Напой мне строчку

Всё переставало иметь смысл, когда приходил он. Распускал чернь волос и воротник строгого костюма, непременно сопровождаемый мехом. Богатейший из элиты, сжираемый взглядами девиц света. А он усмехался и шёл в дальний угол, опускался с аристократичной грацией на кожаный диван, курил с чужих рук — человека, ради которого он здесь. Они обсуждали судьбы компаний вполголоса, никто не смел подойти, нарушить идиллию вальяжно раскинутого на спинке доктора и его спутника, сохранявшего осанку до последнего. Флиртовал открыто, ведя плечом, сбрасывая пиджак, звал танцевать. Сохраняемый имидж не выйдет за стены ночного клуба, ведь он хозяин здесь. Да, что ж, почти весь город давно в длинных змеиных пальцах. Дотторе скалился в привычной манере, и маска падала в складки дивана. Он вёл, сжимая шею в след за откинутой головой, лишь ему была позволена такая дерзость. То, что доводило до закатанных глаз, то, почему Лоне держал второй этаж закрытым. Музыка била по ушам, отобрано глубоко ритмичная, заставляющая поджимать живот в удовольствии. Доктор оставлял одну руку на талии, придерживая по-джентельменски, на деле, залезая пальцами в глубокий вырез, оголяющий поясницу. Банкир откровенно обожал эту рубашку за производящий эффект, Дотторе обожал его. Обжигающее тепло тела напротив — улыбка, облизывание губ, текст песни на кончике языка. Ведёт бедрами, чувствуя, как его мгновенно сжимают, не в попытке остановить — напротив, простимулировать продолжение действий. Чернильные пряди наматывают на кулак, задирают голову для пары укусов около кадыка, вынуждая дёргаться, открывать рот рыбой на суше, получая лишь ядовитый оскал и слизывание с губ его крови. О, Дотторе обожал этот вкус. Но Панталоне не заинтересовал бы его, если бы был так прост. У него свои игры. И когда мужчина берёт инициативу в свои руки, доктор подчиняется, увлекаемый в глубокий поцелуй. Он не был ведомым, не был боязливым от вида мяса на руках доктора. Дотторе понадобилось несколько лет, чтобы уложить его в постель и даже тогда капризная душа властвовала, устанавливая свои правила. Ах, не нравится? Благодушно проводит до двери. Тот, кто без капли омерзения вскрывал трупы не мог представить, что поддастся чарам мальчишки, родившегося с золотой ложкой во рту — так Дотторе думал, узнавая каплю за каплей. Ведь о Панталоне было известно чуть меньше, чем ничего. Деньги в его руках разномастные, служащие — жестокие на руку создания, а глаза из-под серебряной оправы очков змеиные. Жадный до наживы, не различающий способов её получения. Он записан в государственные служащие, но лишь до момента, пока ему было так удобно. Уж Дотторе знал, получая ежемесячные выписные чеки с краткой подписью. Они были на удивление близко. Панталоне скуп на истории прошлого, лишь когда перед ним вскрыли душу, он начал говорить. Медленно и вкрадчиво, с ювелирной точностью взвешивая количество информации. И Дотторе застыл древнегреческой статуей в кресле, рассматривая чужой профиль с идеально ровным носом, тонкой линией губ и расслабленными бровями. На щеках тени от цепочки очков. Лоне был спокоен, когда рассказывал про детство в трущобах. Он не вдавался в детали — это было лишним, доктор знал всё сам. И вдруг шрамы на запястьях обретали смысл, ожоги на голенях и пара разрезов на бёдрах. Юный финансист был красив и хотел жить. Дотторе расстёгивал рубашку по наитию, и улыбка — горестная, понимающая, лезла на лицо. Низ живота испещрён следами ударов кочерги. — У всего богатства своя цена, — говорил Лоне, проводя парой пальцев, рассматривая вблизи, сидя на коленях. Прошлое давно отпустило их, оставались лишь следы и каждый по-своему гордился метками, говорящими о стойкости души. Каким бы безжалостным ни казался доктор, каким бы жадным ни виделся банкир — они плакали одними слезами и смеялись в унисон. И наслаждались обществом друг друга, пьянея с простых прикосновений. Панталоне качает чью-то годовую зарплату в бокале, усмехается обольстительно, маня пальцами с парой колец. Одно из них — подарок доктора, сделанный по специальному заказу в честь года отношений. Лоне выглядел донельзя смущённым, когда в ответ протягивал старинную книгу — драгоценность закрытой библиотеки Сумеру. Дотторе назвал это бесценным, а банкир обиделся сам на себя, когда партнёр на два месяца закрылся в лаборатории, дабы опробовать труды писаний. Больше книг он ему не дарил. Дотторе садится на барный стул рядом, они ведут ленивую беседу, давно успокоившись знаниями друг друга. На первых месяцах отношений оба страстно желали переговорить собеседника, полемики длились часами, днями, неделями, на кон ставились патенты на изобретения, заводы и предприятия. Всё возвращалось к хозяевам после пары ночей — договорённостей. Панталоне накручивает прядь на палец по привычке, присущей ему в обществе доктора — лёгкое кокетство, располагающее к продолжению. Дотторе забирает вскрытую бутылку бренди, мужчину под локоть, и ступает на лестницу первым. Тащить никого не приходилось, Лоне взобрался первым, вскрывая подготовленную комнату вслепую. Правильнее назвать это квартирой: ванная, полноценная кухня и, разумеется, спальня. Кровать с балдахином на заказ. Пристёгнутые к резной спинке наручники и горящие свечи — след присутствия чужаков. Банкир разувается на входе, снимает носки по пути и падает на диван, хрустят позвонки. Его бёдра призывно разведены, пальцы лениво расстёгивают рубашку, Дотторе встраивается между ними, чувствуя, как поднятые в воздух голые ступни давят на плечи. Панталоне не церемонится, принуждая опуститься на колени и служить. Рубашка бесформенным комком падает в угол дивана, Панталоне рельефно выгибается под руками, позволяя лакать алкоголь со своей груди. Поскуливает, сжимая бёдра вместе под поглаживаниями — Дотторе наизусть знает его слабые места, знает, когда нужно потянуть за волосы, чтобы сорвать первые стоны, когда сжать меж пальцев розоватый сосок, чтобы задрожал весь, вскрикивая кратко ярким всплеском чувств. Банкир зажимает его между ног, вплетаясь пальцами в кудри, оттягивает у корней до боли и на контрасте прижимает к себе намертво. Доктор скалится остротой клыков, кусает через ткань безмерно дорогих брюк, ухмыляется резвым псом. Он видит, как партнёра выгибает от любых действий, потому что, боги, эти руки делали всё очень хорошо. Панталоне вздрагивает всем телом, хмурится от переизбытка ощущений и старается дышать глубже, сорвано просит о чём-то — едва слова разберёшь. Дотторе слушается, брякает фирменный ремень. Банкир выскальзывает из одежды, очки остаются лежать на журнальном столике, пальцы на ногах поджимаются от жадности в океане крови — чужих глазах. Но бояться его не стоит, любовник не причинит боли, то не в его интересах, ведь мучить наслаждением гораздо любопытнее. Дотторе помогает себе руками, насаживаясь горлом. Лоне разрешал ему быть сверху, но это разрешение приходилось заслуживать из раза в раз. Доктор отказывался признавать, что ему просто нравится держать трясущееся от удовольствия тело в собственных руках. Любимое существо, что вырывалось из цепких лап с отчаянной силой, вскрикивало его же имя и билось пойманным зверем, а после всегда затихало на несколько секунд, приходя в себя, и благодарило кратким поцелуем в губы. Дотторе — первый, с кем Панталоне заговорил в постели, кому начал доверять настолько, что кивнул на предложение скованности. Не было страха подставить голую спину, была уверенность, что он не сделает этого. Нет, не потому что не посмеет, вовсе нет. Лоне стонет громче обычного, сжимает голову возлюбленного бёдрами, будто намеревается задушить, а ему и вправду приходится отстраниться, чтобы вобрать воздуха в грудь и обжечь дыханием покрасневшую головку до очередного вскрика — партнёр кончает на приоткрытые губы и замирает. Лишь тиканье настенных часов выдаёт, что время продолжает течь, пока он едва дышит, признаваясь в любви. Дотторе хмыкает, называя дурачком — целует куда-то в шею и относит на постель, укладывает изнеженным принцем, так неудачно заключившим контракт с дьяволом. Что теперь приходится обнимать ногами крепкий торс, скрещивая лодыжки за спиной и кричать мольбы о продолжении. Доктор любил несколько заходов, любил, когда его обнимала каждая частичка Панталоне, пусть то руки, выдирающие в страсти прядки, пусть мышцы, пульсирующие вокруг члена, пусть припухшие губы и горячий язык, сплетающийся с его, боясь прерваться хоть на секунду — разжать пальцы. И тогда партнёр непременно исчезнет, а этого так не хотелось и Лоне жался всё ближе. Сердце к сердцу, глушимая стенами музыка с первого этажа, высокие стоны и грубоватые хрипы. Синяки на пояснице и бёдра, усыпанные засосами, перемежаемыми с укусами, давно зажившие раны, украшаемые поцелуями, и пара красных браслетов на запястьях — следы наручников. Лоне был громким и никогда не скрывал своего голоса, говоря ужасно быстро, в испуге, что ему не хватит смелости вылить всё желаемое за один заход. Дотторе курил прямо в постели и гладил его бока, кивая смиренно. Он всё поймёт, всё запомнит, ты только не замолкай, птичка. Никогда не умолкай. Утро было помятым. Стакан опохмелиться на тумбочке, просыпающийся всегда раньше доктор на кухне в одних домашних штанах, стоит и чешет шрамы на животе, зевает, напевает под нос что-то жутко романтичное на свой манер и, не оборачиваясь, желает доброго утра, подбрасывая блинчики на сковородке. Готовил он отлично и даже яды не подсыпал. Панталоне улыбается по-счастливому скомкано, рассеянно поправляет распушившиеся прядки и идёт в душ, накидывая после одну рубашку, потому что знает, как Дотторе любит утром. Иногда не заходило дальше межбедренного — банкир был слишком чувствителен от простых стимуляций, чем регулярно пользовались. Иногда доктора срывало и, судя по пачке презервативов на кухонном столе, это был именно тот случай. Лоне любил запах кофе и дыхание любовника ему в шею. Помнится, доктор даже пошёл в зал, чтобы не проиграть спор в виде секса на весу. Выиграл банкира, кончившего от особенно глубокого проникновения несколько раз кряду. Дотторе поддерживает пальцами, чтобы столешница не сильно давила в спину — Панталоне становился ужасно капризным ребёнком, стоило чему-то пойти не так в сексе. Тело подготовленное, принимает охотно под рваные вздохи. Мышцы помнят, а для банкира каждый раз первый. Он беспокоился, что не сможет так долго с одним партнёром — всё это оказалось пустышкой. Дотторе находил новые углы, таскал игрушки килограммами и мог просто предложить презервативы с самыми отвратительными запахами в качестве эксперимента. Худшее, что Лоне каждый раз соглашался. И на спаянное кольцо на головку и на спор прийти в стрингах на важное совещание. Доктор проигрывал, чему казалось был иррационально обрадован. Он рычит ему в шею, впивается укусами в плечи и кончает внутрь. Банкир обязательно наругается, как только сможет заново дышать, мышцы не желали отпускать, смазка капала на мраморную плитку кухни. Дотторе гладил в месте соединения, будто уговаривая тело отпустить, Панталоне на рефлексах только сильнее сжимался. Крепкие ладони подхватывают его под ягодицы, заставляют вскрикнуть от неожиданности, обвить шею в попытке обрести устойчивость позиции. Доктор относит в ванную и завтрак стынет, дым от пары чашек кофе исчезает в открытом окне, где только зарождалась утренняя суета. Они целуются под горячим душем.