Тебя похитил я, но именно ты украл моё сердце

В доме раздаётся звон стекла. Чимин стоит на кухне с поднятыми руками, весь мокрый, а рядом с ним замирает напуганный Хиджи. — Извини, — говорит ребёнок, пытаясь сделать шаг к Чимину, совершенно не смотря под ноги. — Замри! — строже, чем того хотел, говорит Чимин, от чего глаза ребёнка постепенно начинают наполняться слезами из-за чувства вины. Пак пытался превратить это действие в игру, но оказался просто грубым. — Я не злюсь на тебя, милый. Не плачь, ладно? Я просто не хочу, чтобы ты поранился. — Ты правда не злишься? — шмыгая носом, спрашивает Хиджи. Чимин оказался в плену, но всё равно был готов идти босыми ногами по стеклу, лишь бы прижать это крохотное тело к себе. — Конечно нет, ты же не хотел меня толкнуть. А это — ерунда, я всё уберу, — говорит как можно мягче Пак. — Поиграй немного с Сонюлем. Не заходи пока в дом, ладно? Ребёнок кивает, обрадовавшись, что сможет встретиться со своим новым другом-великаном, который любит катать его на плечах, кружить и играть в машинки. Хиджи смог очаровать тут всех. Чимин практически уверен, что за малым присматривают не потому, что должны, а потому, что привязались к резвящемуся ребёнку, который разбавляет их скучные будни. Будни Чимина так уж точно очень насыщенные. Омега осматривает сначала пол, покрытый осколками и водой из-за разбитого стакана, а после свою одежду, которая тоже уже успела впитать в себя большую часть жидкости. Он решает сначала заняться последним, чтобы не навести больше грязи. Чимин поднимается в комнату, заходит в душ, чтобы снять и постирать мокрую одежду, там же обтирается и практически обнажённым снова выходит в комнату, посередине которой оказывается Чон. — Что за шум был внизу? — сходу спрашивает альфа, пробегаясь взглядом по худому, но рельефному телу омеги. Было бы вежливо отвернуться, извиниться, выйти за дверь и поговорить позже, но логика отступает при виде того, от кого сжимается сердце, а внутренний зверь собственнически воет. Чонгук разговаривал по телефону с поставщиками, когда из гостиной раздался звон. Он не мог прервать разговор, но когда вышел, то увидел разлетевшееся по всей комнате стекло и играющих в саду Хиджи и Сонюля. Чимин пусть и не участвовал в забавах этих двоих, но всегда был где-то рядом, так что когда Чон не обнаруживает его на привычном месте, то начинает паниковать. А когда тот не отвечает на стук в дверь и отклики, то волнение возрастает в разы. — Хиджи случайно налетел на меня, когда я шёл дать ему воды, — говорит Пак, пытаясь скрыться от пронизывающего взгляда чёрных глаз, поворачиваясь к альфе спиной и даже не предполагая, что делает этим только хуже. Чонгуку приходится рвано выдохнуть, когда он видит прямую спину с тонкой талией. Он неосознанно скользит взглядом ниже и тяжело сглатывает, сжимая руки в кулаки и пытаясь вернуть самообладание. Омега, который туманит ему мозг, просто сидя в саду и наслаждаясь яблоком, сейчас стоит перед ним только в одних обтягивающих его округлые формы боксерах. Это противозаконно. Чимин чувствует этот взгляд. Его спину обжигает, ноги не слушаются, а уши заливает краской так, что они похожи на два факела. Дело даже не в том, что он смущён своим нагим видом. Он уверен в себе и знает, что прекрасно сложен, да и в целом привлекательный. Дело в том, что смотрит на него сейчас именно Чон — человек, который уже давно проявляет к нему открытую симпатию и заинтересованность. Уверенность перекрывает неловкость в тот момент, когда омега подходит к шкафу и замечает в висящем на нём зеркале взгляд Чонгука за своей спиной. И без того всегда чёрные глаза сейчас превращаются во всепоглощающие темные дыры. В них столько обожания и вожделения, что желание скрыться из-под цепкого взора вмиг пропадает. Чимин самонадеянно хочет подразнить оголодавшего зверя, забывая, что находится с ним в запертой клетке, а сам выглядит как лучший в жизни альфы обед. Пак слишком глубоко уходит в мысли, поэтому не сразу замечает, как его взгляд в зеркале находит тот, кто стоит за спиной. Он обращает на это внимание через секунды, открыто смотрит в эти влекущие омуты, и даже сам не улавливает, как облизывает и слегка закусывает губы, ощущая жгучее желание внизу живота. Чонгук просто хочет рискнуть. Он не ринулся вперёд, зажимая в объятиях желанное тело, а напротив — идёт катастрофически медленно, давая Паку, как и всегда, выбор. Тот может развернуться, уйти, разрушить момент, одеться, скрыться, сказать хоть слово, сделать всё, что угодно, что заставило бы Чона отступить и не делать того, чего он так страстно желает. Он бы послушал, был бы разочарован, но не переступил черту. Чимин же поступает иначе. Он продолжает стоять в том же положении, следя за движениями альфы, что пропитаны звериной грацией, могуществом и уверенностью. Этот неторопливый ритм заставляет желание нарастать всё больше и больше, но Чимин всё равно оказывается не готов, когда тёплые, шероховатые от мозолей руки ложатся на оголённую кожу в районе талии, а крепкая грудь, обтянутая белой рубашкой, прижимается к его плечам. Омега плавится. Он всего на секунду бросает взгляд в зеркало, замечая, как контрастирует загорелая кожа рук альфы с его практически белой на животе. Как потрясающе гармонично они смотрятся, отличаясь габаритами и пропорциями. Он встречает такие же изучающие глаза напротив, прежде чем закрыть свои и отдаться ощущениям. Пак откидывает голову на плечо альфы, начиная сбивчиво дышать от того, как большие руки изучающе шарят по его телу. Как Чонгук очерчивает точёные изгибы, слегка выпирающие рёбра, добираясь до подкаченной груди. Он даже не пытается задеть чувствительные точки или раззадорить, а просто наслаждается бархатистостью кожи под руками, упивается сменяющимися эмоциями на мягких чертах лица и открывающимися в сбивчивом вздохе губами, когда он надавливает немного сильнее, чем секундой ранее. Чимину нравится наблюдать за действиями альфы, но больше он предпочитает просто закрыть глаза, откинуть голову на крепкое плечо позади и отдаться во власть своему похитителю. Он утонул в своих чувствах. Не здесь, не сейчас, а уже давно. Возможно, тогда, когда только впервые заглянул в эти глубокие омуты или вдохнул аромат власти, уверенности и величия. Стал ли он очередной жертвой стокгольмского синдрома или наконец нашёл того, кому был предназначен судьбой? Он хочет знать ответ на этот вопрос, но позже. Он узнает его не тогда, когда Чон к шарящим рукам добавляет губы, начиная покрывать поцелуями открывшуюся шею после сменившейся позы. Он не пожирает тонкую кожу, не оставляет красных следов, только ведёт языком по чувствительной жилке сбоку, слегка прикусывая, чтобы просто заставить Пака задрожать в руках сильнее, а после нежно целует, следя через зеркало за приоткрытыми пухлыми губами, что уже успели покраснеть от покусываний. Жаль только, что не от его. — Ты великолепен, — шепчет на ухо Чимина Чонгук, заставляя того расплыться в мягкой улыбке и открыть глаза, встречаясь со взглядом напротив. — Я чувствую это, — тоже едва слышно произносит Чимин. Он чувствует себя великолепным, находясь в руках Чонгука. Чувствует то, как тот восхищается каждым его изгибом и складочкой. Пак просто ощущает ту любовь, что без слов, но весьма прямо выражает Чон. Её невозможно не заметить, и она возбуждает. — Я хочу зайти дальше, — не отрывая свой взгляд от медового напротив, говорит Чон, оставляя ещё один поцелуй на изгибе шеи. — О-о-о, это я тоже чувствую, — с самодовольной расплывшейся улыбкой говорит Пак, толкаясь бёдрами чуть назад и проезжаясь по характерной выпуклости на чужих классических штанах. Он ощущает себя прекрасным, любимым, желанным, находясь в руках того, кто вызывает у него схожие чувства, что подначивает его природную игривость и дерзость. — Тогда не так, — исправляется Чон, наслаждаясь тем, как уверен омега в его руках, как тот потирается об него бёдрами, стимулируя возбуждение ещё больше. — Я могу зайти дальше? — Да, пожалуйста, — нарочито мягко, нежно и с придыханием говорит Пак, разворачиваясь в цепких объятьях и прижимаясь наконец к дарящим ему удовольствие губам. Всё, что происходит после, нельзя описать словами «размеренно» и «неторопливо». Было бы лучше использовать «страстно», «интенсивно», «чувственно». Именно так ощущался этот поцелуй. Он не идёт ни в какое сравнение с тем, что был тогда на кухне, и даже с тем, что случился на лестнице. Он куда более страстный, желанный, чувственный. Тела соприкасаются так, что между ними нет свободного пространства. Руки шарят, зарываются в волосы, тянут за пряди, переплетаются и путаются между собой. Чимину нравится расстёгивать неподдающиеся пуговицы одну за другой, доставая из петель, и наблюдать, как из-под белой ткани появляется загорелая кожа груди альфы. Она буквально отливает цветом солнца, совершенного тона. Идеальна для того, чтобы омега оставлял на ней поцелуи, когда Чонгук подсаживает его на свои бёдра, а после пересаживает на комод, размещаясь между разведённых ног. — Я рад, что мы делаем это днём, — произносит Чон, стягивая рукава рубашки, с которой Чимин с сожалением прощается. Ему нравилось, как белый цвет оттенял золото. — Почему? — спрашивает Чимин, даже не пытаясь додумать ответ затуманенным мозгом. Он очерчивает открывшийся перед ним пресс и рельефную грудь, скользит руками ниже, добираясь до пояса штанов, нарочито медленно начиная расстегивать их, с вожделением смотря в бездны. — Потому что я хочу рассмотреть всего тебя. Чтобы ни одна деталь не укрылась, не спряталась в тени. Ты идеален от и до. Я обожаю то, как ты сияешь под лучами солнца, — говорит Чон, покрывая тонкую шею поцелуями, сжимая чужие ноги, поднимаясь руками к кромке белья и зарываясь под неё пальцами, надавливая на чувствительную кожу и заставляя Пака сжаться от волны удовольствия. На чёрном белье Чимина проявилось тёмное пятно, а тонкая ткань не могла скрыть очертания отчётливого возбуждения. Омега не желает быть таким открытым один. Он стаскивает с талии Чона расстёгнутые брюки, спуская их к ступням, оставляя того в том же положении, что и он сам. Чонгук очевидно возбуждён, поглощён поклонением красоте чужого тела, но всё равно замечает, как голодно сглотнул Чимин, когда между их близостью осталась незначительная формальность. — Идём, — произносит Чон, в очередной раз усаживая омегу на бёдра и подсаживая. Он может привыкнуть к тому, как прекрасно в этой позе может поддерживать округлости своей одержимости, как идеально они лежат в руках, как он может сжимать их, наблюдая за ломающимися бровями на лице напротив. Дом всегда был залит светом, большая часть комнат на втором этаже и гостиная были размещены так, что солнце находилось там практическим с самого утра и до позднего вечера. Не было ничего, что мешало бы лучам спокойно проникать внутрь. Вот и сейчас золотистый, слепящий свет попадал сквозь открытую дверь балкона и огромные окна прямиком на белые простыни кровати, куда и укладывает омегу Чонгук. Чон оказывается прав. Это лучшее, что когда-либо случалось с ним. Золотистая кожа отражает лучи и переливается, словно на неё нанесли самый дорогой в мире глиттер с драгоценными камнями. Красота, которую невозможно как-либо запечатлеть, только запомнить, что Чонгук и делает. Он благоговейно водит руками по нагревающейся от солнца коже, вдыхает усиливающийся аромат, запечатывает этот вид на подкорке одновременно очень далеко и близко. Он хочет видеть его каждый раз, когда закрывает глаза, и в то же время желает спрятать как самое сокровенное воспоминание. Чимин тоже не может не наслаждаться положением. Не только Чонгук добрался до того, чего так страстно желал. Возможно, омега находится в даже большем возбуждении, когда оказывается сидящим на бёдрах Чона посередине кровати, покрывая широкие плечи поцелуями, зарываясь руками в угольно-чёрные волосы, сжимая их, когда альфа кусает его за бусинки сосков слишком сильно. Они размещены идеально. Омега буквально находится в его руках. Чонгук может сжимать так захватывающие его округлости, покрывать грудь, ключицы, шею и губы сотнями поцелуев, при этом толкаться бёдрами вверх, потираясь о член Пака и ловя приглушенные стоны. — Такой возбуждённый, — с придыханием произносит Чонгук, когда проникает под резинку чужих боксеров и касается пальцем влажного, обильно покрытого естественной смазкой входа. Альфа на пробу аккуратно толкается внутрь, убеждаясь в податливости стенок, но всё равно уделяет время, чтобы растянуть. Для Чимина же манипуляции Чонгука больше похожи на провокацию. Длинные пальцы давят на чувствительные стенки, только едва касаясь точки удовольствия. Нет ощущения заполненности, стимуляции, чужого члена внутри. Это разочаровывает, от чего омега становится более громким, требовательным и капризным, сжимая чужие волосы и в отместку проезжаясь по все ещё скрытому за тканью, но ощутимому возбуждению. — Чонгук, — нетерпеливо двигаясь на чужих бёдрах, произносит наконец Пак. — Что такое, прелесть? — прекрасно зная, чего от него хотят, но желая это услышать, спрашивает Чон. — Вставь уже, — шипит от недовольства Пак. — Но я уже, прелесть, — наслаждаясь чужой беспомощностью, говорит Чонгук, наблюдая за тем, как омега ломает брови и закусывает губы, когда Чон вгоняет пальцы особенно глубоко. Омеге хорошо, но этого недостаточно. Всё ещё не то. — Хорошо, — как будто признавая поражение, произносит Чимин, выпутывая руки из угольного цвета волос. Омега несколько раз глубоко дышит, пытаясь собраться с силами, а после укладывает ладони на щёки Чона, вместе с тем склоняясь ниже и практически упираясь в чужой лоб своим, говоря: — Чон Чонгук, ты всё это время ходил вокруг меня, чтобы трахнуть в конце концов просто пальцами? — Определённо нет, — расплываясь в довольной улыбке, говорит Чон. — Вот и отлично. Потому что если ты этого не сделаешь прямо сейчас, я наплюю на твоих людей и покину этот дом немедленно, — переходит к угрозам Пак. Чонгук уверен, что у Чимина бы не получилось осуществить сказанное, но он, сраженный дерзким очарованием, в которое и влюбился, наконец сдаётся, снимая Пака с себя и раскладывая на залитые солнцем простыни. Альфа заглядывается на эту очаровательную картину в тот момент, когда стягивает с себя последнюю преграду, и делает то же для Чимина. Он не позволяет омеге даже шелохнуться и остаётся благодарен, что Пак не пытается закрыться или спрятаться, он уже даже больше не смущается. Чимин просто позволяет разглядывать себя, как произведение искусства, как что-то совершенно уникальное и ценное, что-то настолько прекрасное, что в чёрных безднах загораются звёзды восхищения. Картина настолько идеальная, что кажется сюрреалистичной. Чонгуку хочется узнать, как будет смотреться незначительный изъян на золотистого цвета шёлке. Именно поэтому альфа склоняется ко внутренней стороне бедра Чимина, зализывает тонкую кожу, целует, чуть прикусывает, прежде чем спросить разрешения и получить его. Он касается губами чувствительного места раз за разом перед тем, как сделать это чуть жёстче и интенсивнее, оставляя тот самый изъян — алеющее пятно. — Ангелы неуязвимы, я просто хотел убедиться, что ты не он, — прекрасно зная, насколько это грубый флирт, но всё равно с уверенностью произнося его, говорит Чон. — Боже, — говорит Чимин, прыская, прикрывая лицо руками и впервые за всё время смущаясь именно от такой откровенности. — Лучше просто действуй. Чонгук действует. Он размещается между разведённых ног, пристраивается ко входу и медленно, следя за выражением лица Чимина, погружается внутрь, а после останавливается, войдя полностью. Узость чужого тела, мягкие, сжимающие его стенки, омега, закусывающий в удовольствии губы — всё это прекрасно, идеально, правильно. Всё это подстёгивает возбуждение ещё больше. Чон начинает двигаться медленно и размеренно, покрывая шею поцелуями, а после переходит на более интенсивный темп, уже ртом ловя чужие сдавленные выдохи, перемешанные со стонами. Чимин наслаждается моментом не меньше. Над ним нависает прекрасный альфа, словно волшебным ореолом окутанный золотистым светом. Чонгук дарит внимание и нежность, осыпает поцелуями и комплиментами, но при этом умудряется двигаться резко и с оттяжкой, попадая именно в ту точку, в которую нужно. Удовольствие накатывает постепенно. Оно ощущается всё сильнее и сильнее по мере того, как Чонгук ускоряется, как обхватывает сочащийся смазкой член омеги, начиная надрачивать его в такт толчкам. Чимин теряется в момент оргазма. Он только успевает словить секундное потемнение рассудка и пронизывающую тело волну удовольствия, что отдавалась дрожью ещё какое-то время. На золотистой груди и животе Пака красуется сверкающая под солнечными лучами жидкость двух тел. Громкое, сбивчивое дыхание перекрывает шуршащий шум ветра за окном. Паре становится невообразимо жарко от солнца, всё ещё нещадно палящего из открытой двери балкона, и из-за человека, что лежит под боком, проявляя высшую степень привязанности. — Я хочу поблагодарить тебя, — говорит Чон, пока обнимает Чимина со спины, всё ещё лежа в кровати. — За секс? — посмеиваясь, спрашивает омега. — Нет, не за него, — не поддерживая шутку, продолжает серьёзным тоном Чон. — За то, что заставил меня задуматься о жизни. В какой-то момент я забыл, кем являюсь, для чего начал свое дело, почему вообще оказался на улице. Моей целью было стать достаточно сильным, успешным и обеспеченным, чтобы мои близкие никогда ни в чём не нуждались, чтобы я мог быть для них опорой, которой не смог стать для папы. Но спустя годы в этом бизнесе я потерял себя, перестал жить и превратился просто в кого-то, кто выполнял то, что следовало. Я перестал задумываться о семье, о будущем, я потерял свою истинную цель, а ты помог мне о ней вспомнить. Я благодарю тебя именно за это. — Я рад, — коротко замечает Пак, чувствуя трепет от услышанного. Он прижимается плотнее к груди Чонгука за спиной, переплетает их пальцы и ощущает поцелуи на шее. Хотелось бы остаться в этом моменте навсегда, потому что Чимин ненавидит себя за следующий вопрос: — Слушание завтра? Не верится, что прошла практически неделя. Дни казались длинными и насыщенными на события, но чувства, родившиеся за такое короткое время, кажутся уже невообразимо сильными. Привязанность? Симпатия? Влюблённость? Стокгольмский синдром? Что из этого? Находясь в сказочном замке, Чимин видел жизнь незамысловатой. Определённо, пробудь он здесь ещё какое-то время — взвыл бы от скуки и однообразия, но прошедшая неделя была полна впечатлений. Его мировоззрение тоже смогло перевернуться, как и у Чонгука. Живя в абсолютно скрупулёзной семье, соблюдая правила и не выходя за рамки общественных норм, было полезно оказаться в ситуации, которую нельзя отнести под стандарт его прошлой жизни. Считается ли ужасным поступком то, что их с Хиджи похитили? Да, определённо. Но чувствовал ли себя заложником Чимин? Нет. Останется ли это одним из лучших воспоминаний в его жизни? Да. Будут ли эти воспоминания грустными? Это решать не ему. Чонгук, в отличие от Чимина, про дату слушания никак не мог забыть. Как не мог и решить, что же следует делать дальше. Они оба в эту секунду начали думать, что их отношения развиваются слишком стремительно, и то, в каком положении они сейчас находятся, только всё усложняет. Момент, наполненный любовью, нежностью и счастьем омрачается неопределённостью. — Да. Назначено на полдень, — стараясь звучать равнодушно, говорит Чон, но, сам того не замечая, жмётся к омеге ближе, вдыхая усилившийся аромат тепла и уюта с лёгкой ноткой кислинки. — Хорошо, — тоже, как будто его это не заботит, отвечает Чимин. Они не нарушают тишину с минуту, ощущая это повисшее напряжение, прежде чем омега решает всё-таки добить ситуацию здесь и сейчас. — Что будет, если Джун не вынесет тот приговор, какой ты ожидаешь? — Вынесет, — будучи уверенным, бросает Чон. — Но всё же. Что, если нет? — добивается своего омега. Что он ожидает услышать? Возможно, то, что тогда они останутся здесь навсегда? Если Чон их отпустит, то останется ни с чем, его репутация будет подпорчена. Он должен будет сделать что-то в ответ, чтобы не прослыть мягкотелым. В его бизнесе это недопустимо. — Значит, я буду решать вопрос иначе. Подам апелляцию, добьюсь пересмотра дела, запрошу сменить судью на кого-то менее принципиального, — перечисляет все возможные дальнейшие действия Чон. — То есть мы с Хиджи в любом случае завтра покинем этот дом? — спрашивает Пак. — Именно так, — уверенно заявляет альфа. — Хорошо, — просто, чтобы заполнить появившуюся паузу, говорит Чимин. — Это хорошо. Неопределённость, смешанные чувства, потерянность — всё это разрывает душу омеги. Должно прийти облегчение от приближающегося освобождения, но почему-то хочется противиться изменениям. Первым комнату покидает Чонгук, оставляя Чимина приводить себя в порядок. Вечером все в доме делают вид, что обстановка абсолютным образом не напряжённая. Чимин с Чонгуком не избегают друг друга, омега даже не смущен произошедшим ранее, он слишком далеко в своих мыслях. Эти двое разговаривают, между ними по-прежнему летают искры, но как будто выстроилась защитная стена. Замешательство обоих не играет на руку. Каждый чувствует уязвимость из-за откровений, сказанных ранее, но так как будущее туманно, то хочется отгородиться уже сейчас, чтобы после, в случае разочарования, было не так больно. Чонгук уже знал, что будет делать. Чимин же находился в подвешенном состоянии. Никто его не посвящает в тонкости дальнейших действий, плана и хода событий. Ощущение предательства постепенно всё крепнет. Никто ему не признавался в любви, вечной привязанности, не обещал светлого совместного будущего. Его только поблагодарили за осмысление жизни, но не более. — Чимин, — окликает омегу Чон, когда тот, покормив Хиджи и отправив малого на второй этаж, покидает гостиную раньше обычного. Эти изменения в поведении очевидны. Чимин никогда не отличался живостью и разговорчивостью, он предпочитал слушать, но при этом не сводил заинтересованного взгляда с собеседника. За ужином же Чону так и не удалось поймать на себе скольжение шёлка медового цвета. Он не тот, кто даёт обещания, которые не способен выполнить. Он зарёкся не делать этого ещё очень давно, но и молчание в данной ситуации несёт только вред. Чонгук тоже знает, что реальный мир отличается от того кокона, в каком жили они всё это время. Поэтому, прежде чем бросаться словами, он хочет убедиться, что там, за пределами дома, чувства омеги не изменятся. Что всё это не было наваждением или скукой. Что реальность не уничтожит их. Чонгук не может обещать многого, но он хотя бы способен внушить уверенность и дать понять, что случившееся между ними, не пустой трёп и проявление психологической привязанности между заложником и жертвой. — Да, — отвечает омега, останавливаясь у первой ступени лестницы и разворачиваясь к Чонгуку, наблюдая, как тот с животной осторожностью и грацией подбирается ближе. — Я знаю, тебе тяжело, но я хотел бы, чтобы ты доверился мне, хорошо? Я не буду давать обещаний, но я хочу, чтобы ты знал, что ни одно моё слово и действие не было ложью. Альфа говорит, приближаясь с каждым шагом всё ближе, и впервые за вечер ловит завораживающие медового цвета глаза, что смотрят на него с нескрываемым восхищением. — Я искренен, — добавляет тише Чон, оказываясь рядом с Чимином и скользя большой сухой ладонью сначала по волосам омеги, а после спускаясь к мягкой щеке. В этот момент кажется, что в мире может случиться всё, что угодно, но то, как Пак может с удивительной покорностью отдаваться таким простым прикосновениям, будет постоянным. Чимин по своей натуре осторожный, слегка закрытый и безэмоциональный, но то, каким он может быть с человеком, которому доверяет, как он раскрывается рядом с Чоном, каким кажется уязвимым и мягким, заставляет сердце сжиматься. Ничто в мире не должно покалечить или просто причинить боль кому-то настолько потрясающему. Ничто. Включая самого Чона. Особенно Чона. Омега только одним своим пронизывающим взглядом, лёгким кивком головы и едва заметной на розовых губах улыбкой показывает, что верит, даёт шанс, доверяет. Груз ответственности становится всё весомее. — Спокойной ночи, — также негромко, чтобы не разрушить атмосферу, говорит Чон, склоняясь и касаясь губами бархатной, покрытой лёгким румянцем щеки. Впервые что-то, казалось бы, столь незначительное и скромное видится альфе по-настоящему интимным и трепетным. Чонгуку этого лёгкого поцелуя достаточно для проявления чувств, Чимин же считает иначе. Он, не позволяя альфе отстраниться, перехватывает того за шею и привстаёт на носочки, чтобы после прижаться своими губами к чужим. Омега чувствует эту секундную растерянность Чона, но она так же быстро проходит, уступая место уверенности. Чонгук не скрывал, что хотел бы большего, но своим прошлым действием намеревался проявить максимальную степень уважения и привязанности. Чимин, очевидно, решил более смелым поцелуем показать желание и страсть, с чем спорить тоже не хотелось. Альфа перехватывает хрупкое тело за талию, притягивает ближе, целует увереннее, ощущая в волосах короткие пальцы, что требовательно сжимают и тянут пряди. Головокружение, клокочущее в груди сердце, необъяснимое ликование и разливающееся спокойствие накрывают обоих от небольшого диалога, который смог утихомирить угнетающее волнение. Неспособные скрыть улыбки, они расходятся по комнатам с нарастающим предвкушением следующего дня и слегка раскрасневшимися губами.