждым его движением. — Ты знаешь, что ты первый человек, с которым Мелиноя когда-либо по-настоящему разговаривал? — Говорит Джейк, держа бутерброд в руках, следуя за Бомгю по короткой дорожке в комнату. Бомгю вздыхает. — Я бы предпочел этого не знать. — Ты веришь ему, но предпочитаешь продолжать изображать недоверие, — задумчиво бормочет Джейк. — Почему? — Это не тот разговор, который я хотел бы вести прямо сейчас. Особенно с тысячелетней вонючкой, — говорит Бомгю немного грубее, чем намеревался. Джейк, кажется, не возражает, смотрит на его лицо, выискивая то, что могли бы увидеть его призрачные глаза — то, что даже Бомгю не хочет видеть. Прежде чем развернуться и зайти в комнату, чтобы притвориться, что Тэхен не совсем в своем уме, он смотрит в сторону гостиной и кричит: — Субин-хен будет в припадке, если вернется домой и увидит вас троих вместо своего милого маленького ребенка. Мне нравится иметь друга и соседа по комнате, так что возвращайся к нормальной жизни, пока он не приехал. Разговор с детьми, состоявшийся несколько дней назад, не имеет абсолютно никакого отношения к ситуации, в которой Бомгю оказался сегодня вечером, спасая свою жизнь под дождем. Но он должен винить в этом что-то другое, кроме своего невезения и своей первой встречи с Тэхеном. Он свалил бы всю вину на Тэхена, но он знает, что в глубине души это не его вина. Когда он сказал, что хочет чего-то нового в своей рутине, он уверен, что бегать по пригородам города, в то время как существо, которое выглядит так, словно вышло из игры ужасов, преследует его, — это не то, чего он ожидал. Может быть, еще немного погулять со своими друзьями, найти сотенную купюру, волшебным образом оставленную для него на улице, даже покрасить волосы в другой цвет. Но никогда не убегайте в ночь от того, что кажется тремя вещами одновременно. Бомгю задается вопросом, в какой момент ему на спину была нанесена мишень, на которой написано, что он позволяет странным монстрам, которые выглядят так, будто вышли из мутационной лаборатории, преследовать его по ночам. Он бежит так быстро, как только может, уворачиваясь от людей, срезая путь по улицам и переулкам и надеясь, что ноги его не подведут; но существо продолжает преследовать его, издавая громкий и пугающий шум на оживленном тротуаре. Зонтики вместе с проливным дождем, падающим с темного и мрачного неба, мешают видеть. Впервые за несколько месяцев идет такой сильный дождь, небо вот-вот обрушится всем на головы в виде разрушительного ливня. Бомгю тоже следовало бы не забыть взять с собой зонтик, в это время Субин больше не проявляет чрезмерной заботы и не забирает его из универа на машине, чего немного не хватает. Его одежда промокла и отяжелела, носки в кроссовках промокли насквозь, но Бомгю продолжает бежать. Существо все еще быстрее его, догоняя его, не прилагая к этому таких усилий, как он. Бомгю слышит рев, шипение, визг, и все это одновременно с тем, как он бежит, но он ни на секунду не оглядывается. Он боится, что его ноги в конце концов ослабнут, если он будет знать, что находится позади него. Если он думал, что гарпия, преследующая его, была плохой, то это в тридцать раз страшнее. Существо ничего не говорит, просто бежит за ним без всякой причины, его единственной целью, похоже, является захват Бомгю и, вероятно, его безжалостное убийство. Несмотря на то, что его шаги становятся тяжелыми, его тело медленно слабеет, зрение расплывается по углам, а в груди горит, Бомгю не останавливается ни на минуту. Бег по оживленному тротуару, похоже, ни к чему его не приведет. Он несколько раз зовет на помощь, но его никто не слышит. Он натыкается на плечи и опрокидывает зонтики, и никто из людей, кажется, не чувствует прикосновения или в конечном итоге не пострадал от сильного удара тела Бомгю об их, похоже, то же самое происходит и с существом, никто не пострадал, поскольку оно дико бегает между людьми. Только когда он спотыкается на возвышении возле переулка, Бомгю понимает, что это существо меняет все вокруг него, точно так же, как это сделала гарпия. Бомгю должен знать, что никто, кроме него, не видит это существо, что никто не видит его в этот момент. Его усталое тело и вес промокшей одежды не позволяют ему встать; в лодыжке невыносимая боль, и Бомгю уверен, что он не сможет встать. Несмотря на это, он не оставляет попыток добраться до выхода, который, вероятно, ведет на другую оживленную улицу, где его никто не увидит. Искра надежды говорит ему продолжать идти, говорит ему, что кто-то спасет его, если он будет упорствовать. Бомгю ползет по грязной, мокрой земле, не заботясь ни о чем, кроме как вернуться на улицу. Он слышит звук приближающегося животного, и неописуемый страх пробегает по его нервам — страх, по сравнению с которым событие с гарпией покажется не более чем мирным сном. Отчаяние наполняет его голову, он ползет более проворно, когда слышит шипение животного, максимально используя свое тело и энергию. В глубине души он знает, что этого недостаточно, чтобы убежать от этого существа. В глубине души он знает, что, возможно, на этот раз ему не удастся сбежать. Его тело устает, руки подкашиваются, грудь падает на холодную мокрую землю. Дождь обрушивается на него с такой силой, что земля выглядит как поток, готовый его утопить. Бомгю поворачивается к существу, наблюдая, как оно подходит все ближе и ближе. Даже в темноте он видит три головы: льва с огромной гривой, змею с открытой пастью, обнажающую острые клыки, козла, которого грива почти проглотила. Животное визжит, звук, от которого вся кровь в теле Бомгю застывает, из ноздрей существа, которое собирается его убить, вырывается пламя. И в этот момент Бомгю понимает, что, в конце концов, его жизнь не так уж и ценна. Он всего лишь человек, слабый и беззащитный по сравнению с тем, что вот-вот на него нападет. Как бы он ни старался защититься, он знает, что один укус змеиной головы, и его жизнь оборвется прежде, чем он успеет это осознать. Впервые Бомгю перестал думать о том, что его жизнь в глазах Тэхена, этих существ, любого божества — не что иное, как маленькая пылинка. Он всего лишь песчинка в вечном существовании других существ, в вечном существовании Тэхена. Тэхен, настоящий Бог, сколько бы Бомгю ни притворялся, что не верит в это. А Бомгю — всего лишь смертный, которого ждет смерть, о которой никто никогда не узнает — ни Субин, ни Кай, ни Енджун, никто из его друзей никогда не узнает, как он ушел. Бомгю закрывает глаза, он не хочет, чтобы его последним воспоминанием об этой жизни была эта отвратительная вещь. Он пытается сделать глубокий вдох, густые капли, падающие с неба, попадают ему в ноздри, в рот, мучительно медленно топя его. Бомгю пытается думать о чем-то другом, кроме смерти, которая его ждет, пытается думать о воспоминаниях, которые можно унести с собой. Субин на диване в квартире, Чанмин рядом с ним, смеющийся Кай, пока сок не потечет у него из носа, Енджун рассказывает о своем любимом супергерое, воспоминаниях, которые слишком ценны для него. Он еще не готов уйти, но ему придется смириться со своей судьбой. И судьба решает, что время Бомгю еще не пришло, не от рук такого существа, не раньше, чем он встретит Тэхена еще раз. Бомгю слышит лай, пробивающийся сквозь громкий шум дождя, и ему не нужно открывать глаза, чтобы знать, что Цербер здесь. И если Цербер здесь, то Тэхен тоже здесь. Тэхен появлялся, чтобы спасти его, как он сделал с гарпией, на этот раз с определенной целью, а не для случайного спасения. Бомгю медленно открывает глаза, наблюдая за моментом, когда Цербер прыгает на существо, двое откатываются, сражаясь, как две собаки. Дождь продолжает лить так сильно, что зрение Бомгю расплывается в темноте переулка. Он чувствует Тэхена близко еще до того, как видит его, и отчаяние покидает его тело. Бомгю никогда не думал, что почувствует облегчение, увидев Тэхена, но вот он здесь. — Бомгю? — Кричит Тэхен с почти ощутимым беспокойством. Он обхватывает лицо Бомгю руками, заставляя его посмотреть в его сторону. Руки на его лице такие же холодные, как капли дождя, промокающие его, но тепло в его взгляде заставляет Бомгю чувствовать себя расслабленным. — Бомгю, ответь мне. — Что... это такое? — Бомгю прерывисто шепчет, его горло болит, когда он пытается заговорить, и все его тело дрожит в руках Тэхена. — Химера. Это существо, которое Боги используют, чтобы убивать для них, — объясняет Тэхен, проводя одной рукой по мокрым волосам Бомгю, откидывая назад, чтобы лучше рассмотреть его лицо. Бомгю слишком оцепенел от страха и усталости, чтобы что-то чувствовать. Он издает сухой смешок. — Теперь твой отец пытается убить меня? Он отталкивает руки Тэхена, не заботясь о том, что это звучит грубо. Бомгю с трудом садится, глядя в ту сторону, откуда он побежал, чтобы войти в переулок. Существо полностью исчезло, остался только Цербер. Зрение Бомгю остается затуманенным, когда он полуприкрыл глаза, его тело все еще устало, лодыжка болит до такой степени, что он больше не может ее игнорировать. Адреналин покидает его тело, Бомгю чувствует это. Он подносит руку к лодыжке, благодарный за то, что не чувствует, что кости не на месте. Тэхен замечает, как Бомгю шипит, когда его пальцы касаются этого места, его беспокойство теперь становится заметным как на лице, так и в голосе, когда он спрашивает: — Ты в порядке? — Я выгляжу будто я в порядке? — Бомгю усмехается. — Бомгю, я— — Я не в порядке, Тэхен! — Бомгю взрывается, внутри него больше не осталось никакого контроля. — Почему эти твари продолжают преследовать меня? Тэхен, кажется, не знает, что сказать, глядя на Бомгю, ища в его лице ответ на этот вопрос. — Я не думаю, что химера была послана моим отцом. — Неужели? И что заставляет тебя так думать? — Бомгю издевается, смех, срывающийся с его губ, настолько полон презрения, что звучит как яд. — Ты провел некоторое время на рыбалке со своим стариком и спросил его? — Ты знаешь, что у меня нет никаких связей с моим отцом, — отвечает Тэхен, его голос холодный, как дождь, который, кажется, усиливается. — Тогда как ты можешь говорить, что это не он послал того ужасного зверя? — В Подземном Мире нет химер, Бомгю. У моего отца не было бы никакого способа заставить кого-то прийти за тобой. Бомгю туго проводит руками по волосам, показывая свое отчаяние и замешательство. — Это здорово, значит ли это, что теперь у меня есть другие Боги, которые тоже хотят мою шею? — Может быть, — бормочет Тэхен, глядя на него глазами, такими же темными, как небо сегодня вечером. — Бомгю, что случилось с твоей матерью? Бомгю поворачивается к Тэхену, уставившись на него в изумлении. Слова слетают с его губ, он ничего не может сделать, кроме как открывать и закрывать рот, вырывается только воздух. — Что? — Ему удается выпалить, но для его ушей это даже не звучит как слово, и не похоже на то, что вырвалось у него. — Твоя мать, — повторяет Тэхен, в его голосе слышится предостережение. — Ты знал свою мать? — Почему ты хочешь это знать? Если тема о его отце — это то, о чем Бомгю избегает думать и говорить, то когда речь заходит о его матери, он притворяется, что этой темы даже не существует. Бо́льшую часть своей жизни его воспитывали бабушка и дедушка по материнской линии, пока его отец не решил, что быть единственным родителем ребенка не для него. Бомгю смутно помнит, как она ушла из жизни, когда ему было три года, он был слишком молод, чтобы понять и скорбеть о потере, чтобы с годами понять, что женщина, которая дала ему жизнь, похоронена на семь футов в земле. Его бабушка и дедушка мало говорили о ней, печаль отпечатывалась на их морщинистых лицах, когда они вспоминали свою любимую дочь. Бомгю вырос, не скучая по ней, не зная, как она выглядит, если не считать единственной ее фотографии, которая у него есть. Бомгю не может сказать, кем была его мать, ничего, кроме того, что она была красивой женщиной с каштановыми волосами и глазами, которые он унаследовал, и что она работала учительницей начальной школы. — У меня есть личная теория, но я не могу высказать ее, пока не буду уверен, что путь, по которому я иду, правильный. — Черт возьми, ты можешь перестать говорить шарадами! — Бомгю кричит, приходя в ярость. — Я не понимаю ничего из того, что ты говоришь! Тэхен, кажется, не потрясен яростью Бомгю. — Я говорю не шарадами. — Ты хочешь узнать больше о моей матери? Тогда вот что. Она мертва, она всего лишь ваза с пеплом в доме моих бабушки и дедушки, — кричит Бомгю, чувствуя, как в горле образуется комок, чувствуя, как его глаза горят от слез, которые он отказывается проливать. — Это то, что ты хотел услышать? — Помнишь, я сказал, что ты единственный, кто может видеть меня, даже когда я использовал Туман, чтобы спрятаться? — Начинает Тэхен, положив руки на плечи друга. Бомгю кивает, его челюсть так напряжена, что кажется, будто в любой момент все его зубы могут сломаться от силы, которую он прилагает. — Я верю, что твоя мать не была смертной. Бомгю сжимает руки в кулаки, костяшки его пальцев белеют от силы. — Тэхен— — Послушай меня, — перебивает Тэхен, его хватка на плечах Бомгю становится сильнее. — Это не совпадение, что ты можешь видеть меня, хотя ты смертный. — Не вешай мне лапшу на уши о том, что я полубог, я не в настроении для этого, — предупреждает он, его слова звучат приглушенно из-за того, что его челюсть остается сжатой. — Ты не полубог, но в твоих жилах течет волшебная кровь, Бомгю, — Тэхен повышает голос, чтобы его можно было услышать за шумом сильного дождя и громом, который начал реветь. — Твоя мать была ведущей программы "Оракул". Бомгю смотрит на мужчину рядом с ним, не понимая его слов. — Что-что? — Бомгю, есть смертные, которые способны поглотить дух Дельфийского оракула, став коконом для божества, — объясняет Тэхен так спокойно, что гнев внутри него начинает бурлить, как кипяток. — К сожалению, Оракул с годами начинает пожирать тело человека изнутри, убивая своего хозяина в мгновение ока. У твоей матери был дух Оракула в ее теле, когда она забеременела тобой, поэтому часть духа прилепилась к тебе. Вот почему ты можешь видеть сквозь Туман. Невыносимая боль обрушивается на голову Бомгю, кто-то только что уронил на него пианино. Все, что сказал Тэхен, не имеет для него никакого смысла, похоже, это не хочет укладываться у него в голове. Его мать была не тем, о чем он говорит, она была учительницей начальной школы, женщиной, которая любила детей и у которой вся жизнь была впереди, пока она не заболела. Однако у Бомгю нет возможности говорить о ней такие вещи с уверенностью, он не знал ее, он ничего о ней не знает. Для Бомгю его мать так же неизвестна, как и Тэхен. — Почему я должен верить в эту чушь? — Говорит Бомгю, гнев внутри него закипает, чайник вот-вот взорвется. — Ты все видишь, но все же ты все еще не веришь тому, что я говорю, — недоверчиво комментирует Тэхен. — Почему я должен тебе верить? Тэхен обхватывает лицо Бомгю руками, глядя ему прямо в глаза. Слишком темно, чтобы он мог увидеть то, что Тэхен хочет, чтобы он увидел. Он слишком зол, чтобы видеть что-либо, кроме своего собственного гнева, горящего в отражении глаз Тэхена. — Потому что именно по этой причине химера преследовала тебя, — отвечает Тэхен, руки вокруг его лица слегка сжимают его. — Подобные существа не могут контролировать искушение магической или бессмертной крови, текущей в чьих-то венах. Все, что они умеют делать, это охотиться и убивать, независимо от того, просто ли это человек или кто-то, связанный с божествами. — Заткнись, — шепчет Бомгю, крепко стиснув зубы и прищурив глаза. — Бомгю, тебе нужно— — Заткнись! — Бомгю перебивает, громко крича. Его гнев прорывается наружу, как вода из только что прорванной плотины. Он не видит ничего, кроме гнева, гнева на Тэхена, гнева на свою мать, гнева на существ, которые продолжают преследовать его, гнева на самого себя. Где-то во время взрыва Бомгю ловит себя на том, что плачет, слезы текут по его лицу и смешиваются с дождем. Руки Тэхена все еще на его лице, и прикосновение уже не такое успокаивающее, как раньше. Это душит, Бомгю не может дышать, пока Тэхен так близко, пока он смотрит на него, пока он все еще здесь, говоря вещи, которые он не может понять. Тэхен не может быть серьезным. Не может быть, чтобы у Бомгю была цель на спине просто потому, что его мать была хозяйкой Оракула или какой-то сверхъестественной вещью, которую она делала до его рождения. Бомгю не Бог, он не полубог, он не ненормальный. Бомгю — всего лишь студент с несколькими часами сна, который работает неполный рабочий день в кафе и имеет скучную, однообразную рутину. Он такой же, как любой другой человек, которого он знает, нормальный . Тэхен гладит мокрые щеки Бомгю, прикосновение возвращает его к реальности. — Я понимаю твое потрясение, Бомгю. Вполне допустимо, что твоя реакция негативная, но ты не можете просто отрицать реальность. — Реальность? — Бомгю невесело смеется, отталкивая руки Тэхена от своего лица. — Это не моя реальность, Тэхен! Он заставляет себя встать, вес его тела, опирающегося на вывихнутую лодыжку, делает его слабым, он почти падает обратно на землю. Как всегда, Тэхен быстро оказывается рядом, чтобы не дать ему навредить самому себе, спасая его еще раз, как он всегда это делает. Бомгю все еще так зол, что не может чувствовать ничего, кроме ненависти к Тэхену, который всегда помогает ему, как будто он слабый и беспомощный. Он отталкивает его, с трудом удерживаясь на ногах. Тэхен выглядит удивленным, реакция Бомгю непредсказуема так, как он не ожидал. Бомгю знает, что он полностью вышел из-под контроля, испытывая смесь страха из-за того, что его чуть не убили, и гнева из-за осознания того, что со временем ситуация будет только ухудшаться. Сегодня вечером Тэхен имеет несчастье быть единственным, на ком Бомгю вымещает весь свой гнев — Тэхен имеет несчастье быть одной из причин гнева Бомгю. — Я тебя не понимаю! — Кричит он, тяжело дыша. — Бомгю? — Ты проводишь дни, не появляясь, не говоря мне, куда ты идешь, не говоря мне, когда ты вернешься. А потом появляешься ты, чтобы засыпать меня своей чепухой о Богах, оракулах, существах и... — Бомгю говорит бессвязно, говорит все, что у него на уме, в таком отчаянии, что в конце концов теряется среди слов, среди всего, что стучит у него в голове. Он смотрит на Тэхена, который стоит на том же месте, куда его толкнул Бомгю. — Где ты был, Тэхен? Он осторожно наблюдает за Бомгю, готовый помочь ему, если он снова потеряет равновесие. В его взгляде читается беспокойство, и Бомгю хочется надавить на него еще сильнее. — Я был занят. — Занят? — Бомгю недоверчиво смеется. — Это все, что ты собираешься мне сказать? — Что ты хочешь, чтобы я сказал, Бомгю? — Я не знаю! — Он фыркает, хлопая себя руками по бедрам. — Все было бы лучше, чем это. Лучше, чем все, что ты рассказал мне сегодня вечером. Тэхен моргает. — Но я говорил тебе правду. — Мне не нужна правда! Я не урод. Я не сын хозяйки или что бы это ни было, черт возьми, — восклицает Бомгю, его голос звучит пискляво, комок в горле мешает ему нормально дышать. — Единственной ненормальной вещью, которая произошла в моей жизни, было твое появление. Проклятый Бог призраков , который продолжает преследовать меня повсюду , потому что находит меня очаровательным. Проклятый Бог, который исчезает и появляется, когда захочет, не заботясь о том, думаю ли я о нем, скучаю ли я по нему. Бомгю изливает больше, чем свой гнев, он изливает все, что было у него в голове с момента их третьей случайной встречи. В этот момент Бомгю больше не волнует, что он говорит вещи, которые не должен говорить, вещи, о которых Тэхен не должен так легко узнать. Бомгю устал, он просто хочет, чтобы все это закончилось сразу. Он просто хочет, чтобы все мысли исчезли сразу, вместе со всеми чувствами, которые возникают только от того, что он думает о Тэхене. Глаза Тэхена расширяются. — Бомгю, я— — Заткнись, теперь ты тот, кто будет меня слушать, — прерывает он, указывая пальцем в сторону Тэхена. — Меня больше не волнуют твои Боги, или проклятые существа, которые хотят убить меня, или оракулы, или любая другая гребаная ерунда. Меня все это не волнует! Я больше не хочу думать о тебе, я больше не хочу думать о твоем поцелуе и о том, что я чувствую, когда ты со мной. Я больше не забочусь о тебе, Тэхен! Я не хочу ждать того момента, когда ты вернешься, и я не хочу задаваться вопросом, есть ли в твоих словах что-то, на что мне следует обратить больше внимания. Я больше не хочу этого... Бомгю кричит так сильно, что чувствует, как у него чешется горло, комок, кажется, прошел, но ощущение, что кто-то только что провел наждачной бумагой по его горлу, еще хуже. Он шмыгает носом, пытаясь сделать глубокий вдох, его губы дрожат, то ли от холода, то ли от слов, которые наконец-то вырвались из его тела, он не может сказать. Его тело леденеет, голова болит, и все, чего он хочет в этот момент, — это исчезнуть, пока все не вернется на круги своя. Тэхен все еще стоит на том же месте, глядя на Бомгю с чем-то неразборчивым, его рыжие волосы слегка падают на глаза; пугающе красивый образ. Бомгю снова хочется кричать. Он прыгает на одной ноге к стене сбоку от переулка, используя ее как опору, чтобы выбраться оттуда. Он больше не хочет оставаться в этом месте, таком большом и в то же время таком маленьком, в этом месте, которое пугает и душит, в этом месте, которое навсегда сохранит мысли, которые Бомгю больше не хочет видеть внутри себя. Тэхен, наконец, двигается, направляясь к нему, он быстро сигнализирует ему, чтобы он не подходил ближе. Тэхен находится перед дилеммой: подчиниться просьбе Бомгю или просто проигнорировать ее и помочь ему. В конце концов, он стоит на том же месте, пристально глядя на другого. В глазах Тэхена тоска, но Бомгю не видит ничего, кроме выхода из переулка. — Бомгю... — Тэхен вздыхает, его тон отличается от предыдущего. Бомгю игнорирует желание заглянуть ему в глаза, поискать чувства в его тоне. Он устал, он больше этого не хочет. — Знаешь что? Пошел ты, Тэхен, Мелиноя, как там тебя, блядь, зовут, — говорит Бомгю, когда он достаточно далеко от него. — Не следуй за мной, не ищи меня больше нигде. Исчезни на несколько недель, как ты всегда это делаешь, оставайся невидимым для всех, как ты делал раньше. И я тоже больше не хочу видеть твою чертову собаку или что-то, что имеет хоть какое-то отношение к тебе. Меня больше не волнует ни ты, ни что-либо в тебе, Тэхен. Бомгю может вздохнуть только тогда, когда он, наконец, достигает оживленной улицы, оставляя переулок позади. Он делает глубокий вдох, вдыхая сразу столько воздуха, что его тело почти обмякает, он прислоняется спиной к стене закрытого музыкального магазина. Его глаза горят, рот все еще дрожит, а лодыжка болит гораздо сильнее, чем раньше. Его одежда все еще промокла, а тело, кажется, весит тонну, Бомгю слишком устал, чтобы делать что-либо, кроме как стоять там. Он стягивает со спины свой такой же промокший рюкзак, ища старый телефон Субина, который тот дал ему после того, как его собственный был разорван гарпией несколько месяцев назад. Как и просил, Тэхен не следует за ним, даже чтобы посмотреть, не лежит ли он на земле после обморока. Впервые он подчинился приказам кого-то, кто не был его отцом, кого-то, кто не был выше его. Тэхен подчинился приказу простого смертного — смертного, который, по его мнению, гораздо больше, чем простой смертный. Бомгю пытается найти определенный номер в своем списке контактов, несмотря на затуманенное зрение и капли дождя, засоряющие экран. Он не хочет звонить Субину или любому другому известному другу, который может в конечном итоге рассказать об этом Субину. Он просто не хочет волновать его, не хочет, чтобы Субин продолжал думать, что он такой же слабый и беспомощный, каким он себя чувствует прямо сейчас. Три гудка — это все, что потребовалось человеку на другом конце провода, чтобы ответить, Бомгю каждую секунду думал о том, что сказать. Ее голос прерывается, когда она отвечает, как будто она бежала, чтобы получить звонок, или, возможно, выполняла свою ежедневную ночную тренировку, если все будет продолжаться так, как помнит Бомгю. Даже спустя год удивительно, как ее голос успокаивает его, напоминает ему о хороших временах, которые, как он думал, он забыл. — Алло? — Голос повторяется после того, как Бомгю сначала не отвечает. — Привет, Рюджин, — говорит Бомгю, надеясь, что его голос не звучит так дрожаще на другой линии. — Бомгю? — Я знаю, что прошло много времени с тех пор, как мы разговаривали, и, возможно, отчасти это моя вина, что мы отдалились друг от друга. Клянусь, у меня есть веская причина... — Ты что, плачешь? — Рюджин перебивает, ее голос звучит удивленно и смущенно. Бомгю не может сдержать слез еще сильнее, плотины в его глазах официально разрушены. Слезы текут по его лицу, переполненная река течет свободно. — Рюджин... — Ты в порядке? Что случилось? — Рюджин теперь кажется обеспокоенной, и Бомгю не может не чувствовать себя хуже из-за того, что выглядит таким образом. Он хотел бы снова поговорить с Рюджин в другой ситуации, но она единственная, кто может помочь ему прямо сейчас. Забавно, что из всех людей, которых он знает, Рюджин была первой, о ком он подумал. — Честно говоря, все отстой, — Бомгю сухо смеется. — Я прислонился к стене закрытого музыкального магазина во время этой бури. У меня болит лодыжка, я промокла насквозь, все мое тело болит, и, кажется, все летит коту под хвост. — Гю, что ты делаешь на улице в такое время? Это прозвище заставляет Бомгю плакать сильнее, он чувствует себя ребенком. — Рюджин, ты можешь приехать и забрать меня? — Конечно. Скажи мне, где ты находишься. Бомгю перестает плакать только тогда, когда видит, как маленькая машина Рюджин останавливается перед тем местом, где он находится, водительская дверь открыта, ангельское личико девушки зовет его в машину, не заботясь о том, что он намочит все сиденье. Все болит, но Бомгю чувствует себя немного спокойнее, когда чувствует, как ее руки обвивают его мокрое тело в объятиях, которых, как он чувствует, он не заслуживает; но он все равно принимает, слишком сломленный, чтобы отказываться от такого утешения. Он позволяет защитить себя, он позволяет себе греться в тепле рук Рюджин.

***

— Я думаю, у нас заканчиваются созвездия, о которых ты мог бы мне рассказать. — Это значит, что мы проводим слишком много времени вместе, так много созвездий, так много историй. И ты знаешь их все, хотя и говоришь, что ни во что из этого не веришь. — И я все еще не понимаю, но я уже сказал, что мне нравится слушать твой голос. Ты мог бы рассказать мне о чем угодно, и я бы слушал часами. — Я и понятия не имел, что ты такой сентиментальный. — Заткнись. Я не глупый, я просто констатирую факт, который ты уже знаешь. — Но мне нравится слышать, как ты это повторяешь. Не так часто у меня есть красивый мужчина, которому нравится слушать мой голос и который готов проводить со мной каждую ночь, наблюдая за звездами и слушая старые истории, которые больше никто не помнит. — Я думаю, тебе очень повезло, что у тебя есть такой человек, как я. — И мне действительно повезло, я взял за правило напоминать себе об этом каждый раз, когда тебя нет рядом. — Теперь ты ведешь себя глупо. — Я предпочитаю термин "безнадежный романтик". — Расскажи мне что-нибудь. — Что ты хочешь услышать, любовь моя? — Я не знаю. Расскажи мне о своем дне, расскажи мне о своих обязанностях, расскажи мне о своем прошлом, расскажи мне о счастливых воспоминаниях, которые у тебя остались. Расскажи мне что-нибудь, все. — Ты ведешь себя так, словно меня не было целый месяц. Тебе так не терпится услышать мой голос? — Технически тебя не было четыре дня. Разве ты еще не заметил, что я скучаю по тебе, когда тебя слишком долго нет? — Я хотел бы, чтобы я мог это изменить. Я тоже скучаю по тебе, когда я в отъезде, Бомгю. Ты — единственная причина, по которой я возвращаюсь так скоро, единственная причина, по которой я возвращаюсь так быстро. — Неужели ты не можешь насытиться мной? — Ни капельки. — Тогда расскажи мне что-нибудь, любовь моя. — Это не самое приятное воспоминание, но это то, что я вспоминаю очень легко. Видишь ли, мой отец не всегда был таким ненавистным и озлобленным человеком, каким он является сегодня. Когда-то он был тем, кто заботился обо мне, заботился о моей сестре и даже заботился о моей матери. — Твой отец? Мне трудно в это поверить. — Я бы тоже не поверил в это, если бы не испытал это на себе в течение короткого времени. В Подземном мире есть река забытых воспоминаний. Это река, по которой Харон плывет, чтобы забрать души на свой суд, это место, где души откладывают в сторону вещи, которые были важны для них, когда они были живы. Здесь есть часы, фотографии, ожерелья и кольца, письма и страницы из книг. Все, что ты можешь себе представить, плавает в темных водах и уносится в никуда, в забвение. — Подземный мир звучит как очень печальное место. — А как он мог быть не печальным? Это последняя остановка для всех. Несмотря на это, мне нравилось мое королевство, когда я был моложе, это было единственное место, куда я ходил, кроме садов моей матери. Когда я был молод, я не мог покидать царство слишком надолго, не ослабев слишком быстро, это одна из плохих сторон того, чтобы быть божеством Подземного мира. Мы не можем оставаться в стороне слишком долго, мы не можем жить ни в каком другом месте, кроме Подземного мира. Мы обречены на это царство... — Как ты можешь быть в порядке, находясь так далеко? — Я не совсем божество Подземного мира, в моих жилах течет кровь моей матери, это то, что удерживает меня от быстрого ослабления, как моего отца. И кроме того, мне не хочется находиться где-то рядом с Преступным миром. Там для меня ничего нет, единственное, чего я хочу, — жить в мире смертных. — О, неужели? И стоит ли эту штуку ослаблять каждый день? — Конечно. — Ладно, безнадежный романтик, ты собираешься продолжать рассказ или собираешься быть чрезмерно романтичным сегодня вечером? — Однажды мы с отцом смотрели на реку. Несмотря на то, что она была полна забытых вещей, она все равно была прекрасна. Есть что-то странно прекрасное в том, чтобы видеть то, что людей волновало больше всего в их жизни, видеть, что в этом было гораздо больше, чем я думал. Я всегда был очарован рекой, я всегда ловил предметы, которые проплывали очень близко, я всегда смотрел на них так, как будто они были важны. Мой отец ненавидел их, говорил, что они бесполезны, что они загрязняют его царство. — Почему твой отец кажется таким жестоким? — Потому что он такой и есть. В тот день я был недалеко от берега, наблюдая, как мимо проплывают новые вещи, новые воспоминания, забытые душами. Я помню, что видел кулон, такие смертные используют, чтобы помещать внутрь картинки, понимаешь? Он был серебристым и так бросался в глаза среди всего остального, что плавало. Я помню, как протянул руку, чтобы поднять его, помню, как почувствовал толчок в спину, упал в реку и стоял там, тонул. Мой отец толкнул меня и смотрел, как я бесполезно тону. — Почему он это сделал? — Среди Олимпа ходят слухи, что я не его сын. Что Зевс обманул мою мать, превратился в моего отца и сделал ее беременной мной. И мой отец искренне верит этому слуху, и он позаботился о том, чтобы показать, как сильно он верил в это в тот день. Он смотрел, как я тону, в течение долгих и мучительных минут. Знаешь, неприятно чувствовать, как вода проникает в тебя, но не убивает, потому что тебе не нужно дышать, твои органы не перестают работать, ничего не происходит. Ты просто стоишь там и ждешь, когда что-нибудь произойдет. — Любовь моя, что с тобой случилось? — Харон вытащил меня из воды, когда проходил мимо, протянул мне свое весло и отнес меня на берег реки, где все еще ждал мой отец. Когда я остановился перед ним, он сказал мне, что это мое наказание за то, что я пошел против него. — Против него в чем? — За то, что не думал, что забытые воспоминания в реке были загрязнением. За то, что я не был его настоящим сыном. За то, что не был кем-то, кого он мог бы полюбить. За то, что ты — это я, я полагаю. — Тэхен, я ненавижу твоего отца. — Я тоже ненавидел его раньше. В какой-то момент ненависть к нему становится утомительной, она начинает терять свой смысл. — Тебе не нужна его любовь, ты же знаешь это, верно? Тебе не нужно ничего, что исходит от него. — Бомгю, мне не нужна ничья любовь, пока у меня есть твоя. Мне не нужно ничего, кроме твоей любви, твоей заботы, твоего внимания, тебя. Это одна из единственных вещей, в которых я уверен за всю свою вечность.

***

Уже больше пяти утра, когда Бомгю решает встать с дивана после почти двух часов лежания, уставившись в потолок, боясь закрыть глаза и вспомнить существо, которое преследовало его, боясь грубых слов, которые он кричал на Тэхена без причины. Бомгю всегда был человеком, который легко винит себя, но теперь чувство вины разъедает его изнутри, как серная кислота. Если бы любой человек мог умереть от чувства вины, Бомгю, вероятно, был бы первым, кто умер таким образом. Квартира Рюджин все такая же, какой он ее помнит, слегка неорганизованная и полная постеров фильмов на стенах, подавляющее большинство из которых — старые картины Тарантино, одно из увлечений девушки. Прошел почти год с тех пор, как он посещал это место, но знакомство наполняет его разум старыми воспоминаниями. О ночах, которые он проводил, лежа на диване рядом с Рюджин, смотря фильмы с субтитрами, слушая шум кастрюль и сковородок по утрам, пока она пыталась приготовить им завтрак. О том времени, когда эти двое были лучшими друзьями, пока Бомгю не разрушил все своими чувствами. Правда в том, что Бомгю — человек, который ходит с сердцем нараспашку, прирожденный эмоционалист, а не романтик, у него никогда не было склонности быть похожим на Райана Гослинга из "Записной книжки". Если есть что-то, что Бомгю очень хорошо умеет делать, так это любить людей, которым он не должен нравиться. Не потому, что этот человек кто-то плохой или кто-то, кто причинит ему боль и разобьет его сердце, а в том смысле, что ему нравятся недосягаемые люди, люди, к которым он не должен испытывать чувств. В течение всей своей юности он был влюблен в девушку по имени Джухен, свою соседку, которая была на десять лет старше его; в то время она заканчивала колледж, а он был всего лишь мальчиком, начавшим ходить в среднюю школу. Когда он переехал в Сеул после окончания средней школы, Рюджин стала его новой пассией. Рюджин учится в медицинской школе и одного с ним возраста, Бомгю всего на месяц старше ее. Они познакомились на одной из многочисленных вечеринок, которые обычно посещали первокурсники, чтобы подружиться со старшекурсниками. Еще до того, как Бомгю подружился с Субином и вошел во весь его круг общения, Рюджин была одним из первых, кто заговорил с ним. Бомгю помнит их первый разговор, что-то о том, что Беатрикс Киддо — одна из лучших женских героинь Тарантино, ему было наплевать на режиссера или фильм, но то, как Рюджин охотно рассказывала об этом, заставило его уделять ей внимание весь вечер. И даже при их почти вопиющих различиях во вкусах, это, казалось, никак не повлияло на их дружбу. То есть этого момента. Написано с ударением, курсивом и заглавными буквами в голове Бомгю, определяющий момент, который в конечном итоге привел к близкому концу их дружбы. Прошел почти год с тех пор, как они с Рюджин разговаривали или смотрели друг другу в лицо, последний разговор, Бомгю любит притворяться, что его не было. Во-первых, потому что он был большим придурком, во-вторых, потому что Рюджин не из тех людей, которые пускают все на самотек, в-третьих, потому что все в тот день должно было пойти не так. Бомгю нравится думать, что он не проводил все это время, избегая Рюджин в колледже, на вечеринках, в текстовых сообщениях и звонках, в посещениях квартиры, где Субину приходилось оправдываться перед девушкой, пока Бомгю прятался в ванной. Ему нравится думать, что он не положил конец их дружбе, сказав, что они слишком разные и что все сложится не так хорошо, как он себе представлял. Хотя он не из тех людей, которые заставляют кого-то что-то говорить, Рюджин — его полная противоположность. Вот почему он убегал от нее все это время, он понятия не имел, что сказать, когда наконец произошла конфронтация. Он появляется, видя Рюджин, сидящую на полу в ее красочной гостиной, с открытой аптечкой первой помощи на кофейном столике. Первое, что она делает, когда они приезжают в квартиру, это заталкивает Бомгю в ванную, чтобы он мог снять мокрую одежду, принять душ и надеть сухую одежду. Бомгю хочется плакать, когда он замечает, что это его одежда, футболка и брюки, которые он даже не помнил, как оставил здесь. Одна из его любимых футболок, подарок от Енджуна, который Бомгю носил три дня, не разговаривая с Субином, думая, что он взял его без спроса. Субин отвечает за стирку между ними двумя, как мог Бомгю не заподозрить его первым? Рюджин не выбросила его любимую футболку, а это уже много значит. Это означает, что Бомгю молча плачет из-за того, что был идиотом. — Что, черт возьми, случилось с тобой и твоей лодыжкой? — Спросила Рюджин, когда она перевязывала лодыжку Бомгю, как могла, не причиняя ему боли, что заставляло его чувствовать еще большую боль. Он сидел на диване в гостиной, глядя куда угодно, но не в ее глаза. Рюджин не стал комментировать слезы, или мокрую одежду, или лодыжку, или почему Бомгю отсутствовал в такой поздний час всю дорогу до своей квартиры. Она ничего не сказала за все время, пока они не оказались в гостиной. Он видел, что она сдерживается, чтобы не спросить, не заговорить. Рюджин легко расшифровать, это приносит Бомгю какое-то необъяснимое утешение видеть, что она все та же Рюджин, что и раньше. Что все осталось по-прежнему, кроме него, может быть. На этот раз комфорт длится недолго, особенно когда он вспоминает, почему он был там. — Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? — Говорит Бомгю, в его тоне звучит скрытая мольба. — Конечно, — Рюдзин пожимает плечами, забинтованная нога Бомгю все еще лежит у нее на коленях. — О чем ты хочешь поговорить? — Я не знаю. — Бомгю смотрит на картину позади нее, полную цветов и форм, которые он не может толком разглядеть. Это красиво, успокаивает так, что напоминает ему о женщине, стоящей перед ним. Картина, кажется, подходит Рюджин. — Странно снова быть здесь, — бормочет он, скорее мысль, высказанная вслух, чем то, что она должна услышать. — Было бы не странно, если бы ты не перестал приходить, — указывает Рюджин, пристально глядя на него, что она делает с тех пор, как они вошли в квартиру. Бомгю вздыхает. — Ты же знаешь, что для меня это было не так просто. — На самом деле, я не знала — моргая сказала Рюджин. — Я поняла это только после того, как ты явно избегал меня всеми возможными способами. — Я не избегал тебя, — парирует Бомгю, но это такая откровенная ложь, что даже он не верит словам. — О, пожалуйста, Гю, ты ужасный лжец, — презирает Рюджин. — Я не возражаю, что ты избегал меня. Я имею в виду, что первые несколько месяцев мне было очень не все равно, я думала, что сделала что-то не так, но теперь это больше не причиняет боли. — Мне жаль, — говорит он, и на этот раз слова настолько искренни, что причиняют боль. — Я знаю, что тебе жаль, — вздыхает она, впервые отводя взгляд. — Знаешь, я потратила много времени, задаваясь вопросом, что я сделала не так, что ты так оттолкнул меня, задаваясь вопросом, была ли это моя вина, что ты вел себя так, как будто меня больше не существует. И хотя я все еще хочу знать, я чувствую, что сейчас это тоже не имеет никакого значения. — Это была не твоя вина! — В отчаянии говорит Бомгю, размахивая руками. — Это никогда не было твоей виной. — Тогда чья же это была вина? Бомгю хочет сказать, что в этом нет ничьей вины, но он знает, что будет лгать самому себе. — Моя. — Почему ты перестал разговаривать со мной, Гю? — Рюджин спрашивает именно то, о чем Бомгю никогда не хотел, чтобы она спрашивала, никогда не хотел отвечать. Правда в том, что, несмотря на то, что его влюбленность в Рюджин была главным событием в его жизни, никто, кроме Субина, не знал об этом. Бомгю хорошо скрывает свои чувства, хорошо маскируется, когда ему кто-то нравится или, может быть, он плох в этом и достаточно удачлив, чтобы влюбляться только в забывчивых людей. У Рюджин никогда не было причины, никогда не было ответа, никогда не было ничего, кроме внезапного отчуждения и вопросов, на которые никогда не было бы ответов, если бы это зависело от Бомгю. Но теперь бежать некуда, и он слишком устал, чтобы убегать от очередной ситуации. Он устал убегать от всего. Бомгю закрывает глаза и поднимает голову вверх, делая глубокий вдох. Когда он открывает их, необъятность белого заполняет его взор. Он почти может притвориться, что снова один в своей комнате, собираясь рассказать что-то, о чем никому не может быть и речи. — Знаешь, я когда-то был влюблен в тебя, — наконец говорит Бомгю, но он не рискует смотреть в лицо Рюджин. Он не хочет видеть, что в ее милых карих глазах, он не хочет видеть в них свое отражение, отражение своей идиотской причины прекращения их дружбы. — Я знала, — отвечает Рюджин, даже если технически это не было вопросом. — Я знаю, я всегда знала. Глаза Бомгю расширяются, он поворачивается лицом к своему другу. Он не ожидал такого ответа, но какое-то неожиданное облегчение наполняет его. — Как ты узнала об этом? — Поверь мне, ты ни капельки не скрываешь своих чувств, — хихикает Рюддин, и от этого звука на сердце Бомгю становится тепло. — Я думала, что в конце концов ты преодолеешь это, а не то, что ты собираешься выкинуть меня из своей жизни. Бомгю прикусывает губу. — Мне действительно жаль. — Прекрати извиняться, это заставит меня чувствовать себя виноватой, хотя я даже не виновата, — жалуется Рюджин, но в ее голосе нет раздражения. Она шутит, точно так же, как делала это раньше, когда они вдвоем глупо спорили о фильмах, которые смотрели в этой самой комнате, сидя на этом самом диване. Бомгю до этого момента не замечал, как сильно он скучал по Рюджин. — Ты уже смирился с этим? — Спрашивает Рюджин, теребя выбившуюся прядь ее волос. — С чем? — С тем, что был влюблен в меня. Бомгю улыбается. — Полностью. Рюджин надувает губы. — Ой, я упустил шанс дать тебе сладкий отказ. — Как будто ты собиралась это сделать, когда была таким же холостяком, как я, — издевается Бомгю, двигая поврежденной ногой в попытке пнуть женщину и вскоре сожалея об этом, когда боль пронзает его тело. Рюджин улыбается боли Бомгю, что настолько характерно для нее, что не вызывает у него гнева. — Просто чтобы ты знал, я встречаюсь кое с кем уже три месяца. — Ты с кем-то встречаешься? — Удивленно спрашивает Бомгю. — Да, — выдыхает Рюджин, невольная улыбка появляется на ее губах при мысли об этом человеке, точно так же, как у Субина, когда он думает о Чанмине. Бомгю чувствует зависть, как всегда, когда рядом с ним кто-то влюбленный. — Ты знаешь Йеджи? — Хван Йеджи? Ты встречаешься с Хван Йеджи? — Почему ты так шокирован? — Жалуется Рюджин, отворачивая лицо, чтобы скрыть легкий румянец, выступивший на ее щеках. Бомгю хихикает, качая головой. — Я не шокирован. Я просто не представлял, что Йеджи нравятся девушки, и что она в твоем вкусе. — О чем ты говоришь? Она полностью в моем вкусе! — Я подумал, тебе понравится что-нибудь по типу О-Рен Ишии, — комментирует Бомгю. — Вовсе нет, - усмехается Рюджин. — Я предпочитаю Гого Юбари, но я думаю, что Йеджи намного лучше их обоих. Бомгю давится. — Ты действительно влюблена. — Да, — говорит Рюджин, и это признание, кажется, не имеет никакого веса, оно легкое, как перышко, слетает с ее губ на выдохе. — Как ты себя чувствуешь? — Спрашивает Бомгю. Рюджин озадаченно смотрит на него. — Каково быть влюбленной? — Добавляет он. — О, я никогда не задумывалась об этом, — Рюджин поднимает брови. Кажется, она на мгновение задумывается, ее глаза слегка уставились в неподвижную точку в изножье дивана, губы надуты. — Это кажется... приятным. Не та любезность, которую ты говоришь, когда не хочешь говорить кому-то что-то плохое, или та любезность, которая мало что значит. Это уникальная приятность, приятность, которая работает только тогда, когда дело доходит до этого. Я имею в виду, я не могу сказать, что это фантастично или удивительно, я все еще в начале пути, но это хорошее начало. "Хорошо" - это лучшее слово, которое я могу тебе дать. — Звучит заманчиво, — говорит Бомгю, снова глядя на неразборчивую красочную картинку. — Забавно, что каждый человек видит любовь по-своему. Если я спрошу Субина об этом, я уверен, что услышу тезис о том, что влюбленность в Чанмина - одна из лучших вещей, которые когда-либо случались с ним. — Это потому, что любовь относительна. Это уникальное чувство, каждый человек чувствует по-своему, любит по-своему. Любовь - это не то же самое, Бомгю. Это никогда не бывает одним и тем же. Бомгю понятия не имеет, в какой момент они перешли от игривой конфронтации к такому глубокому разговору, но на данный момент он чувствует себя комфортно. Даже после столь долгого отсутствия разговаривать с Рюджин было так же легко, как дышать, что он делает, даже не замечая этого. Он не знал, что скучал по этому, пока не оказался здесь, снова разговаривая с ней. — А как насчет тебя? — Спрашивает Рюджин, осторожно снимая ногу Бомгю со своих колен и ставя ее на землю. — Насчет меня? — Ты с кем-нибудь встречаешься? Вопрос застает его врасплох, но он быстро придумывает имя, которое не должно ассоциироваться у него с такого рода вопросами. Тэхен — это не тот, с кем встречается Бомгю, технически Тэхен — друг, даже если иногда он кажется гораздо большим, а в другое время он кажется просто незнакомцем. Бомгю не знает, говорить ли об этом с Рюджин или с кем-то еще. Сегодня он только вздыхает и закрывает глаза, прежде чем сказать. — Прямо сейчас, нет. Рюджин не давит на него, чтобы узнать больше, и не спрашивает, не хотел бы он познакомиться с кем-нибудь из ее друзей. Она просто встает с пола, несколько секунд стоит перед Бомгю, глядя на его лицо, где все видно, как открытая книга на ладони женщины. Рюджин видит все, видит, как он выглядит беспокойным, задумчивым, созерцательным. Точно так же она видела себя, когда только начинала понимать свои чувства к Йеджи. В ту ночь Рюджин говорит не то, что хочет. Она не говорит "Бомгю, ты совсем не утонченный." Она не говорит "Бомгю, ты в кого-то влюблен." Она не говорит "Бомгю, не отказывай себе в том, что ты чувствуешь." Сейчас она просто говорит: — Спокойной ночи, Гю, постарайся немного отдохнуть. Увидимся завтра. Облокотившись на выступ балкона и наблюдая за пурпурным, беззвездным небом, Бомгю начинает чувствовать, как чувство вины снова опускается в его желудок. Даже несмотря на то, что Рюджин легла спать, даже несмотря на то, что она сказала ему отдохнуть, Бомгю не может этого сделать. Его разум продолжает прокручивать события ночи, продолжает напоминать ему больше о его словах, чем о том факте, что он чуть не умер. Он начинает думать, что его разум привыкает к околосмертным переживаниям; он начинает думать, что его разум уделяет гораздо больше внимания Тэхену, чем страшным существам, желающим его шеи. Бомгю не помнит, чтобы у него было время подумать обо всем, что происходило в его жизни с тех пор, как его пути пересеклись с этим Богом призраков. В книгах всегда говорится, что когда в твоей жизни появляется определенный человек, это подобно урагану, мгновению, которое с тех пор все изменит. Бомгю полностью не согласен с этими словами. Появление Тэхена было больше, чем ураган, подобно концу света, представленному в фильмах, апокалипсису. Как будто тебя бьют прямо в лицо и отключают на несколько часов, пока продолжается драка с другими людьми. Тем не менее, он не может отделаться от мысли, что не видит ни одной из этих вещей такой уж плохой, какой они кажутся. Ни одна из этих вещей не плоха, потому что они связаны с Тэхеном, а Тэхен не плох, быть с Тэхеном не плохо, присутствие Тэхена рядом не плохо, думать о Тэхене не плохо. Он приходит к выводу, что все, что связано с Тэхеном, не так уж плохо. Единственное, о чем он никогда не думал, что станет в своей жизни кем-то грубым. Однако, когда он смотрит на остатки дождевых капель, падающих с поверхности, он замечает, что ни разу не поблагодарил Тэхена за спасение его жизни. Он даже не был полностью искренен в своей благодарности, когда гарпия чуть не зарезала его заживо и это не значит, что лишение чашки кофе из его зарплаты сделает благодарность более искренней. Всякий раз, когда ему нужна помощь или отвлечение, Тэхен всегда рядом, с его искренностью, интересными разговорами и непревзойденными репликами. Тяжесть вины начинает скручивать его желудок, Бомгю чувствует, как его обед, приготовленный несколько часов назад, подступает к горлу. Он медленно опускается на пол, его забинтованная лодыжка все еще немного болит. Небольшое растяжение связок, с чем Рюджин знала, как справиться, как будто это был не более чем порез, который требовал перевязки. Он роется в своем все еще промокшем рюкзаке в углу комнаты возле двери, ища что-то во внешнем кармане, где он держит обычные вещи. Когда он чувствует текстуру того, что ищет, он осторожно вытаскивает предмет из кармана. Драхма немного отсырела, наверное, какое-то время тонула в его рюкзаке, пока Бомгю лежал на полу в переулке. Он почти целует монету, радуясь, что не потерял ее. Сегодня вечером он признается себе, что сентиментальная ценность, которую он придавал этому, полностью связана с тем фактом, что Тэхен подарил его ему. Если призыв божественной магии Тэхена действительно реален, то теперь, когда у него есть правильные инструкции о том, как это сделать, самое время проверить это. Рюджин мирно спит в своей комнате, и если бы ее распорядок дня оставался прежним, она, вероятно, не просыпалась бы в течение нескольких часов, пока не зазвенит будильник. Рюджин всегда крепко спала, ее тело просыпалось только под звуки громкой игры Бритни Спирс на будильнике. Бомгю снова выходит на балкон, держа драхму на ладони в целости и сохранности. Небо все еще пурпурное, такое темное, что он ничего в нем не видит, оставшиеся капли продолжают падать. Бомгю продолжает чувствовать себя виноватым. — Мелиноя, — зовет он три раза подряд, держа монету между большим и указательным пальцами. Его глаза закрыты, сердце бьется быстрее, кажется, что он на самом деле молится Богу, взывает к нему с отчаянием, которое сделал бы верующий. Когда он открывает глаза, то видит Тэхена, прислонившегося к выступу рядом с ним, совсем как в ту ночь на вечеринке. Бомгю не может не думать, что, возможно, вечеринка была развилкой в его жизни, и он выбрал вариант продолжать иметь Тэхена на своем пути. Вокруг Бога есть следы густого, темного тумана, все еще покрывающего его ноги, когда он материализовался из него. Это почти комично, как такая нелепая вещь, как произнесение имени на монете, заставила его появиться из ниоткуда на месте. Бомгю сдерживается, чтобы не рассмеяться над тем, насколько невероятна эта ситуация. Он опирается на выступ, делая вид, что не смотрит на Тэхена каждую секунду, ожидая чего-то. Взгляд, слово, что угодно. Рыжие волосы Тэхена влажные, его одежда все та же, что и раньше. Бомгю задается вопросом, продолжал ли Тэхен идти по улице после того, как он ушел, продолжает ли он думать о словах, о которых Бомгю горько сожалеет, сказав. Он слишком спокоен, смотрит в небо с непроницаемым выражением лица, настолько неподвижен, что выглядит как статуя. Это первый раз, когда Бомгю видит его таким, и он надеется, что никогда больше не увидит Тэхена таким. — Похоже, ты действительно серьезно говорил об этом призыве с помощью драхмы, — шутит Бомгю, но в его голосе нет юмора, и настроение, кажется, заставляет его слова терять смысл. Он неуверен, колеблется, не зная, что делать в этот момент. Он хочет поговорить с Тэхеном, он хочет все исправить, но он понятия не имеет, как начать разговор, как дойти до того момента, когда все наладится. Но в то же время он знает, что для разговора нужны два человека, иначе он превратится в монолог. Он бросает взгляд на Тэхена, опасаясь, что тот не хочет говорить. Бомгю не отнимает у него причин хранить молчание, он знает, какой вес имеют его слова в этом молчании. Он уверен, что если бы это была обратная ситуация, он бы подставил Богу ледяное плечо по крайней мере на несколько недель, так же, как он сделал с Каем, когда тот съел кусок пирога, который весь день держал в холодильнике. Бомгю слишком эмоционален, каковы бы ни были его чувства. В данный момент беспокойство с оттенком неуверенности наполняет его, как воздух внутри воздушного шара. Тэхен невесело усмехается. — Теперь ты веришь, что я Бог? — Я всегда верил, — отвечает Бомгю, затаив дыхание. Сегодня вечером Бомгю решает многие вещи. Первое в его списке — извиниться перед Тэхеном, даже если ему придется извиняться тысячу раз, даже если ему придется воткнуть вилку в свою гордость и встать перед ним на колени. Второе — поблагодарить его за то, что он снова спас ему жизнь, еще раз поблагодарить его за то, что он спас ее и в первый раз, даже если в этом нет необходимости. Третий — спросить, что будет дальше, теперь, когда он знает о своей матери и знает, что монстры будут продолжать преследовать его. Бомгю будет честен во всех отношениях. Он сразу проглатывает неуверенность и колебания, закрывает глаза и глубоко вдыхает прохладный утренний воздух. — Я хочу извиниться за то, что я сказал ранее. — Тебе не нужно извиняться за свою искренность. — Я не был! — Бомгю повышает голос, то, что когда-то было шепотом, теперь напоминает тихий крик. — Я не был искренен во всем, что говорил. Я говорил вещи, не думая здраво, я устал, нервничал, был сбит с толку. Я не хочу, чтобы ты исчезал, как бы ты ни был странным и иногда вызывал у меня головную боль, но мне нравится, когда ты рядом. Ты мне нравишься , это то, что Бомгю опускает. Тэхен умен, он поймет это без слов или, по крайней мере, Бомгю надеется, что он это сделает. Тэхен вздыхает. — Я тоже должен попросить прощения, Бомгю. — Нет! — быстро говорит Бомгю, хватая Тэхена за плечо в качестве упрека. Прикосновение обжигает, прикосновение — это близость, которой у этих двоих еще нет. Бомгю сглатывает, но не убирает руку, его глаза быстро ищут Тэхена. — Ты не сказал ничего плохого. Ты не сделал ничего плохого. Ты спас меня, а я даже не поблагодарил тебя. Тэхен смотрит на руку на своем плече, его глаза такие яркие, что кажется, будто все звезды, которые должны быть на небе сегодня вечером, находятся в этом взгляде. — Мне не следовало всего этого говорить. Ты былиошеломлены, нам следовало поговорить об этом в другое время, в менее деликатное время. Может быть, когда я пришел за Цербером, это было бы более подходящее время. Еще одна вещь, которую решает Бомгю, это то, что ему нужны ответы, ему нужно, чтобы Тэхен прекратил хотя бы треть всех вопросов в своей голове. — Почему ты рассказал мне об этом сейчас? — Спрашивает Бомгю. — Почему ты не подождал? — Менее опасно знать, кто ты есть, чем оставаться в неведении. — Я даже не полубог, что забавного в том, что они продолжают преследовать меня? — Бормочет Бомгю, отводя взгляд. Его рука остается на плече Тэхена, и ни один из них не упоминает о том, чтобы убрать ее. — Дельфийский оракул имеет прямое отношение к Аполлону, Бомгю. Все те, кому от рождения суждено быть хозяевами, получают частичку его ауры. Они смертны, но вызывают у монстров те же чувства, что и кровь бога, — объясняет Тэхен, поворачивая лицо к темному небу. — Независимо от того, насколько она разбавлена, его кровь все еще является приманкой для монстров, как и у любого, кто связан с Богами. Бомгю тихо закрывает глаза, делая глубокий вдох. Его голова все еще болит, но он не хочет, чтобы разговор заканчивался. Он не хочет упускать шанс получить ответы, снять вину со своих плеч, услышать голос Тэхена. — Я даже не хозяин Оракула, почему я в опасности? — Бомгю, когда твоя мать покинула это царство ради Подземного мира, она передала свои навыки хозяина своему первенцу, — тихо говорит Тэхен, как будто это обычная тема для разговоров ранним утром на балконе квартиры Рюджин. — Возможно, ты и не был призван Дельфами, но вокруг тебя все еще есть аура Аполлона. Что-то, что Бомгю заметил с тех пор, как Тэхен начал говорить, так это то, что все его слова осторожные, как будто он ходит босиком по осколкам стекла, ища пустые места между осколками и землей. Он понимает, он признает, что это нормальная реакция для такого разговора, который они ведут — это та реакция, которая была бы у Тэхена после того, как его прямой подход не сработал. Бомгю задается вопросом, знают ли его бабушка и дедушка об этой части жизни его матери, знал ли даже его отец, кем была его мать. Несмотря на то, что Бомгю не проводил с ней много времени, он не может не чувствовать укол грусти. — Я волновался, — продолжает Тэхен, отвечая на вопрос, который Бомгю даже не подумал задать. Зачем ты мне это сказал? Тэхен на шаг впереди, всегда на шаг впереди. — Я боялся, что с тобой может случиться что-то более серьезное, если ты останешься наивным по отношению к этому. Его искренность, кажется, добавляет еще тридцать фунтов к тоннам вины внутри Бомгю. Он не может вспомнить, чтобы когда-нибудь в своей жизни чувствовал себя так, настолько виноватым, что ему кажется, что он может заплакать из-за этого; настолько виноватым, что он не может думать ни о чем, кроме как молить о прощении. Тэхен сказал все это, потому что боялся за его жизнь, хотел, чтобы у него было чувство реальности, какой бы абсурдной она ни была, каким бы твердолобым он ни был по этому поводу. Даже в тот момент, когда он мог бы оставить Бомгю в темноте, страдать от монстров, преследующих его, пока они не добьются его смерти, Тэхен этого не сделал. Тэхен дважды подвергал себя риску, заботясь о чем-то столь эфемерном, как существование Бомгю в его продолжительной вечности. Бомгю не может отпустить это, не может придумать никаких причин для того, чтобы он делал это, продолжал делать это. — Тэхен, почему ты спас меня? Тэхен хмурится, глядя на него. — Я не понимаю твоего вопроса. — Не пойми меня неправильно, я действительно ценю, что ты спас мою задницу, — говорит Бомгю, царапая ногтем указательного пальца большой палец — привычка, которую он ловит на себе всякий раз, когда не знает, как что-то сказать. — Дважды, я мог бы добавить, поскольку, похоже, я новая любимая цель каждого монстра в радиусе километра от Сеула. Если монстров привлекает кровь Богов, разве ты тоже не в опасности? Кажется, он на мгновение задумывается, но это длится недолго, ответ уже вертится у него на кончике языка. Он пожимает плечами, все еще глядя на Бомгю. — Это риск, на который я решил пойти ради тебя. — Но почему? — Спрашивает Бомгю с недоумением в голосе. Не может быть, чтобы Тэхен делал все это без всякой причины. Прежде всего, следует подчеркнуть, что Бомгю очень высоко ценит свою жизнь. Даже если он был доволен тем, что умрет несколько часов назад, когда существо приближалось. Он любит жить, несмотря на взлеты и падения, даже с уверенностью и неопределенностью. Дело в том, что он не понимает, почему кто-то вроде Тэхена, бессмертного и относительно важного существа, подвергает свое существование риску ради него. Бомгю не из тех, кто беспричинно ставит себя ниже, но когда в историю вовлечен древний Бог, он осознает, где его место. Он внизу, просто небольшая пылинка в золотой мантии Тэхена или черной мантии, поскольку он не носит другого цвета. В этом нет никакого смысла. Ничто из того, что делает Тэхен, кажется, не имеет смысла. Тэхен хихикает. — У меня должна быть причина, чтобы спасти кого-то? — Конечно! — Бомгю отвечает, его брови приподняты, чтобы подчеркнуть его недоумение. — Ты не будешь парня дважды, ещё и подвергая себя риску, только потому, что хочешь поиграть в героя. — Но ты не просто какой-то парень, — возражает Тэхен. — Ты мой друг. Ты — Бомгю. Бомгю чувствует, как что-то покалывает внутри него от того, как Тэхен произносит его имя, но он решает отложить это в сторону. Сейчас не время отвлекать его от хода мыслей. А пока он запихивает это чувство в коробку и задвигает ее в угол комнаты своих мыслей, он откроет ее в какой-то момент, только не сейчас. — Что произойдет, если монстр поймает тебя в одной из твоих попыток спасти меня? — Бомгю меняет тему разговора, легонько сжимая плечо собеседника. — Ты, наверное, не вспомнишь, так как предположительно был пьян, но мы уже однажды говорили об этом, — комментирует Тэхен, слегка опираясь на выступ и глядя на мокрые крыши. — На той вечеринке, когда мы были на балконе побольше, чем этот. Ты спрашивал меня о многих вещах, и я думаю, это был первый раз, когда ты казался настолько заинтересованными в том, о чем я говорил. — Я не был пьян, — возражает Бомгю, глядя на улыбку, которая медленно появляется в уголке рта Тэхена. Все, что произошло на вечеринке, занимает особое место в сознании Бомгю. Как один из плакатов на стенах Рюджин, события на вечеринке застряли у него в голове, было бы невозможно не помнить. — И я помню этот разговор. Но я не помню, чтобы ты что-то говорил о чудовищах и Богах. — Ты сказал, что думаешь, что Боги неуничтожимы, — говорит Тэхен, Бомгю только кивает. — Но это неправда, это далеко от истины, — выдыхает он, его глаза на мгновение закрываются, на лице появляется что-то усталое. — Слабости Бога различны. Некоторые из них — его богатство, его власть, человек, которого он глубоко любит, — он смотрит в сторону Бомгю, в его взгляде безмятежность. — Но есть только одна слабость, которая есть у всех нас, без исключения. — Монстры, — шепчет Бомгю. — Если монстр причинит мне боль, исцеление, вероятно, займет месяцы, даже если для нас это не слишком долго. Если у него будет шанс убить меня, я умру так же легко, как и человек. Я стал бы мифом, кем-то, кого люди помнят, но считают ненастоящим, как это случилось со многими другими богами, которые со временем ушли. — Как? Разве вы, Боги, не должны быть неуничтожимы? — Монстры были созданы Богами из гнева титанов. Ты ведь наверняка слышад что-нибудь о Великой войне, верно? — Спрашивает Тэхен, искоса глядя на него. Бомгю хочется сказать "да", но Великая война, которую он знает, — это только та, которую он видел, играя в трилогию "Бог войны", и он почти уверен, что Кратос, убивающий Зевса и разрушающий мир, не очень исторически точен. Тэхен понимает молчание Бомгю как согласие, даже если он знает, что другой не знает, о чем он говорит. — После войны Зевс заключил в тюрьму все, что он считал угрозой для себя и власти Богов. Несколько титанов, которые притворялись, что мирно сосуществуют, в конечном итоге породили монстров, которые направляли столько гнева, что не могли контролировать себя рядом с Богами. Их инстинкт состоял в том, чтобы убить их, и судьба дала им достаточно сил, чтобы сделать это. — Как они могут убить тебя, если ты бессмертен? — Спрашивает Бомгю, его замешательство становится океаном, в котором он сейчас плавает, но который в любой момент может быть затянут в глубины. — У бессмертия есть свои недостатки, Бомгю. Только три ситуации могут привести к смерти бога, независимо от того, чьи это Боги. Должен ли он быть поражен Клинком Зевса, в основе которого лежит огонь Олимпа, нечто такое, что сжигает любого, кто к нему прикасается. Если другой более сильный и могущественный Бог убьет его. Пример этого: Аид может убить меня в любое время, если захочет, — Тэхен улыбается сам себе, своей личной шутке, которую Бомгю не понимает. — И третий случай - это монстр, созданный титаном. Наполненные ненавистью и горечью, созданные для убийства, созданные для мести, которую они никогда не смогут получить. — Если ты знаешь, что это может убить тебя, почему ты все еще решил спасти меня? — Ты был в опасности. Разве это не то, что я должен сделать? Помочь другу, который в опасности. — Тэхен отвечает, настолько уверенный в своих словах, что у Бомгю не хватает смелости возразить. В глубине души он знает, что Тэхен спас его не только для этого. И в то же время он думает, что именно поэтому Тэхен спас его. По словам его самого и Цербера, он первый друг Бога за долгое время. Если бы Бомгю был на его месте, он бы тоже не хотел терять единственного друга, который у него есть. Тэхен, кажется, провел слишком много времени в неизмеримом одиночестве, слишком много времени притворяясь, что он не существует для других, слишком много времени с самим собой. Бомгю не может себе представить, на что это похоже, он не хочет представлять, как Тэхен жил до их странной первой встречи. — Тэхен, почему ты вернулся? — Спрашивает Бомгю, меняя тему. — Я сказал, что вернусь. Бомгю поднимает бровь. — И ты удачно вернулся именно тогда, когда я нуждался в тебе? — Я не уверен, как тебе это объяснить, так как я и сам пытаюсь это понять, — говорит Тэхен, его брови хмурятся, когда он смотрит на пустую улицу под ними. — Это сбивает с толку, но я чувствую необходимость защитить тебя. — Слушай, я действительно ценю, что ты появился в нужное время и продолжаешь спасать меня, но не вешай мне лапшу на уши об Эдварде Каллене. Я уже прошел ту грань, когда мог влюбиться в параноидального, чрезмерно заботливого, злобного вампира, — говорит Бомгю, смеясь, убирая руку с плеча Тэхена, слегка ударяя по нему, прежде чем полностью отстраниться. Он слышит смех Тэхена, низкий, почти незаметный звук. Если он знает, кто такой Эдвард Каллен, он не считает нужным говорить, и Бомгю тоже не считает нужным объяснять. Между ними существует взаимопонимание, что они не понимают намеков друг друга. Вдалеке темная часть неба начинает приобретать более светлый оттенок, в небе медленно разрывается брешь. Бомгю понятия не имеет, который час, но он знает, что через несколько минут наступит рассвет. Новый день, чтобы начать все сначала, забыть прошлое. Тэхен смотрит в том же направлении, слегка улыбаясь, его руки все еще покоятся на выступе. Его волосы кажутся более сухими, но его одежда все еще выглядит слишком промокшей, лужа воды вокруг его ног становится все больше. Бомгю задается вопросом, нормально ли так долго оставаться в мокрой одежде, пока не вспоминает, что, возможно, Богам не нужно беспокоиться о таких вещах, как простуда. Глядя на Тэхена, Бомгю снова замечает почти ошеломляющую, но непритязательную красоту другого. Вполне вероятно, что он думал о красоте Тэхена несколько раз во время их отдельных встреч, но он предпочитает стереть эти мысли, прежде чем они распространятся, прежде чем они станут чем-то осязаемым, а не просто мыслью в его голове. В момент отвлечения он позволяет своему разуму думать о Тэхене в изобилии, со свободой, которую он никогда ему не позволял. Бомгю думает о его красоте, его действиях, его словах, его присутствии, обо всем . Несколько кусочков, которые Тэхен дал ему, чтобы собрать сложную головоломку, которая является Богом на его стороне или, может быть, это слишком просто, и Бомгю усложняет ситуацию больше, чем следовало бы. — Бомгю, — зовет Тэхен, все еще глядя на четкую трещину в небе, которая медленно растет. — Тебе когда-нибудь кто-нибудь нравился? Он чуть не захлебывается слюной, сухой кашель срывается с его губ. Тэхен удивленно смотрит на него, пытаясь понять причину этой реакции. Бомгю жестикулирует руками, безмолвно говоря, что ничего страшного, что с ним все в порядке. Когда кашель прекращается, он ловит себя на том, что думает над этим вопросом. Бомгю нравился многим людям в своей жизни, даже сбился со счета с годами. На самом деле, ему нравится думать, что это одно из его качеств, и в то же время это его самый большой недостаток — так легко нравиться другим, всегда позволяя своим чувствам говорить громче, чем его разум. Теперь, когда дело доходит до любви к кому-то, число людей невелико. Он даже не может вспомнить, когда в последний раз испытывал к кому-то такие чувства. — Да, мне нравились многие люди, — отвечает Бомгю, подпирая подбородок рукой. — Девушка, которая спит внутри, была тем, кто мне очень нравился в прошлом. — И ты любил ее? — Спрашивает Тэхен, но ни разу не смотрит в сторону квартиры, в гипотетическом направлении Рюджин. Тэхен смотрит только на Бомгю, исключительно на Бомгю. Пара звезд уставилась на него, ожидая ответов. — Я не думаю, что когда-либо любил ее, во всяком случае, не так, — отвечает он совершенно искренне. — Любовь — очень сильное чувство, по крайней мере, на мой взгляд. Легко любить людей, но любить их — это нечто более сложное, нечто более страшное. Тэхен вздыхает. — Я не могу сказать, я никогда не испытывал такого чувства. — Ты что, шутишь? — Нет, Бомгю, — говорит Тэхен с таким характерным, таким незнакомым терпением. — Я вырос среди ненависти и горечи, у меня не было места для любви. Я никогда не понимал этого чувства, которое заставляет людей совершать безумные поступки ради человека, которого они любят. — Любовь не обязательно должна быть романтичной, Тэхен, — говорит Бомгю, тоже глядя на трещину в небе. Дыра становится все больше, поглощая темноту. — Ты можешь любить друга, своих родителей или какого-то другого родственника. Вы можете любить вещи, места, ощущения. Любовь также может быть платонической, это все равно часть любви. — Я считаю, что в моей семье нет места для любви. Или быть любимым. — Последние слова были произнесены шепотом, их не предназначалось произносить вслух. Бомгю слушает их, проглатывает и притворяется, что ничего не слышал, притворяется, что они не вызывают стеснения в его сердце. — Как так получилось? — Ты знаешь, Бомгю, для нас, Богов, в наших эмоциях нет середины, — вздыхает Тэхен, протягивая руки к недостижимой трещине, почти создавая ложное ощущение, что он собирается прикоснуться к ней. — Мы либо чувствуем слишком много, либо вообще ничего не чувствуем. Если вы любите кого-то, это нечто безусловное, нечто такое, что выходит за рамки того, что смертные считают безумными поступками, совершаемыми ради любви. Если вы кого-то ненавидите, это то, что будет жить в вашей сердцевине вечно, ненависть, которая никогда не исчезнет. — Тэхен, тебя когда-нибудь кто-нибудь любил? — Вопрос срывается с губ Бомгю прежде, чем он успевает его остановить. Он сказал, что сделает вид, что ничего не слышал, но он не может так просто это оставить. Он не может представить, чтобы кто-то не любил Тэхена, кто-то не влюбился в его хаотичную, но спокойную натуру. Он не может представить, чтобы кто-то не мог легко влюбиться в мужчину рядом с ним. — Никогда, — немедленно отвечает Тэхен, без каких-либо колебаний. — Даже те, кто молится и требует меня. Они поклоняются мне, но это не то же самое, что любить меня. — Даже твои родители? Тэхен насмешливо смеется, звук настолько ледяной, что Бомгю чувствует, как дрожь проходит по его телу. Смех — не что иное, как легкий глоток воздуха, такого горького, что все растения на балконе завяли бы за считанные секунды. Его взгляд кажется стеклянным, он смотрит на смешанный горизонт тьмы и ясности, смотрит на что-то за пределами того, что может видеть Бомгю. Тэхен возвращается к прошлому, ворошит то, о чем он обещал себе, что никогда больше не будет думать, что он никогда не позволит этим мыслям снова преследовать его. Удивительно, как всего один вопрос от Бомгю способен заставить его вспомнить все. Один смертный способен разрушить барьеры, на возведение которых Тэхену потребовались тысячелетия. Не простой смертный, поправляет он. Бомгю. Бомгю, который, кажется, привлекает его все больше и больше своим ложным неверием и горькими словами, своими неожиданными действиями и завораживающей смертностью, всем, что его окружает. — Бомгю, я плод любви и ненависти двух Богов, — начинает Тэхен, говоря, что слова причиняют боль, что он забыл, на что это похоже. Он хочет, чтобы Бомгю знал, даже если у него не хватает смелости назвать имена своих родителей. — Два божества, которые никогда не должны были быть вместе, почти идеальный дисбаланс. Мой отец был влюблен в эту Богиню до такой степени, что надолго уезжал из своего королевства из-за этого чувства, до такой степени, что слабел каждый день только для того, чтобы иметь возможность видеть ее. В то время как моя мать ненавидела его всей силой своего сердца, проклиная его каждый раз, когда он приближался, медленно умирая каждый день, она была вынуждена оставаться в Подземном мире. — Тэхен, тебе не нужно— — Несмотря ни на что, я не виню их за то, что они не дают мне любви. Моя мать никак не могла любить ребенка, который так сильно походил на человека, которого она глубоко ненавидела, но, по крайней мере, она притворялась достаточно, чтобы убедить меня в обратном. В то время как мой отец не мог любить меня, зная о возможности того, что я не его сын, и никогда не притворялся, что когда-либо сможет это сделать. Я вырос, зная, что меня терпят единственные люди, которые, возможно, могли бы любить меня, которые должны любить меня. Я знал свое место, и я знал, что оно не было ни в одном из их сердец. — Тэхен, мне жаль, — говорит Бомгю, его рука нависает над его плечом, прикосновение, которое никогда не происходит. Бомгю не знает, подходящее ли это время, чтобы прикоснуться к нему, если это то, что Тэхен ищет, это то, что ему нужно. Ранее стеклянные глаза теперь вернулись к темно-карим, о которых Бомгю так любит думать, как о глубоких колодцах, куда он хотел бы броситься, не думая о последствиях. Глаза Тэхена отражают ясность, которая медленно окружает их, и даже несмотря на то, что звезды скрыты, Бомгю все еще может видеть их в его глазах. Сейчас, наверное, шесть утра, Рюджщин проснется в любой момент, но Бомгю было наплевать. Возможно, это первый раз, когда Тэхен по-настоящему раскрылся, первый разговор о себе, который они ведут вдвоем, первый раз, когда Бомгю узнает о нем немного больше. И даже несмотря на то, что у него есть еще кусочки огромной головоломки, которой является Тэхен, он не может не быть опечален тем, как он их получил. Он не может не грустить о прошлом, которое заставил Тэхена вспомнить, засунув пальцы в порез, который уже заживал. Бомгю не чувствует вины, но он также не чувствует радости, узнав об этом. — Я не знаю, каково это — быть любимым, Бомгю, — говорит Тэхен шепотом, обращенным к нему, а не к ясному небу, как в исповеди. Эти слова предназначены для Бомгю, а не для воспоминаний, которые он должен услышать. — Я также не знаю, каково это — любить кого-то, по крайней мере, не так, как мой отец любил мою мать. — Ты не должен любить кого-то так, как любил он, — говорит Бомгю, его глаза не отрываются от Тэхена ни на секунду. — У каждого есть свой способ показать, что он кого-то любит. Каждый любит по-своему, только по-своему. — Как ты это делаешь? — Что делаю? — Как ты показываешь, что любишь кого-то? Бомгю застигнут врасплох этим вопросом. Обычно он притворяется, что его чувств не существует, и отталкивает любого, кто является объектом этих чувств. Он определенно не тот выбор, чтобы помочь Тэхену в этом отношении. На самом деле, если быть честным, он мог бы оказаться в той же лодке, что и Тэхен. Оба плывут по бурным и неизвестным морям, понятия не имея, как управляться с веслом, просто ожидая момента, когда море поглотит их. — Я... Я не знаю. — Это ответ Бомгю, и ни один из них больше ничего не говорит об этом. — Солнце встает, — комментирует Тэхен, незаметно меняя тему. Бомгю смотрит на небо, но это не то, что его глаза хотят видеть. Они продолжают возвращаться к лицу Тэхена, продолжают хотеть смотреть на звезды в его глазах. — Мне нужно идти. — Уходить? — Спрашивает Бомгю, надеясь, что он не замечает разочарования в его голосе. — Куда ты сейчас направляешься? — В дом, который у меня есть здесь, в городе, — отвечает Тэхен, хихикая, когда замечает вздох облегчения, который невольно издает Бомгю. — Цербер ждет меня. Он чувствует, как беспокойство наполняет его, просто слыша это имя. Он помнит, как собака наступала на существо, но он не заметил, что произошло после того, как он начал спорить с Тэхеном, не заметил, пострадали ли они, были ли они в порядке. Бомгю также сказал Церберу исчезнуть во время спора, еще три человека пострадали от слов, которые он не собирался говорить. Бомгю готов извиниться перед детьми, даже если это означает получить холодные, жестокие взгляды от Джея и Юны. — С ними все в порядке? — Спрашивает Бомгю. — Джейк плакал несколько часов, думал, что ты действительно ненавидишь его и больше никогда не хочешь его видеть. Он слишком сентиментален, но он хороший парень. Быть слишком хорошим было одной из причин, по которой он умер таким молодым, — комментирует Тэхен. — Джей и Юна планировали вырвать тебе язык и подарить его Джейку в качестве подарка, по крайней мере, это то, что я слышал до того, как ты вызвал меня. Они слишком заботятся о нем, всегда так было. Интересно, что у них вообще нет никакой связи, но они кажутся братьями. — Приведи их в квартиру позже, я хочу извиниться, — говорит Бомгю, думая о том, как сильно им троим, должно быть, больно — особенно Джею и Юне, даже если они этого не показывают. Кроме того, если Цербер исчезнет на долгое время в никуда, Субин может вести себя так, будто потерял сына, который ему даже не принадлежит. Тэхен улыбается: — Ты им нравишься, и твой сосед тоже. — Что произошло бы, если бы я им не понравился? — Ты был бы их обедом, — смеется Тэхен, увидев испуганное лицо Бомгю. Бомгю чешет лоб. — Идея стать обедом для собаки кажется мне не очень аппетитной. Небо совершенно чистое, слабые солнечные лучи медленно пробиваются через горизонт. Тэхен, кажется, светится на этом обшарпанном балконе. Бог, демонстрирующий свою пышную и грациозную натуру, благословляющий глаза Бомгю таким зрелищем. Он не может удержаться от вздоха, глядя на картину, как на картину, написанную лучшими мастерами эпохи Возрождения. Тэхен собирается уходить, тот же густой темный дым медленно поднимается вокруг него, начиная с его ног и окутывая его, как плащ. — Пока я не забыл, у меня есть кое-что для тебя, — говорит Тэхен, прежде чем дым полностью окутывает его. Тэхен роется в карманах брюк в поисках того, что он может дать. Бомгю задается вопросом, будет ли это какая-то другая драхма, что-то, что отныне станет частым во всех его визитах. Бомгю смотрит, как мокрая ткань штанов прилипает к ногам Тэхена, как вторая кожа, и притворяется, что ему это не нравится. Одевается ли Тэхен так, потому что у него есть только такая одежда, или из-за личных предпочтений сохранить энергию бога Подземного Мира, Бомгю надеется, что он не изменит свой стиль в ближайшее время. Тэхен молча вытаскивает из кармана что-то похожее на смятую и мокрую бумагу, что-то разрушенное дождем, что раньше могло иметь большое значение. — Что это такое? — Спрашивает Бомгю, глядя на изуродованную бумагу, которую Тэхен протягивает ему. Тэхен надувает губы. — Дождь все испортил, но в прошлый раз, когда мы разговаривали, у меня не было возможности узнать, что тебе нравится. Я подумал, что это будет хорошим способом отблагодарить тебя за то, что ты заботился о Цербере все то время, что я провел вдали от него. Теперь, когда Бомгю видит лучше, он может различить форму сердца. Лист бумаги, который был сложен такой формой, — ручная работа, которая легко могла бы быть чьей-то работой в начальной школе. Подарок настолько простой, что до сих пор оставляет Бомгю удивленным и пораженным. Во-первых, это не значит, что он не получает подарков от своих друзей. Енджун и Субин стараются дарить ему самые лучшие вещи на каждый день рождения или важную памятную дату. Один из примеров — дорогой набор для акварели, который Субин подарил ему в прошлом году, которым Бомгю даже никогда не пользовался. Дело в том, что эта сложенная бумага так проста, так непритязательна, так полна смысла. Тэхен, похоже, имеет склонность дарить подарки без видимой причины или по причинам, слишком глупым, чтобы считаться достаточно значимыми, чтобы дарить подарки. В конце концов, какая причина у человека давать ему очень редкую драхму только для того, чтобы Бомгю мог позвать его поболтать? Или вручить бумажное сердечко за то, что вы несколько дней ухаживали за собакой? — Бумажное сердечко? — Говорит Бомгю, осторожно забирая сердце из рук Тэхена, боясь испортить его еще больше. — Я слышал, как один человек сказал, что они подразумевают благодарность, но не похоже, что смертным можно полностью доверять, — лепечет Тэхен, это первый раз, когда Бомгю видит его таким. Это мило, страстно. — Эта бумага тоже пришла откуда-то из Подземного Мира? — Шутит Бомгю. — На самом деле, это пришло прямо со страницы книги, — говорит Тэхен, его голос звучит приглушенно и отстраненно, слова поглощаются дымом, который медленно окутывает и его. Бомгю поднимает бровь. — Я хочу знать, что это за книга? — Не сейчас, — улыбается Тэхен, ясность среди окружающей его темноты. — Это не так уж и важно". — Спасибо, — говорит Бомгю, глядя на сердце на своей ладони. — И спасибо тебе за драхму тоже. — Ты же знаешь, что не должен меня благодарить. — Я думал, смертные должны выражать свою благодарность, когда Бог что-то делает для них, — комментирует Бомгю с игривой ноткой в голосе. — Должен ли я отдать тебе свою преданность? — Мне не нужна твоя преданность, Бомгю, — отвечает Тэхен, в его голосе почти ощутима серьезность. — И чего же ты хочешь? — Я еще не знаю, — улыбается Тэхен в последний раз, прежде чем его лицо исчезает из поля зрения. — Когда я узнаю, я немедленно скажу тебе. Затем он полностью исчезает, черный дым полностью покрывает его и исчезает, как будто его и не было, как будто он не провел здесь несколько часов. Единственный след присутствия Тэхена — лужа воды на полу, аккуратно защищенное бумажное сердечко в руке Бомгю и странное чувство в груди. Бомгю стоит на балконе и смотрит на бумажное сердечко, пока оно не отпечатывается на его сетчатке, пока форма не становится настолько безупречной, что перестает быть похожим на мокрый шарик. Бомгю улыбается, не осознавая этого, странно довольный подарком. Час спустя Рюджин появляется в ярко освещенной комнате, направляясь к балконной двери с растрепанными волосами, помятым лицом и полузакрытыми глазами, что указывает на то, что она буквально только что проснулась. Бомгю все еще на том же месте, прислонившись к подоконнику, наблюдая за солнечным утром после унылого дождя прошлой ночью. Это новый день, и он рад, что он начался именно так. Погода, кажется, соответствует тому, что чувствует Бомгю внутри. Солнце теплое, как и это сердце.