Тебя похитил я, но именно ты украл моё сердце

Утром следующего дня дом встречает Чимина пустотой. Это впервые, когда Чона не оказывается в гостиной разговаривающим по телефону на террасе или бубнящим что-то в кабинете. Всё это вызывает нарастающее чувство тревоги, что ощущает и Хиджи. Он по-особенному притихший, крутится рядом с омегой, не убегает в сад, а только утомлённо и неохотно крутит в руках одну единственную машинку, которая напоминает ему о новом друге. До полудня часы тянутся невообразимо медленно. Невозможно было найти занятие, которое могло бы отвлечь и заставить стрелки идти быстрее. Только когда перевалило за два часа дня, в доме стало оживлённее. Несколько раз звонили телефоны охраны, альфы начинали суетиться, а позже предупредили паковать вещи, как будто Хиджи и Чимину было что забирать. Малой прижимал к груди машинку, как единственную и неповторимую ценность. Он никогда ни к чему не привязывался так сильно. Пак не мог вспомнить, чтобы у племянника хоть когда-нибудь была такая сильная одержимость чем-то. Чимин же долгое время стоял в гостиной у кресла и смотрел на брошенный там свитер Чона, а после переводил взгляд на впервые за эту неделю испортившуюся за панорамным окном погоду. Тучи только сгущались. От нещадно жарящего ещё днём ранее солнца не осталось и следа. Августовский день, если убрать яркие краски зелени и цветения, можно было бы спутать с октябрьской серостью. Ещё вчера шуршащий листвой ненавязчивый ветерок грозился превратиться в ураган. Деревья раскачивались, а плоды тех самых яблонь, что любил грызть в саду Чимин, сейчас падали на землю, привлекая внимание своей насыщенной алой краской на зелёной, педантично выстриженной траве. Когда один из охранников спустя время вошёл в гостиную и уже чётко отдал приказ покинуть дом, омега без каких-либо надежд взял Хиджи за руку и вышел на крыльцо. Что-то трепетало в душе, пока они шли по мощёной дорожке, когда подходили к автомобилю и садились в него, ожидая встретить там кого-то. Но никого не было. Только начинающийся дождь редкими, но крупными каплями провожал их, стуча по железной крыше. Чимин мог это надумывать, но оставшаяся в доме охрана как будто с разочарованием и грустью смотрела им вслед. Каждый из них так или иначе успел привязаться к ребёнку. Мало кто участвовал с Хиджи в придуманных им же играх, но наблюдающих за чужим весельем было всегда сравнимо больше. Монотонные будни простых трудяг были разбавлены детским смехом и ребячеством. Не каждый, работающий на гангстера, может похвастаться, что во время работы он делал вид, что не находит уже в течение пяти минут ребёнка, которого до этого сам и похитил. Воспоминаний оказывается слишком много. Реальность, которой Чимин так отчаянно боялся всё это время, неумолимо настигла. Они покидают волшебный замок, полный таинственных уголков, добродушных великанов и дракона, что впервые оставил свой пост, оглашая тем самым конец сказке. Ворота открываются. Они с каждой минутой всё ближе и ближе приближаются к шумящему, дымящему, движущемуся мегаполису, оставляя за спиной другой мир. Когда Чимин с Хиджи выходят из машины в том самом дворе, где чуть меньше недели назад их посадили в затонированный фургон, охрана возвращает омеге его телефон. Он не может сказать, что не скучал всё это время по небольшому куску металла, но когда он снова его почувствовал в руках, это стало финальной точкой в завершении их небольшого путешествия. Когда они звонят в домофон, поднимаются на лифте на пятнадцатый этаж, и им открывает дверь квартиры Джин, прорывает одновременно всех. Хиджи, который всё это время был удивительно тихим, срывается к папе на шею и начинает плакать. Джин, увидевший и наконец убедившийся, что его дорогой сын в порядке, после бесконечных дней переживаний и паник наконец может прижать самое ценное своё сокровище к груди. Чимин же говорит себе, что плачет из-за плачущих рядом людей и от освобождения от ответственности. Больше ему не придётся просыпаться по утрам от ползающего по нему неугомонного тельца, готовить завтрак, обед и ужин, сбиваемым бесконечными вопросами и прикосновениями альфы, читать книги на мягком диване, слыша успокаивающее пение птиц с террасы и ненавязчивое бормотание тихого грудного голоса из кабинета у входной двери. Больше не будет игр в саду, разговоров на грани флирта, тесных прикосновений на огромной кухне. Да, Чимин пускает слёзы именно из-за освобождения от гнёта ответственности в виде трёхлетнего ребёнка. Джин бегло осматривает Хиджи, замечая совсем другую одежду и игрушку в руках и не обнаруживая ничего, что могло бы говорить о плохом с сыном обращении. На Чимине же надета огромная, чёрного цвета толстовка, которой до этого точно не было в гардеробе. Они оба в порядке, без травм. Выглядят растерянными и утомлёнными, но здоровыми. Ничто в их внешнем виде не могло бы выдать того, что они формально находились в плену. Когда в квартиру заходит Джун, сцена слёз и неконтролируемых рыданий повторяется. Даже всегда сдержанный и неэмоциональный альфа опускается перед сыном на колени, прижимает маленькое тельце того к своей груди и пускает всего одну слезу, которую тут же стирает. Пока Чимин думает, что он может рассказать о случившемся, на первый план выступает малой, которому подбирать слова не нужно. Он рассказывает всё как было: как родители уехали в отпуск, как его отправили отдыхать к Чонгуку, как он жил всё это время в сказочном замке с волшебным садом и величественными и добрыми великанами. Хиджи с горящими глазами, запинаясь от нахлынувших эмоций и воспоминаний, пытался не путаться в словах, рассказывая всё, что случилось с ним за это время. Чета Ким слушала и не могла поверить, был ли их сын и правда в какой-то сказке или у того помутнение рассудка на почве шока и посттравматического расстройства. К Чимину же с каждым словом Хиджи вопросов появлялось всё больше, но омега был не в том состоянии, чтобы делиться историями. Его социальная, физическая и эмоциональная батарейка окончательно сдохла. Ему только хватает сил спросить у Джуна, какой приговор тот вынес, и получить краткое: — Я выбрал семью.

***

Это странное чувство преследует его весь день в каждом движении. Чонгук проснулся утром с чётким ощущением ожидания. Как будто он что-то должен сделать или что-то должно произойти. Но, ожидаемо, ничего не случилось, что расстраивало и дарило ощущение пустоты где-то внутри. Альфа зашёл на кухню, и это чувство снова особенно усиливалось, когда в гнетущей, почему-то давящей на уши тишине он делал кофе и пил его в полном одиночестве, смотря с тоской на мягкий ковёр в гостиной и безжизненный сад за панорамным окном. Это ощущение пустоты пожирало привычный ему мир. Часть его жизни, ставшей за последнюю неделю обыденностью, просто вынули, а его оставили здесь, в обстановке, где всё напоминает о фантомном образе. Эта пустота ощущалась не только в душе, но и в самом доме. Просто чувствовались эти проплешины, на месте которых раньше было что-то действительно значимое. Чонгук ненавидит прощаться. Он не хотел стоять в гостиной или на крыльце, смотря на то, как Чимин покидает его дом. Вместо этого он решил закончить всё на вечере ранее, когда они оба дали друг другу обещание, утонули в страстном поцелуе и ощутили счастье и надежду от скорой встречи. В день слушания Чон покинул дом с самого утра, впервые уезжая работать в офис. Это была его прихоть — работать из дома, когда там был Чимин и Хиджи. Было приятно слушать звонкий смех ребёнка, а повернувшись к окну, видеть мирно сидящего омегу, выйти в гостиную и застать там тихий час или время для чтения сказок. До появления в доме омеги работать в специально обустроенном кабинете желания не было. Дом был просто атрибутом, чем-то, что не имело под собой глубокого подтекста. Чон мог с таким же успехом спать в кабинете офиса, бросив на пол надувной матрас. Но то ли из-за чужого присутствия, то ли запаха тепла и уюта, а может всего вместе, некогда бездушные стены стали отдавать правильной гармонией. Снова вернуться в офис было худшим решением, но необходимым. Вердикт Кима был ожидаемым, но Чонгук почему-то по-особенному пропитался к тому уважением и неожиданно появившимся чувством вины. Он позвонил охране и также, не покидая серых стен, остался при своём. Когда он оказался дома только поздним вечером, стало ясно, что дело вовсе не в обстановке, а в людях, которые были всё это время рядом. За прошедший день аромат, ставший привычным, выветрился, шаги отдавались гулким эхом, на глаза не попадались небрежно оставленные, не принадлежащие альфе, вещи. Это всё временно, но точно также, как стремительно Чонгук смог ощутить присутствие в своей жизни другого человека, он также ощутил, каково это — потерять его, что стало не менее ошеломительным. Он должен как можно быстрее разобраться с навалившимися на него делами и вернуть то, что пришлось отпустить.

***

Только ближе к концу выходных Чимин приводит себя в порядок, собирается с мыслями и наконец добирается до телефона, который всё это время был выключен. Звонки с работы, сообщения от Джина, который переживал о состоянии брата, спам и смс с неизвестного номера, которые сразу привлекают внимание. «Ты покинул мой замок, принцесса, но не сердце. Долг дракона охранять то, что было ему дано. Набирайся сил и не грусти. Я решу проблемы и вернусь за тобой.» Нет ни имени, ни подписи в конце текста, но это и не требуется, Чимин узнал отправителя с первого же предложения. Настроение поднимается по щелчку. Увядшее состояние Чимина не было связано только с любовными переживаниями, тут навалилось всё вместе: определённая усталость и эмоциональная истощенность от нахождения рядом с гиперактивным ребёнком; взорвавшийся и разлетевшийся на миллион осколков его старый уклад жизни и мировоззрение; возвращение к обычной рутине после того, как он целыми днями только и делал, что читал сказки, бегал по цветущему душистому саду и заигрывал с альфой, временами зажимаясь с ним по углам. Чимину элементарно нужно было время, чтобы понять, что и кто ему действительно нравится, к чему он стремится, чего и правда хочет, а не то, что должен делать. Его мир, в котором никогда не было желаний и амбиций, наконец начинает заполняться уверенностью и красками. Это не связано с появившимся состоятельным гангстером, который мог бы поддержать его во всех начинаниях. Это связано с ним самим. С тем, что он успел переосмыслить и взвесить. Пока Чон Чонгук будет улаживать свои дела: неожиданно свалившуюся на него из-за слушания налоговую, обострившуюся на улицах ситуацию с конкурентами и недовольством клиентов, Пак будет решать более мелкие проблемы, но не менее важные. Следующую пару недель альфа сам не появляется, но он продолжает слать короткие сообщения и курьеров, что привозят Чимину в основном сладости, но в корзинках стабильно находятся несколько крупных, отливающих алым сиянием яблок, вкус которых забыть не получится никогда. В один из тёплых сентябрьских дней Чимин в очередной раз приходит к брату, чтобы забрать на прогулку Хиджи. Чета Ким пока ещё не знает всего. Пак признался, что выдумал малому историю про друга Чонгука и их своеобразный отдых на природе, но он также мимоходом не забыл упомянуть, что Чон никогда не был груб или жесток с ними. Он рассказал о многом, утаив лишь свои разгоревшиеся чувства, которые спустя время уже нельзя посчитать за стокгольмский синдром. Это куда хуже. Джин стал бояться выпускать сына из дома. Джун норовил нанять охрану. Оба они были правы. Но после слушания всё стало тихо, и зародившаяся тревога со временем сошла на нет. Чимин уже пару раз так же, как и раньше, забирал Хиджи на выходные, но для спокойствия брата гулял неподалёку от дома. Пак не мог не радоваться тому, что вместо изнурительной готовки три раза в день, он сейчас со спокойной совестью может сидеть в песочнице и лепить с племянником куличики, которые после они обязательно «съедят» с чаем. Если бы Чимин мог получать деньги за то, как релаксирует от ощущения ускользающего сквозь пальцы песка, он бы бросил всё и сутками бы занимался именно этим. — Я бы хотел угостить куличиком Сонюля, — говорит малой, насыпая в ведро больше песка маленькой лопаткой. — Ему бы понравилось, — вспоминая добродушного великана, говорит Чимин с мягкой улыбкой. — А Чонгука? — Чонгука бы тоже угостил, — отвечает Хиджи, продолжая заниматься своим делом, когда Чимин поворачивает голову, окликаясь на знакомую интонацию и грудной урчащий голос. Альфа стоит от них буквально в метре, подобравшись тихо, словно хищник к добыче. Он одет в идеально сидящий костюм с белой рубашкой, а руки спрятаны в карманы брюк. Малой ещё не сообразил, и это позволяет разделить момент воссоединения только между ними двумя. — Да ты издеваешься, — с наигранно возмущенными нотками произносит Чимин, замечая за спиной Чона несколько человек охраны и уже знакомый затонированный фургон. — В этот раз я только за тобой, — небрежно пожимая плечами и расплываясь в самодовольной улыбке, говорит Чон. — Чонгук! — раздаётся звонкий крик, отдающийся эхом от высоких стен колодца многоэтажек. Увлеченный песком Хиджи наконец обращает внимание на появившегося гостя, бросаясь к опустившемуся на корточки альфе и повисая у того на шее. — Привет, малыш, — похлопывая ребёнка по спине и поднимаясь с ним, говорит Чонгук, но вместе с этим смотрит прямо в глаза омеге. С кем именно альфа здоровается и кого именно называет ласковым прозвищем, знает только он сам. — Сонюль с тобой? — с надеждой в голосе спрашивает ребёнок, осматривая людей в чёрном за спиной Чона, ища там того единственного. А когда находит, начинает дёргаться, пытаясь вырваться из держащих его рук. Даже такому гангстеру, как Чонгук, не сравниться с авторитетом огромного добродушного великана, всегда готового поддержать любую игру. Та любовь, что горит в глазах ребёнка, непоколебима. — Ты долго, — нарочито безэмоционально произносит Чимин, вставая из песочницы и отряхивая себя, стараясь скрыть румянец, что расцветает на щеках из-за пронизывающего взгляда чёрных глаз. — Хотел всё уладить, прежде чем двигаться дальше, — говорит Чон, делая ленивый шаг по направлению к омеге. — Тебе удалось? — с нескрываемым интересом в глазах спрашивает Пак, наблюдая, как с кошачьей грацией Чонгук оказывается всё ближе и ближе. — Конечно, — самоуверенно заявляет Чон, оказываясь напротив Чимина. Он, наконец, может вдохнуть уже знакомый аромат, которого ему одновременно не хватало, но в то же время, он всегда был с ним где-то в отголосках сознания. Хочется вдохнуть полной грудью, прижаться носом к пульсирующей жилке на шее, но вместо этого Чонгук лишь касается большим пальцем розоватой щеки, а второй рукой приобнимает омегу за тонкую талию. — Осталось только самое страшное. — Что именно? — стараясь не теряться в этой бесконечной чёрной бездне, спрашивает Чимин. Ему приходится запрокинуть голову, чтобы, находясь так близко, иметь возможность смотреть альфе в глаза. — Получить амнистию у твоей семьи, — говорит Чон, прежде чем склониться ниже и коснуться наконец манящих, с первого же взгляда влюбивших в себя пухлых губ. Им обоим предстоит тяжёлый путь, на котором встретятся не только победы. В конце концов, получить прощение от Кимов будет непросто. Но отныне они вместе. Обычному укладу жизни нужно было перевернуться, чтобы они могли всё переосмыслить и прийти друг к другу.