Привычки Кимхана

            Киму сложно бороться со старыми привычками, такими как стараться не курить при Чэ, не ругаться при Чэ матом, не выхватывать при нём пистолет и не отвечать на выпады Танкхуна. Последнее кажется самым сложным, но Ким пока успешно справляется. Хотя с каждым разом это делать становится всё тяжелее.       Ещё сложнее Киму вырабатывать новые привычки. Учить себя делать что-то, чего никогда не делал. И это кажется очень утомительным занятием. В теории. Потому что на практике, если он видит улыбку Чэ, значит направление выбрано верно.       Именно поэтому этим утром он тащится в дом основной семьи, даже если жутко хочет спать. Или немного умереть. Запись последних двух песен с самого начала пошла через одно место. Сначала не хотела писаться гитара, упорно выдавая на записи идиотский треск, потом в голосе появились фальшивые нотки, а под конец акустическая система вообще дала сбой. И обработка это всё могла исправить, но максималист в лице Вика не хотел ставить под сомнения свой талант даже такой мелочью. Хотя бы в этом аспекте его жизни всё должно было быть идеально.       Это же чёртово «идеально» сейчас заставляет его окинуть взглядом квартиру, уже не такую уютную, как раньше. Не уютную, потому что пустую. Сюда бы под бок Чэ… И Ким совершенно точно думает об этом, представляя, как замечательно было бы держать Порчэ подальше от своей семейки и поближе к себе. Это, конечно, не гарантировало бы ему полной безопасности, хотя гораздо снизило бы риски. Но мысль о том, что разрешения нужно будет спрашивать у Порша, раздражала и выводила из себя. Ким никогда никого ни о чём не спрашивал и, уж тем более, не просил. Почти всё ему и так приносили на блюде с голубой каёмкой. Другие же вещи, как и люди, моментально становились неинтересными, если не доставались так легко. Поэтому в двадцать два Киму сложно было признать, что он просто не умеет просить разрешения. Но идея с переездом была настолько интересной, что он обязательно вернётся к ней позже.       Второй проблемой было то, что Порчэ мог не согласиться. Но Ким точно знал — он умеет убеждать.       Ещё проще было бы, конечно, перебраться на постоянной основе в особняк, в свою комнату, которую последнее время он и так частенько эксплуатирует. Но быть снова у отца на виду, показывать свои слабости и выдавать каждый свой шаг. Брр, нет, Ким не согласен.

~~~

      С их разговора в парке проходит почти две недели. Две са-амые тяжёлые недели в жизни Кима. Причём он имеет право так считать, он — сын мафии, он знает, как это, когда тяжело. И страшно, и больно.       Казалось бы, они с Чэ всё выяснили, жизнь должна была бы стать проще, потому что больше не нужно было изворачиваться, чтобы узнать, где Порчэ и что с ним. В порядке ли он, не связался ли с очередной неудачной компанией, не решил ли податься в загул и снова забить на школу. Потому что теперь Ким мог в любой момент написать ему и позвонить. Вот только проблема состояла в том, что Ким не мог вернуться к своей прежней жизни отшельника. Подальше от семьи и всех дерьмовых проблем, подальше от подпольных игрищ отца (в которых он никогда не хотел принимать участие). Подальше от сумасшедшего Танкхуна и Кинна, абсолютно потерявшего голову от любви.       Но только теперь в его старом горячо ненавидимом доме жила причина, которая магнитом тащила его туда. У этого магнита были смолянистые волосы («Да, Чэй, мне так больше нравится»), доверчивые тёмные глаза, нежная улыбка на пухлых губах. О пережитых проблемах напоминала только морщинка между бровей и недоверчивый хмурый взгляд. Вот именно последнее и было проблемой.       Порчэй, как ни старался, не мог отделаться от мысли, что его где-то наёбывают обманывают. И нет, он не ловил Кима на лжи, каких-то странных разговорах и непонятных встречах. Просто Ким был… другим. Не в хорошем или плохом смысле. Просто другим. Более жёстким и грубым в каких-то вещах, не касающихся Чэ, и ещё более настойчивым и властным. Как позже оказалось, Ким, наконец, был собой. Не Виком, от которого падали в обморок миллионы фанатов, и не Кимханом, плетущим интриги и разыскивающим информацию.       Вот в этом, на самом деле, для Кима и была проблема. Ему было сложно впускать кого-то под свою, вышколенную годами закалённую броню из отчуждения, сарказма и жестокости, присущей убийце. Он не всегда был таким, но смерть матери подкосила и окончательно убила в нём ребёнка, заставив повзрослеть слишком рано. А после мамы не попадались люди, перед которыми хотелось бы показать себя слабым, или уставшим после концерта, или заебавшимся ломать голову над тем, какой фокус на этот раз выкинет его придурочная семейка.       А броня-то поддавалась с трудом, прикипевшая к телу, она ломалась, по ощущениям, вместе с костями. И, казалось бы, проще простого: оставайся в квартире, пиши песни, играй, репетируй. Только, сука, там больше не игралось и не писалось, особенно, когда он знал, что в особняке теперь снова есть кому его ждать. Поэтому он ехал туда, зная, что по-другому всё равно уже поступить не может.

~~~

      — Ты явился пошпионить за мной с утра пораньше?! Ой, Пол, прогони его, — писклявые причитания Танкхуна наполнили столовую. Полы шёлкового халата с перьями на воротнике и рукавах, наброшенного поверх сине-оранжевого комбинезона, разлетались в разные стороны с каждым нервным взмахом его рук. — Я боюсь, что он разведает все мои тайны и расскажет доктору Топу! Уберите этого противного мальчишку, — он топнул, случайно наступив на ногу Арму, пытаювшегося его успокоить. Арм громко вскрикнул и обратился к хозяину:       — Кхун’Танкхун, Кхун’Ким ничего вам не сделает, не волнуйтесь, — он потянул босса к столу, где уже было приготовлено просто адское количество блюд. Спецзаказ, так сказать.       — Нет! — упрямо прокричал он, тыкая пальцем в сторону Кима. — Я знаю, что ему нужно! И не буду здесь есть! Арм, Пол, вы всё запомнили, что я хотел на завтрак?       Арм активно закивал, показывая, в подтверждение, исписанные листы блокнота. Редко можно было угодить хозяину, поэтому он очень старался. Пол расслабился, надеясь, что Кхун переключит своё внимание на еду и забудет о Киме, но зря.       — Тогда несите всё в мою комнату, этот маленький ублюдок не достоин моей компании!       — Но Кхун’Танкхун, господин, тут так много, — встрял Арм, мысленно просчитывая, сколько раз им придётся вернуться.       — Арм! Ты, ты плохой телохранитель! Ты постоянно со мной споришь! Вот Пит всегда делал всё, что я скажу! — он уронил лицо в ладони и начал надрывно причитать, — Пииит, мой Пит! Это дьявольское отродье Вегас забрал у меня Пита!       Драматическая сцена закончилась также внезапно, как и началась, Кхун вытер несуществующие слёзы, взмахнул руками и, перед тем как удалиться, прошипел в сторону Кима:       — Не следи за мной!       Арм и Пол бросили тяжелые взгляды в сторону самого юного господина, но права что-либо сказать у них не было, поэтому они набрали полные руки еды и удалились вслед за Кхуном.       Ким наблюдал за этой картиной и тихо посмеивался. Если старший брат просто играет роль психа, то делает это просто отменно, даже придраться не к чему. Но у Кима просто было слишком… хм, благостное настроение, чтобы вступать в перепалку с этим ненормальным. Он помнил, что с минуты на минуту к завтраку спустится Чэй, и Ким, как обычно должен был отвезти его в школу.       Так как это происходило не первый раз, очевидно, что этот странный ритуал не укрылся от глаз Порша и Кинна. И если второй только понимающе кивал и улыбался себе под нос, то Порш откровенно не въезжал. А когда он не въезжает, он начинает делать что-то невообразимое, и это всегда заканчивается головной болью для Кинна. Вот и сейчас он сел за стол и окинул Кима недобрым взглядом, будто хотел сделать что-то нехорошее, например, впечатать Кима лицом в стол. Только вот незадача, у самого Кимхана были взгляды и пожёстче. Но самое забавное в этой ситуации было даже не это. Порш. Ему. Ничего. Не говорил. Тупо пялился, как на препарированную лягушку со смесью отвращения и отголоском жестокости, и всё. Может это Кинн на него так влиял, или перстень главы второй семьи, но он впервые в своей жизни начал думать, прежде чем что-то сделать. Поэтому Ким пока находился на безопасной территории, до того момента, пока до Порша не дойдёт, что связывает их с Чэ.       Порчэ, очевидно, не посвятил брата в подробности их взаимоотношений с младшим Терапаньякулом. Причём, ни в те, которые были до всей этой истории со сменой имиджа, ни в те, которые сам Ким считал настоящими. Вот только рано или поздно рассказать придётся, но Чэй должен сам решить, как и когда это сделать. О мнении же своих старших братьев сам Кимхан не беспокоился, потому что оно мало его волновало.       Ким отвлекся от зрительной баталии с Поршем и бросил взгляд на телефон. Без пяти восемь. Занятия у Чэ начинались в половину девятого. На дорогу у них уходило минут двадцать. Отсюда вопрос: как этот мальчишка собирался успеть позавтракать? Он решил дать Порчэ ещё две минуты. Но заспанная фигура не появилась и через пять. Ким решительно встал из-за стола с намереньем навалять кому-то по симпатичной заднице (и нет, он её ещё даже не щупал, но у любимого Чэ не может быть иначе).

~~~

      Ким заваливается в чужую комнату без стука, и Чэ в этом сам виноват, нужно вовремя спускаться, чтобы не испытывать его терпение. Картина перед ним предстаёт самая что ни на есть умилительная: Порчэй преспокойно дрыхнет, обхватив одеяло обеими руками и закинув на него правую ногу. Футболка задралась, открывая вид на подтянутый мальчишеский живот, волосы разметались по подушке, а в уголке приоткрытого рта блестит капля слюны. Ким не удерживается и делает фото на память, а потом подходит к кровати и резко выдергивает одеяло из чужих рук. Чэ мутными ото сна глазами смотрит на него, силясь понять, что происходит.       — Пи’Ким, — звучит хриплый голос, — что ты делаешь?       Ким слегка подвисает, рассматривая парня, и наклоняется вперёд, чтобы оставить лёгкий поцелуй на чужом лбу и вдохнуть аромат шампуня с волос. Он так и замирает, нависнув над Чэ, и отвечает тоже слегка осипшим голосом:       — Доброе утро. Ты проспал.       — Как? Куда? — Порчэ подскакивает с кровати, почти врезаясь в Кима, и уносится в ванную, громко хлопая дверью. Ким тихо посмеивается, набрасывая одеяло на постель и слегка разравнивая. И да, порядок — это явно не его конёк, в этом они с Порчэ тоже похожи.       Из ванной слышится шум воды и тихое копошение. Раз уж они уже и так опаздывают, Ким даёт себе пару минут передышки, укладывается на кровать, прижимаясь спиной к изголовью, и прикрывает глаза. Он чувствует себя спокойно и комфортно. Он чувствует себя дома. Только не в техническом понимании этого слова, а здесь, рядом с конкретным человеком. Ким впервые ощущает потребность быть с кем-то рядом, заботиться об этом ком-то. Он переживал, что это будет душить его, вольную птицу, привыкшую жить по своим законам и правилам, отдельно от семьи и этого грёбанного мира. Он привык быть предоставленным самому себе. Но присутствие Порчэ добавляет красок в его мир. Он сам не замечает, что это солнце влияет даже на его творчество и поведение. В фан-группах и комментариях мелькают фразы: «Вам тоже кажется, что Вик стал выглядеть счастливее?», «Боже, последняя песня звучит как признание в любви… Неужели Вик больше не свободен?», «Мне показалось, что атмосфера на концерте была другой, я плачу». Ким старается не придавать этому значения, но он и сам знает, что каждый его жест и взгляд всегда холодных глаз, наполнены скрытым теплом. И как бы он ни старался, отгородиться от Порчэ у него уже не получится.       Кима пугает мысль, что Чэ может когда-то захотеть уйти, исчезнуть из его жизни. Но он знает, что эгоизма в нём настолько же много, как и любви, поэтому Порчэ он просто не сможет отпустить. И он очень надеется, что его любви хватит, чтобы Чэй даже никогда об этом не задумался.       Ким витает в своих мыслях, но всё равно слышит, как тихо открывается дверь, Чэ шумно проходит мимо, посапывая как ёж. Он ждёт, что сейчас начнётся копошение в шкафу в поисках рубашки и брюк, но чего он не ожидает, так это того, что рядом с ним прогнётся кровать. Ким приоткрывает один глаз, пытаясь проверить, что происходит. Порчэ сидит, насупившись и скрестив на груди руки.       — У нас был уговор: ты не прогуливаешь школу, а я тебя туда вожу, — со вздохом произносит он и поворачивается к Чэ, полностью открывая глаза.       — Пи’Ким, какой сегодня день недели? — Порчэ придвигается ближе и садится лицом к Киму, упираясь коленями ему в бедро.       — Эээ… среда? — вопрос настораживает, но не настолько, чтобы придать этому значение. Чэ взмахивает руками на манер Кхуна (сказывается слишком близкое общение этих двоих) и наклоняется к лицу Кима, чтобы легонько ткнуть того в лоб.       — Суббота, Пи’, сегодня суббота, — звучит возмущённо. Его брови нахмурены, хотя в уголках глаз лучики-морщинки, которые выдают его с потрохами. И в следующий момент он практически падает на Кима, сцепляя руки на шее и посмеиваясь на ухо. Ким на автомате обхватывает чужую талию, и только потом до него доходит смысл сказанных слов. Он кажется идиотом даже себе. Концертная и мафиозная жизнь не знает ни выходных, ни праздников. На прошлой неделе он просто был занят в эти дни, поэтому попросил Чэ добраться самостоятельно, на что тот отреагировал весьма странно, но Ким не придал этому значения, потому что очень спешил переключиться на разговор с менеджером, который донимал его всё утро. Теперь же всё встало на свои места.       Порчэ продолжает тихо смеяться, разгоняя по телу Кима стадо мурашек, а по венам пуская непривычное, почти неизвестное тепло. Он прижимает парня к себе ближе, утыкаясь носом ему в волосы и вдыхая полной грудью запах, который стал уже почти привычным и совершенно точно незаменимым. Ему кажется, что до этого он вообще не дышал. А если быть совсем откровенным, то и не жил, перебиваясь мимолётными связями, дорогой выпивкой и музыкой. Именно последняя помогала ему остаться на плаву и не превратиться в кого-то вроде Вегаса. Благодаря музыке он и решился уехать из этого дома, бросить всё и нырнуть в творчество с головой. Она же свела его с Порчэ, помогла стать к нему ближе, даже помогла выразить свои чувства тогда, когда, казалось бы, надежды уже не было. Ким в курсе, что Чэ иногда пересматривает то видео, и не знает, хороший это знак или нет. Он возвращается в реальность, к трепетной нежности и безопасности. Порчэй гладит его плечи и продолжает тихонько хихикать. Ким и сам фыркает от смеха, понимая весь сюр ситуации.       — Пи’, если ты соскучился, то можно было разбудить и поаккуратнее, — продолжает смеяться Порчэй, немного отодвигаясь, но оставляя ладошки на чужой шее. Да и горячие руки на спине всё равно не дали бы ему далеко убежать.       — Нуу, я бы не сказал, — тянет Ким, слегка поддразнивая, при этом продолжая поглаживать чужую спину, кончиками пальцев забираясь под футболку. Чэ щурится и фыркает. Точно как самый настоящий ёж. И это заставляет Кима капитулировать:       — Да, я соскучился, — сдаётся он, практически затаскивая парня к себе на колени и разглядывая его вмиг вспыхнувшие алым румянцем щёки. Его руки заметно подрагивают, чуть сжимаясь на плечах Кима. Но это не протест, потому что оттолкнуть его не пытаются. Глаза Порчэ бегают, и он старается не смотреть Киму в лицо, смущаясь такой, казалось бы, незамысловатой близости.       — И где же твоя смелость, которая была в клубе, — шепчет в покрасневшее ухо Ким, прижимая Чэ к своей груди, — пугливый котёнок.       — Сам такой, — бурчит Порчэ в ответ, вцепляясь пальцами в чёрную футболку Кима. Но он не просит отпустить, не пытается выбраться из рук или отстраниться. Только смущённо сопит и слегка елозит коленями по одеялу. «Неужели в комнате всегда было так жарко?» — наивно думает он.       Ким ведёт носом по чужой скуле, наполняя лёгкие запахом цитрусов и ванили. Аромат, который подходит Чэю просто идеально.       Он оставляет невесомый поцелуй на щеке, такой же, как и тогда, в студии, и чуть отодвигает Порчэ, чтобы заглянуть тому в глаза.       Чэй чувствует себя не то чтобы не в своей тарелке, но он ощутимо нервничает, сжимая и разжимая пальцы, комкая ткань на чужих крепких плечах, и не знает, что ему нужно делать. Хочется-то много всего. И желательно сразу. Но страшно. Да и природная, ещё совсем детская скромность не позволяет что-то сделать.       После того, как они помирились, и даже признались друг другу в своих чувствах, ничего особо романтичного между ними не происходило. Да, они проводили почти всё своё свободное время вместе. Смотрели фильмы, пели или писали вместе песни. Ким иногда давал уроки вокала, посмеиваясь с того, что Чэй не мог вытянуть какую-то ноту. А ещё они очень много говорили. Говорили на запретные и не очень темы, потому что Ким больше не хотел ничего скрывать и утаивать. Он пообещал, и был намерен сдержать своё обещание.       Раньше, в основном, говорил Порчэ, стараясь найти такую тему, чтобы взрослому и собранному Киму не показаться неопытным наивным ребёнком. Поэтому Чэй болтал о музыке. Это была единственная явно общая для них тема. Он пытался пару раз расспросить об университете, на что Ким отвечал скомкано и односложно, выглядя совершенно незаинтересованным. Тогда ему нужно было, чтобы Порчэй рассказывал о себе, о своём быте, о своих привычках. От мысли о том, что эта информация никак не касалась Порша, Киму удавалось благополучно отмахиваться, словно от назойливой мухи.       Сейчас же их общение выглядело совершенно иначе. На следующий день после встречи в парке, Ким приехал в особняк главной семьи, где теперь обитал Порчэй с братом. И хоть технически они принадлежали ко второй семье, но жить в особняке им никто не запрещал. Ким знал, что это была очередная из уловок отца, способ полностью подмять под себя вторую семью. И было не понятно, устраивает ли всё Кинна, или он даже просто этого не осознаёт, но это точно не было проблемой Кима. Он приехал исключительно в свою персональную safe zone, он приехал к Чэ. Тогда они проговорили в этой же, кстати, комнате, практически до рассвета. Ким разрешил задавать любые вопросы. На особенно неприятном: «Почему ты мне сразу всё не рассказал? Не рассказал, что спас меня дважды?», Ким поморщился, потянулся за сигаретами и закурил. Порчэ был немного удивлён, но на фоне остального пиздеца, это было просто мелочью.       «Мне казалось, что я защищаю тебя, оставляя в неведении. Мои секреты, моя тьма и мои тараканы не должны были тебя коснуться. Мне хотелось оставить тебя в покое, дать защищать тебя другим, братьям, Поршу, нашим телохранителям. Но ноги сами несли меня к тебе. Под коркой стучало, что они могут не справиться. А я не смогу себе простить, если ты пострадаешь, а я даже не пытался тебе помочь», — тихо отвечал Ким, выпуская в небо облако смоляного дыма. Порчэ тогда сидел рядом на балконе, прямо на полу, и рассматривал напряженный силуэт, сгорбившегося рядом парня. Он пытался поставить себя на его место. Пытался представить, смог бы он так поступить. Пойти на обман ради безопасности Порша? Да. Спасать любимых, рискуя своей жизнью? Да. Оттолкнуть, чтобы защитить того, кого любишь? Да.       И хоть в глубине души всё ещё сидели противоречивые чувства, которые нашептывали слова о том, что ему было невыносимо больно и обидно, но он правда начинал понимать мотивы Кима. Простить до конца было сложно, потому что альтруистом он не был, но и продолжать держать обиду глубоко внутри, тоже уже было выше его сил. Она разъедала, словно кислота, отравляя собой каждый прожитый день. Всё, чего ему хотелось после проклятого «прости» так это плакать, кричать и просто ненавидеть весь мир. Все эти эмоции относились к отрицательным, и отнимали слишком много сил и энергии, чтобы Чэ захотел и дальше носить их в себе.       Ещё Ким много рассказывал о своей семье. Не то, что сам Порчэ смог заметить, а о своих наблюдениях. Благодаря этому Чэ смотрел по-другому даже на Арма и Пола, потому что из-за своего склада ума и наблюдательности Ким мог вычленять информацию даже из мимики и жестов других людей. Это делало его самым опасным из братьев. Хотя Порчэй больше не боялся.       Таких разговоров у них было много. Да и общих тем оказалось гораздо больше, чем одна музыка. Они любили одинаковые закуски, жанры кино и даже в Инстаграме были подписаны на одних и тех же людей. Для Порчэ стало неожиданностью, когда он увидел среди подписок Кима имя своего любимого k-pop исполнителя. Чэ знал, что Ким многогранная личность, но некоторые открытия заставляли его удивляться.       Ещё они часто обнимались. Ким любил зарываться ладонью в его волосы, которые стали немного короче, но остались такими же мягкими и густыми, и оставлять невесомые поцелуи где-то на макушке. Чэ от этого хотелось мурчать как самому настоящему коту, выпрашивающему больше ласки. Да он-то её и выпрашивал. Ему хотелось не невинный поцелуй в лоб или щёку, а снова почувствовать жар чужих губ на своих. Они целовались всего однажды, да и то, это было, когда они состояли в фальшивых отношениях. Порчэ только тихо надеялся, что хотя бы тот поцелуй был так же значим для Кима, как и для него самого. Потому что память о нём он хранил бережно и нежно, даже зная, что это тоже причиняет ему боль.       И сейчас Порчэ в полной мере осознаёт, что хочет поцеловать Кима. Слегка встрёпанного, мягко улыбающегося и прижимающего его, Чэ, к своей груди. Рука Чэя находится прямо в районе его сердца, и он чувствует, как заполошно оно бьётся, вторя ритму его собственного. Он нерешительно поднимает взгляд на лицо Кима, встречаясь с теплом и нежностью, пляшущими на дне радужки. К пухлым губам, растянутым в улыбке, так и хочется прижаться своими, чтобы, наконец, вспомнить их вкус.       А Ким просто старается держать себя в рамках, которые сам считает необходимыми. Не торопиться. Не напирать. Не принуждать. Три «не», на которых строится его титаническое терпение, и которое начинает таять, как кубики льда на солнце, когда он замечает, что Чэ рассматривает его, а потом останавливается на губах. Ким видит, как он нервно сглатывает, а румянец на щеках проступает ярче.       — Чэ, — зовёт он, привлекая внимание и укладывая одну руку на алеющую щеку, — я могу тебя поцеловать? — в голосе проскальзывает несвойственная ему хрипотца.       Да, глупо, да, по-детски. Но Киму до одури хочется сделать всё правильно. Чтобы точно знать, что он больше не сделает своему любимому человеку больно.       Порчэ застывает буквально на секунду, а потом энергично кивает и сам придвигается ближе, выдыхая:       — Да.       Ким сдаётся, прижимаясь к мягким нежным губам в невинном поцелуе. Он целует один раз, другой, третий. Прикосновения практически невесомые, но именно они позволяют Порчэ полностью расслабиться. Ким чувствует, как перестают напрягаться мышцы спины, которую он нежно поглаживает, а руки Чэ отрываются, наконец, от его футболки. Он боязливо проводит пальцами по длинной красивой шее Кима и путается пальцами в его волосах.       Ким тихо выдыхает, чувствуя, как его слегка дёргают за пряди, и обвивает рукой чужую талию, вжимая парня в свою грудь. Губы напротив на мгновение приоткрываются, и Ким сдаётся во второй раз. Он обхватывает сначала верхнюю губу, слегка засасывая, потом тоже самое проделывает с нижней. Чэ ёрзает, поглаживая его затылок, и удивляет неожиданной страстью. Его зубы ловят губу Кима и легонько кусают, чтобы потом нежно пройтись по ней языком. Порчэ, похоже, сам пугается своей смелости и пытается немного отодвинуться, но Ким отмирает, и вовлекает его в настоящий поцелуй. Он больше не медлит, его язык проходится по кромке зубов, кончик оглаживает нёбо и дёсна, а потом сталкивается с чужим, горячим и влажным. Чэ старается отвечать также рьяно, хоть и не совсем умело. Он обхватывает губами чужой язык и слегка посасывает. «Чертёнок быстро учится», — мелькает в мыслях Кима, а его рука забирается под футболку, сжимая горячую кожу на боку.       Они целуются громко, голодно, отрываясь для крошечного вдоха, а потом снова ныряя в омут. Пальцы Чэ сжимаются и разжимаются, словно у самого настоящего котёнка, натягивая смоляные пряди и причиняя лёгкую боль, которая ощущается как послевкусие их поцелуя. Ким невольно представляет ситуацию, в которой Порчэ мог бы также сжимать его волосы, и из его горла вырывается утробный стон. Кровь бурлит в венах, как раскалённая лава, губы встречаются с губами напротив вперемешку со страстью и нежностью, а языки оглаживают друг друга, сплетаясь в хаотичных встречных движениях. Порчэ не хочет доминировать и пытаться вести в поцелуе, руки, губы и язык Кима, это всё, что ему нужно прямо сейчас. Но под пальцами пульсирует венка на аристократически бледной, художественно греховной шее, прикоснуться к которой Порчэй желал, рассматривая алтарь поклонения Вику. Только Вик казался недоступным, кем-то невозможно далёким, а вот Ким рядом, гладит поясницу, забираясь мизинцем под пижамные штаны. И Чэй не видит причины отказывать себе. Щёки просто адски пылают, а челюсть уже начинает побаливать, но он не хочет останавливаться. Он чувствует, как с уголка его губ вытекает слюна, но Ким слизывает её и снова толкает язык в его рот. Ему наивному, неопытному и скромному это кажется таким грязным и пошлым, но это не мешает ему записать под корку этот момент. Он не замечает, что вцепляется в волосы Кима слишком сильно, вжимаясь животом в чужую грудь.       — Полегче, малыш, — сипит Ким, отрываясь на секунду и оставляя влажные поцелуи на подбородке и щеке, прихватывает губами мочку уха и кусает за хрящик. Чэ ослабляет хватку, стонет и пользуется временной передышкой, чтобы оставить невесомый поцелуй на невероятно красивой шее. Она манила Порчэ уже давно, но только сейчас у него представилась возможность раздразнить рецепторы вкусом его кожи. Он чувствует еле ощутимую соль на губах, но именно это заставляет хотеть ещё. Второй поцелуй уже не такой невинный, Чэ невольно, следуя порыву, засасывает кожу и слегка прикусывает, инстинктивно пытаясь оставить метку. Порчэ не знает, можно ли ему, но горло Кима под губами вибрирует, и слышится музыкальный стон. Его голос просто слышать из наушников и колонок — уже самое настоящее преступление, а когда он такой глубокий, дрожащий, зарождающийся где-то в груди… Порчэ наберётся чуть больше смелости, и тогда заставит Кима стонать только для него ещё громче.       Чэ чувствует ладони, судорожно сжимающие его задницу и невольно толкается вперёд, проезжаясь по чужой промежности. Там, как и у него твёрдо и горячо. Ещё одно касание губ опускается на шею, а потом Ким обхватывает его подбородок, втягивая в очередной поцелуй. Он чувствует, как ноги Порчэ подрагивают, и он снова толкается вперёд. А у Кима просто не хватает силы воли, чтобы его остановить. На каждом толчке под ладонями сжимаются чужие ягодицы, поэтому всё его терпение уходит на то, чтобы не забраться руками в штаны.       — Мгм, — на очередном толчке вскрикивает в поцелуй Чэ, когда чувствует встречное движение. Ким упирается ему прямо между ягодиц, и три слоя ткани (Порчэ не надевает под пижаму трусы), не спасают от ощущения чужой восхитительной твёрдости. Чэй мысленно ликует, понимая, что именно он так сильно возбудил этого греховно красивого парня.       Внизу у Кима завязывается тугой узел желания. Он уже и не помнит, когда был с кем-то в последний раз, а так сильно, он вообще никого не хотел. Он никогда не хотел никем обладать. От Чэя же ему нужно не только тело, но ещё сердце и душа. Чэ нужен ему полностью, до последней капли солёного пота, стекающей по виску и переползающей на шею. И именно это желание полного обладания не даёт ему запустить руку в чужие штаны и довести Чэ до разрядки. И хотя он точно сейчас будет не против, но Ким сожрёт себя потом, думая, что позволил себе лишнего. Да и он сам, в глубине души, хочет получать всё постепенно. Как с рождественскими подарками — ты видишь целую гору, но распаковываешь по одному, чтобы растянуть это сладкое чувство предвкушения. Поэтому Ким просто гладит и сжимает чужие бёдра и икры, целует податливый рот, и позволяет парню, сидящему на нём, совершать хаотичные толчки, в поиске оргазма.       — Пи’, — всхлипывает Чэ в чужой рот, впиваясь короткими ногтями в чужие плечи.       — Давай… Давай, малыш, — вторит ему Ким, слегка подбрасывая свои бёдра вверх. Порчэ уже плохо соображает, что он делает. Его окружают запахи, звуки, стоны и всхлипы, он теряется в этом всём и, наконец, падает. Он громко и протяжно стонет Киму в губы, растекаясь по нему безвольной лужицей. Волны удовольствия перекатываются, как океанический бриз, заставляя всё тело мелко подрагивать. Ким гладит его по голове, нашептывая: «Умничка, мой мальчик». И это должно было бы смутить, но ничего более смущающего, чем липкие штаны, быть уже не может. Он пытается спрятать лицо на груди Кима от стыда, но тот не даёт, будто всё понимая. Он тяжело дышит, но, при этом, улыбается ярко-ярко и проводит по щекам большими пальцами, собирая влагу. Первый оргазм не со своей рукой стал для Чэ настолько крышесносным, что он даже не заметил, как из глаз покатились слёзы.       В штанах неприятно мокро и начинает стягивать кожу, поэтому он чуть отстраняется и заставляет Кима громко охнуть. Только один из них получил разрядку. Порчэ одновременно и стыдно, и он не уверен, должен ли предложить помощь с этим. После оргазма вся смелость испаряется и побороть смущение получается с трудом. Ким замечает его растерянность. Он легонько целует за ухом и шепчет, обдавая щёку горячим, прерывистым дыханием.       — Чэ, ты прими душ, а я пока… — и он показывает глазами вниз. Порчэ понимающе угукает, аккуратно сползает с его коленей и плетётся в ванную на нетвёрдых ногах, слегка пошатываясь. Пока он смывает с себя сперму, самой сложной задачей оказывается не вспоминать, что они только что делали, чтобы не возбудиться вновь. Задачка оказывается не из простых, особенно когда на коже всё ещё ощущаются фантомные прикосновения, а губы горят от бесконечных поцелуев. Не делает проще мысль о том, чем именно занят сейчас Ким в его кровати. Тело практически бунтует, поэтому вода становится на десяток градусов холоднее.       Ким прислушивается к шуму воды и расстёгивает ширинку на узких джинсах, облегчённо выдыхая. Довести себя до оргазма оказывается не сложно, особенно, когда в памяти ещё свежи воспоминания о мягких судорожно сжатых ягодицах и крепких бёдрах, а на шее ещё не высохла влага от засосов.       Когда Чэ выползает из ванной, у него есть ощущение, будто он вообще сегодня не спал. Веки кажутся тяжелыми, а ноги — ватными. Мимо прошмыгивает Ким, оставляя на голом плече поцелуй; да, ему было слишком лень искать новую футболку, а та пропиталась потом и казалась уже неуютной.       Ким моет руки и умывается холодной водой, чувствуя бегущие вдоль позвоночника мурашки. Его не расстраивает тот факт, что ему пришлось заканчивать самому, потому что даже в таком случае они стали с Чэ ближе на шаг друг к другу.       В комнате Кима встречает та же картина, что и в восемь утра: Чэ в обнимку с одеялом. Разница только в отсутствии футболки. Ким тихонько подходит к чужому шкафу и среди вещей Порчэ ищет что-то наверх для себя. Он раздумывает несколько секунд, оставаться ему в джинсах или лучше снять. Он выбирает первое, ибо лень. Он осторожно опускается на кровать позади Порчэ и обнимает его, прижимая к себе и целуя в висок. Чэ мнётся несколько секунд, прежде чем повернуться к нему лицом. Он всё ещё смущён, на скулах пятна румянца, но улыбается он солнечно и нежно. Ким укладывает его голову себе на грудь и гладит плечо. Вспышкой возникает воспоминание о том, когда он делал так в прошлый раз и чем это закончилось. На мгновение возникает желание оживить Тавана, чтобы убить его снова.       — Пи’Ким, — зовёт Порчэ тихо.       — М?       — А тебе разве никуда не нужно?       И нет, он не пытается его прогнать, просто Чэ знает, как иногда сложно Киму совмещать жизнь Вика и Кимхана, а среди всего этого, находить время и для него.       Парень хмыкает, улыбаясь краешком рта, прижимается губами к губам и отвечает:       — Раз тебе не нужно в школу, то мы можем поспать ещё, — он сверяется с телефоном, — два часа. Так что спи, Чэ, — ещё один поцелуй опускается на нос. Ким обнимает Порчэ за талию и закрывает глаза.

~~~

      Порш вламывается в комнату брата без стука, да так и замирает на пороге. Он не может поверить своим глазам. Его возмущённый вопль уже готов вырваться из глотки, когда ему на рот ложится чужая ладонь. Кинн обнимает его сзади, поглаживая по плечу и успокаивая. Он, конечно, заметил, что между Кимом и Порчэ что-то происходит, но даже он сам был немного удивлён тем, что увидел. Ему удаётся вытащить Порша в коридор и прикрыть дверь, прежде чем его любимый начнёт голосить.       — Какого хрена, — выдыхает Порш, поглядывая на закрытую дверь.       

А штаны и надетая футболка Кима, наверняка спасли его от мгновенной расправы. Каким бы крутым мафиози и бойцом он ни был, но сонный, после оргазма да ещё и против разъярённого старшего брата его парня — у него не было бы шанса.