Почеркушки

Вариант 1.       Поскольку, зайдя в полутёмную прихожую после яркого, слепящего солнцем летнего полдня, она практически ничего не видела, то встречал её всегда запах. Смешанный запах самого невероятного свойства: горящего газового котла, масла и прежде всего — масла, и скипидара, и разогретой в духовке булки, и ещё какой-то непонятный запах, который выдавался хозяином за запах сдохшей где-то крысы, чему она никогда взаправду не верила. Возможно, это был просто запах старого дома. Такого старого, что его толстые балки и стены впитали в себя и хранили дух всех прежних жильцов.       А одновременно с запахом справа от неё ярким светящимся прямоугольником вырисовывался дверной проём. Свет бил оттуда и слепил, но всё же постепенно в этом свете становились видны непохожие друг на друга фигурные куски разноцветного пола — бирюзовые, жёлтые и того рыже-коричневого цвета, каким обычно в деревнях принято красить толстые, широкие половые доски.       И вот уже в переднем углу различался стол, склеенный из полосок цветной бумаги абажур над ним, скамьи, окна, в которые стучались яблоневые ветви из разбитого прямо за ними садика. А дальше взгляд скользил по белёным стенам, полкам — грубым, едва отёсанным, но выкрашенным, как и стены, в белый. На них густо уставлены были разные предметы: бюсты, гипсовые и из скульптурного пластилина, стеклянные колбы с разбитыми узкими горлышками, банки с сушёными букетами, хрупкие чашки, перевёрнутые вверх дном и стоящие как положено.       И тут же вбегал он, смеялся, суетился вокруг, хлопотал, подталкивал поскорее войти, усесться на лавку, потом опять убегал, чтобы заварить чай, брякнуть перед ней белый фаянсовый чайник с закопчёнными боками и красной крышечкой, похожей на крышку гриба, чуть скособоченной, прилаженной сюда совершенно с другого чайника. И свет — всюду был свет. И картины — они тоже были всюду: на стенах, на полках, на полу, прислонённые к стенам и перевёрнутые так, что оставались видны только их холщовые или оргалитовые изнанки — в зависимости от того, что в данный момент попадалось под руку художнику и на чём он сейчас писал.       Солнце врывалось в мастерскую и освещало радостную палитру, лежащую у подножия величественного мольберта. Она всегда готова была разделить с ним радость и печаль, тоску, скорбь, восторг и упоение — все муки и прелести творчества, всё это, повинуясь одной лишь руке художника. Рядом с палитрой валялись наполовину выдавленные спирали тюбиков, уже ссохшиеся либо заботливо завёрнутые в промасленную тряпицу кисти и несколько мастихинов разной величины — от совсем крошечных до больше похожих на шпатели маляров.       Стремясь помочь, в нетерпении она подбежала к плите, чиркнула спичкой, от волнения сломала одну, потом зажгла вторую, весело смеясь своей неловкости. Быстро засветился синий цветок конфорки, радостно отозвавшийся на её движение мерным гудением. Чайник тут же весело засопел, засвистел носиком, принявшись греть воду. Вариант 2.       Зачем он в самом деле дал ей этот ключ? Можно было подумать, что она и вправду собиралась стать хозяйкой этой мастерской. Как будто у мастерской не мог быть только один-единственный хозяин. Нет, она совершенно не собиралась ею становиться. Ключ тяжёлым грузом отягощал карман и, словно он был привязанным к шее камнем, тянул её на дно.       И всё же она вошла, недовольно хмурясь от того, что опять ничего не видела в этой тёмной прихожей, что ей приходилось чуть ли не на ощупь снимать из-за этого обувь, а потом, споткнувшись о порожек, кое-как перебраться в комнату, подёргивая зябко плечами от бесконечных сквозняков, проникающих через щелястые окна. Конечно, их пытались заклеивать рваными белыми полосками бумаги, которые скукоживались и неряшливыми обрывками серели сейчас на перекошенных рамах. Дуло немилосердно. Но, не смотря на все сквозняки, запах — эта странная смешанная вонь — так никуда и не делся. Она досадливо поморщилась, подумала зло: «Похоже, крыса на самом деле сдохла».       Она накинула на себя какую-то рваную шаль и прошла дальше — в свою комнату. «Свою» — даже подумать над смыслом этого слова было ей сейчас горько. Давно продавленный диван застонал и заскрипел под каждым её движением. Не в силах выносить это, она вернулась обратно.       Старые доски пола ходили ходуном под её лёгкими шагами, как будто от тяжёлых невесёлых дум, полностью завладевших мыслями и сдавивших сердце, она стала раза в два тяжелее. Грубо сколоченные лавки шатались на них, стол приходилось удерживать, чтобы горячий чайник не скатился ненароком на пол. Скатерти, как водится, не было, и стол пестрел неоттёртыми пятнами, в его щелястой поверхности застряли крошки, она уже не единожды цепляла занозы, пытаясь вымести их оттуда.       Всё вокруг было каким-то облезлым: грязно-белые стены, стёртая краска на полу, сколотые по краям багеты картин, вездесущие пятна краски, тусклый свет из окон. Кривые разнокалиберные полки, уставленные всевозможным художественным хламом, покрывал густой слой пыли. Кладбищенскими букетами смотрелись на них засохшие цветы. У мрачных гипсовых бюстов белели отбитые носы, на боках хрупких скорлупок фарфоровых чашек чернели извилистые трещины. Всё было побито, покорёжено, изъязвлено, совсем как её теперешняя, неожиданным образом перевёрнутая жизнь.       Она подошла к плите, чиркнула спичкой и долго смотрела на маленький огонёк, словно только он и мог согреть её в этой продуваемой сквозняками полупустой комнате. Потом, в последний момент, чуть не обжегши пальцы о почти догоревший огонь, всё-таки опомнилась и зажгла газ. Чайник заворчал, задребезжал старыми стенками, застучал недовольно по плите и нехотя принялся греть воду.