Дневник будущего: Тень мечты

Глава V 

Слепота Часть II

IV

Взбесившаяся толпа казалось воспламенила воплями воздух. Прижавшись спиной к стволу дерева, Хината машинально зажала уши ладонями. По коже побежали мурашки. Десятки голосов звучали у нее за спиной, с боков – фанатичные влюбленные крики. Прихожане стекались на площадь со всех уголков. Кто-то проскочил совсем рядом, и Хината растеряно дернулась, будто его острый локоть отпихнул ее в сторону. Потом промчался еще один, и еще… Да сколько же можно так громко орать? Подняв голову, она заметила, что Юно сосредоточено смотрела куда-то вперед. Судя по ее лицу, она была ничуть не взволнована; сохраняла такое хладнокровие, что Хината ощутила себя виноватой. Косака что-то шептал Юкитеру – оба выглядели обеспокоенными, но не прятались от толпы. Неужели из-за этих долбанных приступов она стала такой трусихой? Выходит, что так. Вспышка смущения – и Хината вздохнула, уперев руки в колени. В голове звенело от гула. Спокойно, просто люди перевозбудились, заметив свою “святую деву”. В этом нет ничего опасного… наверное. Забудь о шуме. Господи, да просто возьми себя в руки! Почти успокоившись, она сделала шаг навстречу друзьям. Юно первая обернулась и обеспокоенно осмотрела ее с ног до головы.  — Все в порядке? — Да, — ответила Хината и попыталась улыбнуться в качестве подтверждения. Улыбка крепкой не вышла. — Просто ненавижу, когда вокруг все орут, — затем опустила глаза и добавила тише, — ты же знаешь, как это… — Да они тут все чокнутые, — вставил Косака, — ты посмотри, там уже места нет, а они все прибывают и прибывают! — Кажется, они дерутся, — сказал Юкитеру. Он был прав. Паства теснилась к подножию каменной лестницы. Старики довольствовались видом с периферии, подростки вставали на цыпочки и тянули вверх шеи, словно боялись утонуть в этом человеческом море, а взрослые боролись за место в первом ряду. Необычно было смотреть, как люди, разодетые в пиджаки и рубашки, явно при деньгах, сходятся в рукопашной с бродягами в зловонных обносках с самого дна гардероба. Значительный численный перевес обеспечил команде оборванцев быструю победу, но вместо ликования те тут же переключились друг на друга. Атмосфера накалилась: два человека, сцепившись за воротники, повалились на землю. Тот, который постарше, сумел вырваться из захвата, снял ботинок с ноги и стал охаживать им свою жертву. Наваждение охватило всех поголовно: остальные участники драки последовали поданному примеру – в дело пошли сумки, камни и каблуки. Слышался грохот ударов и вторящий ему затихающий скулеж побежденных. Хината сощурилась и поджала губы. В груди поселилось чувство, напоминающее одновременно ужас и изумление: острое противоречие между картинкой перед немигающими глазами и чем-то обыденным и привычным. В памяти вспыхнули события двухнедельной давности: нападение на школу, выстрел из пистолета, пуля пролетевшая мимо виска, черная слюна, стекающая по подбородку, и жажда крови, сквозящая в лицах, – все сошлось в длинной вспышке образов, будто бы развернув течение времени вспять.   Какого черта могло понадобиться Отцу от этих людей?  — Просто безумие, — подвел черту Юкитеру. Она согласно кивнула. Сомнений уже не осталось – прихожане точно были безумны. — Представь, что случилось бы, попади мы в ту кучу. — Ну, тебя бы первого отключили, — бодрясь, съязвила Хината. — Конечно, ведь я бы заслонил тебя. Толстяк в очках, несколько минут спокойно наблюдавший за дракой с высоты нескольких ступенек, наконец поднял над головой руку, призывая возбужденную публику к тишине. По площади прошла дрожь волнения. Синхронно, как будто отрепетировано, все лица обратились к Толстяку и маленькой девочке, стоящей подле него. Трое мужчин в белых мантиях приказали толпе отступить от подножия лестницы. Возражений не последовало. В воздухе повисло томительное ожидание. Толстяк явно наслаждался вниманием: обыкновенный дорвавшийся до власти урод. Он неприятно напомнил Хинате свинью: она так и видела как он покачивается от довольствия, стоя на задних копытах. Гнев ударил Хинате в голову, волнение сменилось простым отвращением. Сжав кулаки, она торопливо развернулась к друзьям — хотелось так много сказать; мысли метались в поисках подходящих проклятий для описания раболепных кретинов, кучей столпившихся на пятачке площади, и их упитанного пророка  — как вдруг Юно взяла ее за руку: стремительно, крепко, и посмотрела в глаза. Хината подумала, что захлебнулась. Эмоции, секунду назад готовые выплеснуться наружу, будто бы обрели твердую форму и встали поперек горла. Издав тихий сдавленный вскрик, — больше напоминающий маленький судорожный вдох, —  Хината застыла. Так глупо: с открытым ртом, как рыба выброшенная приливом на берег, бессильная вернуться в безопасные воды.  Беспокойное лицо Юно смягчила улыбка. — Прости, я тебя напугала? В какой-то момент она поняла, что и сама сжимает ладонь Юно: интересно, кто еще кого держит и не желает отпускать. Хината расслабилась и мысленно поблагодарила Юно за проявленную заботу. — Спасибо, — сказала она и лишь потом осознала, что ответила совсем на другой вопрос. Лицо тут же вспыхнуло, словно его коснулся пожар. Ощутив себя идиоткой, Хината встряхнулась, прогнала предательски выступившее смущение, и, наконец, смогла улыбнуться. Вышло неловко: прямо под стать всему короткому замешательству. Юно сделала вид, что не заметила ничего странного, — какая же она чудесная! — и немного отстранилась, завершив это невинное рукопожатие. — Ты так хмурилась, пока наблюдала за этими идиотами — начала объяснять Юно,  — еще раз прости, я подумала тебе нужна поддержка. — Я так плохо выгляжу, да? — Как зажатый в угол барсук, — сказала Юно, хихикнув. Так, барсук значит. — Что удумали эти придурки?! — спросил Косака, не сводя глаз с площади, — только гляньте, они достали какой-то долбанный свиток! Хината неохотно перевела взгляд на толпу. Мешок жира, укутанный в храмовые одежды, все же спустился с лестницы и, заслонив девочку с черными волосами, завис над свитком, развернутым перед ним на до смешного крохотной табуретке: деревянные валики, раскатившиеся на земле, придерживали, стоя на коленях, двое мужчин. Толстяк что-то рассматривал, почти уткнулся носом в пергамент – неудивительно, с его-то очками, будто переделанными из какого-то громадного телескопа.  Прихожане смиренно молчали, как дети в ожидании чудесного откровения.  Почувствовав, как возвращается раздражение, Хината стиснула зубы – нет ничего хуже, чем смотреть за беспомощными овцами и пастухом, — и в этот момент пророк тяжело разогнулся и заговорил: — Друзья! Не в моих силах узреть истину, записанную в Свиток Всех Судеб! Прелестное начало для речи. Хината невольно улыбнулась; овец, похоже, ничего не смутило: ни недовольного блеяния, ни злого удара копытом. Впрочем, драка уже была – кто знает, сколь внезапно все может закончиться. —  Но если среди вас есть сомневающиеся, — продолжил Толстяк, — если есть те, кто считает все это уловкой – приготовьтесь! Хината буквально ощутила, до какой лихорадочной степени накалилось внимание паствы. Недопророк горделиво поднял подбородок вверх. — Святая дева развеет ваши сомнения! — с этими словами он убрал свое раздутое тело с дороги, пропустив девочку к свитку.  Усевшись на подушку, заботливо подложенную одним из помощников, она вытянула вперед бледные тонкие руки и коснулась бумаги. Во всей ее внешности таилось что-то от несчастного призрака: болезненная хрупкость, словно все тело состояло из костяного фарфора, и отрешенность, будто ей вообще ни до чего не было дела — уж точно не до десятков прикованных к ней глаз. На лице застыла маска угрюмого ожидания. Гладкие, влажно поблескивающие волосы, зачесанные набок, скрывали правую часть лица – они казались какими-то чересчур длинными, точно в любую минуту могли перевесить крепившуюся к ним голову. Интересно, какой у нее голос? Наверняка безучастный, как полагается мертвецу. При мысли об этом Хината вздрогнула — на сегодня уже было достаточно загробной тематики. Присмотревшись, она поняла, что взгляд девочки устремлен куда-то вперед. Она не читала, лишь водила пальцами по поверхности. Какой же убогий спектакль: фальшивый как первая репетиция. Плохие актеры, дешевые реквизиты и подобострастная массовка — понадобился бы целый фронт работ, чтобы довести презентацию до ума. Но вот девочка обернулась. Толстяк подошел к ней, наклонился, и та начала что-то шептать ему на ухо. Затем он прокричал: — Кумико! Здесь есть Ханю Кумико? — Е-есть, — был ответ. По площади прокатился волнительный шепот. Толпа расступилась, как две расходящиеся волны, и вперед на аудиенцию вышла девушка в строгой белой рубашке с закатанными рукавами. — Верная Кумико, — Толстяк выставил в ее направлении руки, будто хотел обнять, — возрадуйся! Святая дева любит тебя, Боги любят тебя! Девушка громко ахнула. — Нас всех подстерегают сомнения. Они повсюду – за каждым углом, — он поник головой, пытаясь изобразить искреннее сочувствие. — Предательство и обман – мир переполнен миазмами всевозможных грехов. Но что же делать? Неужели зло так сильно, что ему нет смысла сопротивляться? Неужели человек обречен навсегда закрыть от Богов свое сердце?   — Святая дева спасет нас! — выкрикнул кто-то и толпа подхватила его настрой. Какое-то время — достаточное для того, чтобы крики разрослись в целый град голосов, — толстяк исступленно молчал, будто копил в себе силы для новых речей. Потом, когда в беспорядочных возгласах появилась тихая брешь, он заговорил вновь: — Милая Кумико, услышишь же слова, к которым нельзя не прислушаться! Слова, продиктованные Святой Девой. Она поведала мне твою историю. Хината увидела, как девушка шагнула назад, наступив кому-то на ногу. — Ты многого добилась: богатство, большая семья. Боги радовались твоему трудолюбию и успехам. Но все начало распадаться, успех выскользнул из твоих рук: пара неудачных сделок в плохое время и твое агентство недвижимости на грани банкротства. Много долгов – и совершенно нечего возвращать. Теперь происходящее походило на казнь – судья выносил приговор, присяжные и подозреваемая благоговейно затаили дыхание. Хината поймала себя на том, что следит за ними с каким-то ненасытным любопытством: так мог привлекать только обман. — Твой муж, Уэсуги, — толстяк покачал головой, — вы же подумываете развестись, так? — От-откуда вы знаете? — вспылила Кумико. — Хотите разделить имущество. Нашли адвоката, назначали встречу – следующий вторник, так ведь? Ты запуталась. Ты подавлена. Ты пришла сюда – в это святое место – в поисках спасения, но в глубине души думаешь, что вера беспомощна и бессмысленна, — прежде чем последний слог сорвался с его уст, девушка пала на колени. — Откуда вы знаете, откуда вы знаете, — глупо повторяла Кумико, пока толстяк приближался к ней. — Выслушай же меня, — воззвал он, остановившись на полпути, — все слушайте меня! Все невзгоды, все бедствия, что мир так несправедливо обрушил на вас… — Мы ненавидим его! — воскликнул один. — Ненавидим, ненавидим! — вторили эхом другие. — Мы вместе пройдем через злосчастные испытания! Иссин Комамура, — толстяк повернулся к толпе, — наши сердца скорбят о потери твоих родных! Рэндзи Исида – черная полоса неудач закончится, друг мой. Боги помогут тебе выскочить из петли бедности! Ясутора Хирако… Он продолжал называть имена, вскрывая гнойники и подогревая обуявший всех энтузиазм, пока десятки глоток наконец не взревели от потрясения. Хината заткнула уши. Безумные вопли, казалось, сотрясали все до чего могли дотянуться: плоть, кости, деревья и камни. Гигантская волна, поднявшаяся в море звуков, безжалостно обрушилась на все сразу.  Она прикусила губу — и боль помогла сориентироваться. В толпе Хината заметила полицейского, того самого, который привез сюда Юно и Юкитеру. Он вызывающе смотрел в сторону толстяка, скрестив на груди руки. Похоже, его не слишком убедило это опьяняющее обещаниями представление. Чего не скажешь об остальных. Хината медленно выдохнула через нос. Боль постепенно отступала, но голова чувствовалась распухшей: будто отзвук, все еще звеневший внутри, раздувал ее как воздушный пузырь. — От всего этого отдает поганым душком, — сказал кто-то. Это был Косака. Хината хотела ответить ему — больше для собственного утешения, чем по какой-либо другой причине, — но язык не ворочался. Ее затошнило. Черт, как же сильно кружилась голова. Прямо как бешеная свора собак: подвывала и кружилась, кружилась и подвывала… Хината ненавидела этих без конца лающих тварей. — Они собираются в очередь, — продолжил Косака, — мы… мы ведь не пойдем вместе с ними? Хината закрыла лицо руками и застонала. Приступы сегодня были острыми — все стало хуже после того сраного нападения на школу. — У нас с Юкитеру нет выбора, — последовал ответ Юно. Она пристально всматривалась куда-то в толпу, и солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, пробегал по ее лицу маленькими золотистыми змейками. Такое вот задумчиво-чувственное выражение — Хината видела его сквозь растопыренные пальцы. Она бы никогда не сказала этого Юно — слишком уж боялась смутить, — но этот бдительный, сосредоточенный взгляд был лучшим из ее репертуара: так ярко в нем отражались острый ум и выдающаяся красота. И это при том, что и в любое другое время Юно выглядела сверхъестественно милой — неудивительно, что Юкитеру влюбился в нее; черт, да кто бы угодно влюбился! — Мне тоже нужно наверх, у отца какие-то дела с их гребаной администрацией, — с запозданием призналась Хината.  — Господи, Хина-а… И тут Косаку перебил властный голос Толстяка: главного помощника святой девы, недопророка и просто “ублюдка”. — Наши двери открыты. Я приглашаю вас; приглашаю всех вас войти в Храм! Станьте частью нашей благословенной семьи, и вы почувствуйте любовь Святой Девы! Наконец он избавился от всякой мягкости и уступчивости. Этот тип твердо знал, чего хочет от своих безмозглых овец – то, что раньше казалось всего лишь запальчивым оскорблением, вышло за пределы всех шуток и приобрело вполне определенный характер. — Дерьмовая имперсонация, — сказала Хината, не уверенная к кому именно обращается, — тошно смотреть, как кто-то вроде него пытается перевоплотиться в истового святого. — Импер…чего? — Ты не знал, что Хината ходит в театральный кружок? —  Юно гордо улыбнулась, — причем уже много лет. Приятно, когда твое увлечение выставляют как некоторую заслугу. Особенно, когда похвала исходит от человека, чье мнение и впечатление о тебе значит так много. Впрочем, Хината давно перестала тешить себя мечтой стать актрисой. Реплики можно вызубрить, движения оттренировать вплоть до мышечной памяти, но плохой актер навечно останется таковым. Ее собственный потолок – знать, что в спектакле получилось хорошо, а что плохо; и постановки со сложной хореографией. Но все же — не время играть сейчас сцену разоблачения. — Знаю что-то по мелочи, — сказала Хината, раздумывая, чего бы еще такого добавить, чтобы удивить Юно. Ради ее улыбки можно было и постараться. Как назло, на ум приходил сплошной пафос: “жизнь тела лишь мимолетный сон жизни воображения”, – гениальная в масштабах своей бессмыслицы фраза; такая вот театральная мудрость. — Ребята! — к подножию склона незаметно подошел тот полицейский в опрятном синем пиджаке; оставалось только догадываться, как он терпел его в такую жару, — вы готовы? Нам пора идти.  Юно и Юкитеру переглянулись, кивнули и сбежали вниз по покатой дорожке. — Можно пойти вместе с вами? — спросила Хината. — Нам все равно по пути. Лицо полицейского скривилось, оно так и говорило: “Разумеется нет! Какого черта ты вообще спрашиваешь?”. — Можно, — хрипло, словно сквозь зубы, сказал он и повернулся в сторону лестницы.

V

— Надеешься найти здесь ответы? Она обратилась на звук. Черт возьми, здесь мертвец! — таким было первое нелестное впечатление о незнакомце, прилипшем к краю деревянной скамейки, будто забытый кем-то мешок. Истощенный. Пальцы длинные и изогнутые – ну прямо мясные крюки. Контуры сухожилий и мышц, острые кости плеч и ключицы: все демонстративно и скабрезно выставлено напоказ в этом анатомическом манекене. Жилистая шея, перевитая синими венами, возвышалась над толстым воротником храмовой мантии, свободно болтавшемся на груди, как растянутый шарф. Только одежда и придавала этому существу подобие человека. Она и черные дизайнерские очки в пластиковой оправе. Просто удивительно, что каждый второй встретившийся культист будто бы выступал по вечерам в шоу уродов. Он поднял голову, и под метлой раскиданных по лицу каштановых волос показался широкий жабий рот, приклеенный к подбородку тонкими ниточками бесцветных губ. Лоб этой мумии, сбежавшей из своего саркофага, бороздили глубоко врезавшиеся морщины; вмятины впалых щек походили на кратеры. Кожа лица скорее напоминала потрепанную, намертво перекосившуюся латексную маску, подогнанную под череп, — пожалуй, это была самая отталкивающая деталь. Смотрел он куда угодно, но только не на Хинату. И вдруг этот зомби резко вскочил, нависнув над ней, будто фонарный столб. Такой скорости от мертвеца не ожидаешь. Сцена убийства? Хината едва не прыснула со смеху. В конце концов, только из фильмов ужасов и могло вылезти это пугало. — Ради чего же ты им продалась?... Хм-м? Хината моргнула и задумалась над его вопросом. Что ей ответить? Отец дал довольно четкие указания – но и без его методички, она не собиралась общаться с ожившими мертвецами. Дело не только во внешности: в его скупой мимике и странной манере держаться было что-то злобное, нечувствительное и жестокое ( — А чего ты ожидала? У зомби и не может быть никаких чувств, — подсказал внутренний голос). Почему-то так и подмывало ответить чем-то в духе: “Как вы передвигаетесь под солнцем?”. Вышла бы довольно жестокая шутка – наверное, не стоит так переигрывать.  Но озорной огонек уже перерос в полноценное пламя. Опять же, на что уставился этот Чудик? Он будто бы глядел ей за спину — определить точнее мешали очки. Повернув голову,  — и плевать на паузу растянувшуюся в неловкую тишину — Хината бегло осмотрела площадь вокруг. Перед статуей комаину, возле которой сердито беседовали двое мужчин, поднялся небольшой пылевой вихрь; прихожане, запыхавшиеся после продолжительного подъема по лестнице, суетливо толпились возле прилавка с водой; большой бумажный фонарь, подвешенный за карниз портика, хлестал по перекладине из темного дерева, отбивая шелестящие риффы одиночества и тоски. Ничего такого, что заслуживало бы продолжительного внимания… Тут мумифицированный тип перед ней неожиданно наклонился, и от его затхлого дыхания – теперь такого близкого – Хинате сделалось дурно. Разум услужливо подыскал для воображения подходящую сценку: огромный язык, каким-то волшебным образом сформированный из скисшего молока, только что лизнул ее по лицу. Во рту немедленно появился привкус распада, предшествующий тошноте. Она сморщилась и отстранилась от уродливой фигуры, все продолжавшей тянуть к ней свою гнилую физиономию. Жабий рот ощерился хищным серпом зубов цвета жареного арахиса. Хороший повод занервничать. Почувствовав резь в глазах, Хината отступила еще на один шаг, но тело этого засранца, казалось, все равно было чересчур близко. С какой-то пугающей ясностью она осознала, что перед ней стоял настоящий гигант. Изможденная жертва дыбы, мстительный дух из средневековой темницы – как-то иначе охарактеризовать Чудика уже просто не получалось. Осознание столь бредовое, что Хината замешкалась – буквально на секунду, не больше, – и не заметила как его пальцы, смахивающие на паучьи лапки, опустились на ее плечи. В мгновенном спазме страха мускулы напряглись так сильно, что каждая жилка налилась болью. Проглотив панику, – ох, как непросто было уговорить себя не закричать! — Хината подняла руки и осторожно высвободилась из захвата. Хоть Чудик и не прикладывал силу, сделать это отяжелевшими конечностями было непросто: примерно как сдвинуть десятикилограммовую балку. Грудь задрожала, как при вдохе ледяного воздуха. Хината чувствовала, что на глаза вот-вот навернутся слезы. Идиотка, как же быстро иссяк запас твоего спокойствия!   Находясь в шаге от того, чтобы поддаться примитивному инстинкту, – будь она проклята, если позволит этому придурку увидеть себя плачущей, — Хината медленно сжала кулаки.  Внутри вскипел гнев; зародившись в глубине живота, он, наконец, дал о себе знать и был готов выплеснуться на свободу. Теперь Хинате хотелось ударить его: пусть этот урод только попробует еще раз коснуться ее своими убогими пальцами. ( — Контроль, помни о контроле, — напомнил внутренний голос; не помощник – сраный критик!). — Не приближайся! – пылко выкрикнула она. Нет, этого слишком мало: на волю так и просился длинный жаркий монолог из отборных ругательств.  В ответ Чудик лишь наклонил голову. С этими его солнечными очками и плотоядным оскалом – и как только еще не треснули уголки его губ? –  он почти до абсурда напоминал акулу, заинтересовавшуюся зазевавшейся рыбкой.  Хината решила, что с нее хватит. Какого черта она вообще тратит на него свое время? Пора оставить эту глубоководное чудовище в подходящих для него темных безднах – в забвении. Не успела она пройти и пары метров, как кто-то крикнул: — Хината!  Голос Юно. Хината облегченно вздохнула. — Ёмоцу! Второй голос она не узнала. Ёмоцу. Неужели так звали этого замогильного гремлина? Из флигеля, стоявшего особняком напротив главного храма, показались Юно, Юкитеру и Косака в сопровождении целой ватаги культистов и, конечно же, того мрачного полицейского в пиджаке. — Ёмоцу, ты уже давно должен был помочь поварам! —  яйцеголовый священник, возглавлявший колонну, обличающе нацелил в сторону Чудика полупустой обвисший рукав. Мантия была велика ему размера на три.  — Быстрее! Где ты витаешь? Сегодня особенное событие – нам нельзя оплошать! Тот только лыбился от уха до уха. Конченный идиот. — Ёмоцу, ты меня слышишь? — Да — Отлично! Поторопись! Чудик равнодушно кивнул. С тем же успехом он мог сказать: “Пошел нахер”. Когда Чудик ушел, Яйцеголовый обратил внимание на Хинату: — Он вас не сильно побеспокоил? — Не слишком. — Он слеп с рождения и от этого довольно неуклюж. — Не сказала бы, что он неуклюж.  Священник улыбнулся. — Ёмоцу… как бы лучше сказать?... иногда он ведет себя странно. Не обращайте внимание. Он еще не до конца влился в наш коллектив. — Вы хотели сказать – в семью, — слова слетели с языка прежде, чем Хината успела обдумать последствия. Священник передернул плечами. — Семья, коллектив – называйте, как хотите. Давайте будем откровенны, — он бросил быстрый взгляд на Юно и Юкитеру, — вы же не прихожанка? — Нет. Это что-то меняет? — В таком случае, могу я узнать ваше имя? — Хината Хино. Яйцо треснуло довольной улыбкой. Маленькие зеленые глазки широко раскрылись в приступе воодушевления. — Прекрасно, просто прекрасно! Вы ведь дочь Карюдо Цукисимы? — Да, именно так. — Вам нужен Харуто Акияма! Он где-то тут, общается с послушниками. Я сейчас же…ммм… кто-нибудь сходит за ним? Молчание.  — Рюноскэ, будь добр… Старик с длинными, стянутыми в хвост волосами нахмурился и даже что-то неразборчиво крякнул, но Яйцеголовый уже грозно уставился на него, не позволяя отказать в просьбе. Бедному старичку пришлось бесславно капитулировать. Когда он ушел, Яйцеголовый – этот гуру перекладывания решений – вернулся к своему милостивому выражению. — Мы так рады что вы посетили нас! Мы так взволнованы этой возможностью!  Его едва сдерживаемый, почти истеричный восторг сбивал с толку. Здесь что, все были в курсе загадочной просьбы Отца?  У Хинаты даже зазудело от злости. Ей всегда доверяли правду только в строгих границах – быть «частично допущенной», как непрестанно твердил ей Отец. И вот теперь из-за его мерзких секретов она вынуждена терпеть роль клоуна, который случайно оказался на утреннике и не знает, чего от него ожидают детишки. “Хината, — услышала она оклик прямиком из вчерашнего дня, — у меня есть для тебя поручение”. Сердце Хинаты дрогнуло: сердце маленькой девочки, которую оторвали от игры в куклы. “Это очень важно, Хината, поэтому слушай внимательно”. Она слушала. “На севере, в десяти километрах от города обосновалась небольшая община –  организация, известная как культ Омэкаты. Она начала действовать шесть лет назад, но состояние и… репутацию… заработала лишь в этом году. Один из ее основателей – и глава культа на сегодняшний день – Харуто Акияма, пользуется определенным уважением среди музыкантов и кинозвезд. В том числе мировых. Его влияние может быть нам полезно, — Отец посмотрел на нее, и, кажется, уже был разочарован, — ты меня понимаешь, Хината?” Она кивнула. “Мне важно, чтобы ты стала посредником. После того, как найдешь Харуто в храме, объясни ему кто ты – он будет в курсе твоего планируемого визита – и затем сразу позвони мне. На этом этапе не будет ничего сложного.” Тонкая морщинка прорезала его лоб. “И, разумеется, ты никому не расскажешь об этом задании”. — Скорее пойдемте! — воскликнул Яйцеголовый; Хинату будто веревкой выдернуло из прошлого, — нам есть что обсудить. Не будем попусту тратить время. Сборище священников за его спиной загудело от нетерпения: гнетущая жара превратила их лица в вощеные маски и хорошенько припекла спины, отчего эти святоши – все как на подбор седовласые – беспокойно дергались, словно их поджаривали на сковородке. — Так показывайте дорогу, — бросил полицейский, зажав в губах сигарету. — Прошу прощения, здесь нельзя… — Двое ваших беззаботно курили в саду. И еще четверо – прямо у храма, спрятавшись в тени статуи. Уверен, прогулявшись, мы найдем пару окурков. Все еще будете настаивать на этом правиле? Яйцеголовый провел рукой по лицу и стряхнул с пальцев мутный пот. — Как вам угодно, — после ответа он выдавил что-то вроде снисходительной улыбки и указал рукавом в сторону главного храма, — зал для приемов вполне подойдет. Следуйте за мной. — Для приемов? — спросил полицейский, оттеснив шагавшего впереди священника и поравнявшись с Яйцеголовым, — весьма своеобычная идея для аскезы. И как часто вы… — Так вот где ты была. Искала этого Харуто? — Юно мягко и совсем неожиданно взяла Хинату под локоток, — я подумала – ты потерялась. — В той каморке было до ужаса душно, вот я и решила немного развеяться, — в общем-то, так оно и было. Полуправда. Поиск Харуто – лишь обстоятельство. Хоть Яйцеголовый раскрыл перед всеми одну из целей ее визита, Хината не могла поддерживать разговор на эту тему. Даже с Юно. Даже если от попытки обмануть ее в груди возникала тоска. По глазам Юно было видно, что она ей не верит, – вот и настоящая оценка ее актерского мастерства: абсолютный провал. Плохой актер навечно останется плохим актером.  — Прости, я лезу не в свое дело. — Нет-нет! Я не… — Хината, все хорошо!  — Если бы все зависело от меня, то… Юно остановилась, скользнула Хинате за спину и ловко обняла за плечи. Ее стремительность разом вышибла все сомнения; вместо тысячи слов – одно действие. — Не отпущу, пока не успокоишься. Хината улыбнулась, а потом засмеялась. — Похоже, мы простоим тут весь день. — Все так плохо? — Хуже некуда. — Боже. — Эй, зато ты наконец загоришь. — Только в области шеи — Окей, окей, команда поддержки! — воскликнул Косака и вскинул руки, — солнце печет как ненормальное! Пойдем! Когда ее выпустили из объятий, Хината лениво потянулась, ощущая в теле прилив свежих сил, и с искренней благодарностью взглянула на Юно. Та ответила улыбкой, как бы говоря: “Да не за что!”, и направилась к Юкитеру, гладившему пухленькую лапу каменного комаину, охранявшего вход в главный храм. Густая кудрявая грива могучего зверя была растрепана, большие серые глаза выжидающе выпучены, а массивное тело налито скрытой мощью. — Долбанное солнце. — Одзи, ну что ты ворчишь, — Хината запрокинула голову и медленно вздохнула через нос. Стоял такой чудесный весенний день: теплый ветер чуть трепал волосы, словно нежно гладил по ним своей воздушной рукой. В лазурном небе не висело ни единого облачка – только живое яркое солнце. Кому не плевать на эту жару? — Расслабься, к вечеру воздух остынет. — Если бы мы пошли на пляж или хотя бы купили мороженого… Мороженое сейчас бы и вправду не помешало. Едва Хината подумала о фруктовом льде, как ее мозг наполнила смесь запахов: банан, клубника и мята. Безоговорочно беспроигрышная комбинация. Когда со всеми делами будет покончено, она сводит друзей в свое любимое кафе: оно как раз рядом с северной автобусной остановкой. Всем будет удобно и по пути. К тому же, не придется даже бронировать столик – в этом кафе никогда не бывает аншлага.  — Жаль ты не видела, как он расстилался перед Кейго, — загадочно сказал Косака, когда они двинулись в сторону храма. Хината не поняла его замечания. — Ты о ком? — Да я про нашего полицейского. Его зовут Кейго. — И что он? — Ямато – ну, священник, с которым ты говорила, – чуть не выпрыгнул из мантии когда встретился с ним. Поднявшись на крыльцо и миновав ящик для пожертвований, они вошли в длинный, насыщенный пряными ароматами благовоний зал. Дневной свет, лившийся из двух решетчатых окон и дверного проема, не проникал далеко, отчего все внутреннее пространство терялось в таинственном в полумраке. И надо признать – это был весьма должный фон для разыгрывания священного действа: блаженство могло затаиться в любой из теней. Зрители наверняка были в восторге. На стенах, забранных лакированными панелями из темного дерева, висели свитки с символическим изображением глаза. Резные статуэтки и украшения громоздились на столиках и подставках, украшенных веревками с пушистыми кисточками. В глубоких выемках у самого потолка притаились сосуды с каллиграфическими надписями или довольно-таки карикатурными изображениями деревьев. По крайней мере, в потемках угадывались именно деревья – вот толстый, будто выведенный пальцем ствол, и от него расходятся несколько веточек. Так чем же еще быть рисунку?  Мимоходом осматривая каждую емкость, Хината вдруг подумала об аутентичных западных ресторанах: их владельцы на потеху публике постоянно выставляли на полки винные бутылки или банки с разными маринадами. Это совпадение казалось забавным – если не вовсе комичным. Наконец ее блуждающий взгляд остановился на алтаре, облаченном лиловыми густыми тенями, словно самая позабытая и ненужная в помещении вещь. В отражении почти невидимого здесь света его прямоугольная форма казалась расплывчатой. Бумажные ленточки, свисающие на ниточках с потолка, будто бы левитировали в воздухе. Вроде бы и интересная декорация, но не до конца проработанная. Для саспенса не хватало паутины и какого-нибудь мазка крови, отливающего перламутром.   Хината подавила зевок: темнота, жар и угрюмые экспонаты навевали сон. Юно и Юкитеру, мелькавшие впереди молочно-бледными силуэтами, уже исчезли за поворотом — серой кляксой на темно-голубом полотне. Вот и идеальный ориентир. — Так что им сказал этот Ямато? — спросила Хината.  — Почти ничего, — ответил Косака. Всего два его слова – и весь интерес отпал, будто обрубленный топором. До чего же он плохой собеседник. — Обрадовался им. Примерно как и тебе.  — Что-то они все очень радостные. — Психи. С другой стороны, кто еще станет здесь жить? — Говори потише, — шикнула Хината, — тебя услышат и устроят взбучку. Не думай, что я полезу тебя спасать. Они свернули за угол и попали в коридор с безрадостно голыми стенами и зеленым жестким ковром, похрустывающим от каждого шага. Из приоткрытой боковой двери поблескивал огонек. — Пожалуйста, проходите скорее, — сказал Яйцеголовый – тот самый Ямато – когда Хината протиснула голову сквозь щель, — только обязательно снимите обувь. За дверью прятался раздвижной гардероб для гостей и широкая обувная полка. Здесь же было и небольшое окно, наполовину скрытое плотно задернутыми серыми шторами. Просторную, почти незаставленную мебелью комнату освещали декоративные бумажные фонари, вделанные в стены или подвешенные к потолку. Их приглушенный свет, облаченный в призрачную дымку курившихся ароматических палочек, действовал успокаивающе: легко представить, как здесь проводят переговоры и искушают богатых клиентов. Хината и сама почувствовала, как расслабилась. В таком месте очень просто забыться на пару часов – особенно в компании хороших друзей и приличным количеством алкоголя. Вполне возможно, вчерашнюю пьянку стоило провести именно здесь. А самое главное – в зале не было никакой атрибутики культа. Никаких чертовых глаз и прочей мистической чепухи! Сбросив кроссовки, Хината прошла к столу: большому, но все равно выглядевшему, как спасительный островок среди необъятного моря темного пола. Рядом было разбросано так много мягких подушек, что хватило бы на целый гарем. Усевшись слева от шепчущихся о чем-то Юно и Юкитеру, Хината посмотрела на полицейского. Кейго. Его лицо, такое неподвижное, такое непримиримое и такое мужественно-туповатое –  ну прямо как у героев боевиков, – олицетворяло всего одну простую эмоцию: он до смерти не хотел здесь находиться. Герою не терпелось оказаться в патрульной машине. Мчаться навстречу опасностям, спасать горожан и отказываться от наград. Кажется, именно этим ведь и занимаются полицейские? Полицейский. Хината закрыла глаза. В животе будто образовался камень, безжалостно тянущий ее куда-то под пол, под землю и дальше. Ну почему ты не сообразила раньше? Дура, ты же узнала о том, кто он еще час назад. Почему не сообразила? Она искоса взглянула на Кейго. Провал. Полный провал! Чтобы не задумал Отец – а она не сомневалась, что нелегального в его предложении будет примерно столько же, сколько и слов, – все уже вышло неправильно. Они не должны были обсуждать все это в одной комнате. Почему этот Яйцеголовый вообще пришел к выводу, что дело полиции и Отца как-то связаны? — Я могу прийти позже, когда вы закончите с опознанием, — сказала Хината, надеясь, что Кейго не воспримет ее несвоевременный уход чересчур подозрительно. Яйцо нахмурилось. — Какое еще опознание? — Опознание? — повторил Кейго, — о чем ты? Хината смешалась и оглянулась на Юно. Если та и услышала, как раскрыли ее небольшую ложь, то не посчитала нужным на это отреагировать: просто сидела и со скучающим видом читала что-то в своем телефоне. Черт, ни на миг не потеряла контроль! Хината даже испытала прилив гордости – пусть и смешанной с порцией обиды за обман и нарочитое равнодушие, – какой же шикарной актрисой могла бы стать Юно. Мысленно простив ее, – ладно, они квиты: в конце концов, обе не сказали зачем вообще прибыли в это место, – Хината подняла голову. Кейго и Яйцеголовый, расположившиеся напротив, смотрели на нее с упреком, словно на дурочку, ни к месту ляпнувшую что-то невероятно глупое и постыдное. Сцена смущения и оправдания: Хината никогда не умела ее нормально играть. Но тут в комнату вкатился тот самый Толстяк, вещавший на площади о чудесах, святых девах и магических свитках. Вход был отличным: прямо по центру и дьявольски вовремя. Сандали он снимать не спешил. Рухнув на подушку у края стола, Толстяк запыхтел: громко, как бойлер. Так недалеко до инфаркта. Под мантией дыбились широкие бедра и круглый живот. Медвежья грудь раздувалась от каждого вздоха, словно аэростат.  — Рюноске, — хрипнул Толстяк и тут же шумно вдохнул. Для слов ему критически не хватало воздуха. — Д-да, — неуверенно откликнулся Старичок, вошедший сразу за Толстяком и сейчас копошившийся у обувной полки. Похоже, сегодня был не его день. — Будь добр, принеси нашим гостям холодного чаю. Дважды моргнув, Старичок обулся и послушно вышел за дверь. Промокнув платком лоб, Толстяк развернул свое грузное тело. В профиль на его багровом рыхлом лице стали видны набухшие вены. — Ямато, я оставил Цубаки в ее комнате. Ей нездоровится. — Надеюсь, ничего страшного? — Нет-нет, простое переутомление. К вечерним медитациям она восстановится. “Вечерние медитации”. Хорошенькое название: просто идеальное для какого-нибудь вип-шоу в элитном стрип-клубе. — Итак, — провозгласил Толстяк, — теперь, когда все собрались, мы можем начать. Что он там собирался начать? — Подождите, — вставил Кейго, — как именно эти двое связаны с нашим делом? Хината поняла про кого идет речь. — Ничего, я могу… — Напрямую, — перебил ее Ямато, — я имею в виду девушку. Молодой человек рядом с ней должен уйти. Косака встрепенулся так, будто его укусили. — Вы имеете в виду меня? — Разумеется, — вскинулся Яйцеголовый. Его голос переменился: сахарная глазурь отвалилась от кислой ягоды, — сюда вообще не стоило приводить посторонних. — Только что здесь топтался еще один посторонний, — заметил Кейго, — да и вы двое… — Не при нем. Ситуация стала неловкой. Косака покраснел – неровно и ярко, как будто его раскрасил ребенок, – и, не говоря ни слова, направился к двери. — Подожди. Одзи! — крикнула Хината. Он не остановился. — Какого черта?! — она не сразу поняла, что произнесла фразу вслух. Нарушено одно из главных правил ведения переговоров: никогда не показывай, что раздражен или растерян. Никогда. Даже если все идет наперекосяк. Теперь уж поздно вспоминать о теории – спичка вспыхнула. — Наш разговор должны слышать только владельцы дневников. — многозначительно сообщил Яйцеголовый. — А она что – владелец? — Кейго скрестил на груди руки и устремил взгляд на Хинату, — ты вообще понимаешь, о чем мы? — Нет. Так, ну вот и нарушено еще одно правило: никогда не раскрывай карт. Есть у тебя козыри или нет – собеседник ни при каких обстоятельствах не должен знать об этом наверняка. Хинату вдруг охватила странная эйфория. Очаровательно, что еще сказать ей, чтобы окончательно себя закопать? Неужели все настолько вышло из-под контроля? — Обстоятельства неожиданно усложнились, — Толстяк, молчавший все это время, с грустной усмешкой покачал головой, — Ямато, ты заверял меня, что ее отец предложил нам союз. — Так и было! Буквально вчера он связался со мной по телефону. Вдоль деревянных направляющих зашуршала рама двери, и в комнату вместе с подносом вошел Старичок. Он поставил на стол глиняный чайник и шесть стаканов со льдом. Потом бестолково помялся, переминаясь с ноги на ногу, – неуверенность несчастного дедушки была заразительной: Хината так и чувствовала, как голова непроизвольно опускается все ниже и ниже, в попытке спрятаться между плеч ( – Господи, неужели он не понимает, каким клоуном выглядит?)  –  отбыл он сразу, как Толстяк раздраженно дернул в его сторону подбородком. — Похоже, Карюдо ничего не рассказал ей про дневники, — со вздохом пробормотал Яйцеголовый. Толстяк плеснул щедрую порцию чая в стакан, поболтал на дне ложечкой и залпом прикончил добрую половину. — Так мы не выработаем нашу стратегию. Она же не сможет нам ничего рассказать! — истинно театральным жестом он снял очки. Похоже, теперь этот Супермен был настроен серьезно. — Тебе нужно было все уточнить, Ямато! А глазки-то у него поросячьи: сытные, маслянистые и темно-карие. Просто идеальное попадание. — Прошу прощения. — Мы должны были обсудить, как закончить этот турнир… — Прошу прощения, — тихо повторил Яйцеголовый. — … но без знания силы дневника все это бессмысленно! Кейго вздохнул. — Еще один ребенок. Да сколько же их в этой игре… — В какой игре? — искренне поинтересовалась Хината. — Пожалуй, вам все же стоит уйти, — сообщил уже не такой жизнерадостный Яйцеголовый. — Эй, вы же сами сказали, что разговор касается и меня. — Пусть остается, — сказал Кейго, — для ее же безопасности будет лучше если она узнает об этом пораньше. И вдруг она поняла: — А-а-а, эта игра. Хината чуть не расхохоталась. В криминальных кругах никто не мог называть вещи своими сраными именами: конечно, ведь каждая стена, каждый лист и каждая пылинка в этом мире просто обязаны были носить прослушку. Отец называл дела – инвестициями, своих громил – работниками, а ставки в покере – кирпичами. Со стороны это было даже забавно: вот сидит Отец в кожаном кресле в своем ресторане и манит примерного “работника” двумя пальцами – только так он давал разрешение пройти в его угол, – тот подбегает, и они мило беседуют об “инвестициях” в очередной ночной клуб. Разговоры за чаем. Хината выставила ладони вперед. — Ладно-ладно, кажется, я поняла, о чем идет речь. От ее слов брови Кейго будто бы стали гуще, а скулы острее. — Неужели? — Вполне. Яйцеголовый вздохнул: — Она лишняя. — Кстати о лишних: каким образом вы оба замешаны во всем этом? — спросил Кейго. — Цубаки рассказала нам обо всем в первый же день. — Та девочка, которую вы заставили читать свиток… — Я никого не заставлял! — …я так понимаю, это и есть Цубаки? Она истинный владелец дневника? Толстяк переглянулся с Яйцеголовым и кивнул. — И как много ваших подопечных в курсе? — поинтересовался Кейго. — Только члены совета, — ответил Толстяк, — но они знают далеко не все. И думают, что все это часть духовного испытания. — Я так понимаю, вы объяснили им происходящее в каких-то магических… — Религиозных. — … магических терминах. Вы вообще представляете какой опасности их подвергаете?   Пускай продолжают делиться своими бреднями. Магия, свитки… Хината даже не могла определиться, что ее веселит больше: то, что их слова уже превращаются в какой-то слабоумный код, или надежда Отца посотрудничать с ними. Она посмотрела на Юно, желая поделиться улыбкой. Их глаза встретились… … и Хината почувствовала, что попала под ледяной душ. Взгляд Юно вцепился в нее, словно крючок; удерживал и не обещал ничего радостного. Ни улыбки, ни смеха — даже простого намека на теплоту. В ее глазах застыла холодная, пронзительная сосредоточенность: такая сильная, будто этим взглядом она могла легко проникнуть сквозь кожу и плоть. — Ю-Юно. — прошептала Хината. Голос так дрожал, что она даже сама себя не расслышала. Больше всего – почти до абсурда – Хината испугалась, что чем-то крайне расстроила Юно. Что по невнимательности пропустила роковой момент, когда перешла невидимую красную черту, и их отношения рухнули как карточный домик. От одной мысли об этом перехватило дыхание. (“Успокойся. Не нужно драматизировать!” — возмутился внутренний голос в форме приказа.) Очевидно, Юно просто о чем-то задумалась – ничем другим это и быть не могло. А взгляд ее кажется таким отчужденным лишь из-за неудачного освещения; на подмостках регулярно происходит нечто подобное: неровный свет, низкая яркость — и ты уже совсем другой человек.  Но одних догадок было совсем недостаточно – Хинате нужно было знать это наверняка. Знать, что все хорошо. Что произошло какое-то нелепое недоразумение. Что она все еще может подойти к Юно, обнять, засмеяться. — Хино, правильно? — голос Кейго в этот момент слышался как во сне. Спустя долгий миг – Хинате показалось, что замерло сердце – Юно переключила свое внимание на полицейского, разорвав электрический контакт, образовавшийся между ними. — Хино, ты слушаешь? Она обернулась, но замешательство лишило ее слов. — М-м-м. О чем он там вообще говорил? — Сосредоточься! Это важно. Теперь голос полицейского наполнился непререкаемой властностью – той самой, с которой к ней всегда обращался Отец.  — Я слушаю, — ответ получился скорей инстинктивным. В голове снова и снова прокручивалась сцена с Юно. Раз за разом, без конца. — Пожалуй, — Кейго внезапно умолк и начал крутить в руках телефон. — Пожалуй, будет проще тебе показать. — Не думаю, что в этом есть смысл, — вдруг бросила Юно, и Хината вздрогнула от ее слов, — вы же понимаете – здесь что-то не так. — Мы тратим время, — поддержал Толстяк и тут же зашелся мокрым кашлем. Кейго не удостоил их каким-либо оправданием. — Юкитеру, может быть, проще будет начать с тебя? Теперь Хината заметила, что Юкитеру смотрит на нее, как на приговоренную. Жалостливые глаза были достаточно выразительны, чтобы довести ее до настоящей паники. Он поджал губы и вытащил телефон из кармана. — Я…я н-не знаю, с чего начать. — Просто покажи ей записи, дальше я все сам объясню, — подсказал Кейго. — Иначе она не поверит. Толстяк прочистил горло так энергично, что густые капли мокроты полетели на стол. На нижней губе повисла длинная, поблескивающая нитка слюны.  — Все нормально? — поинтересовался Кейго. Изможденное лицо Толстяка было достаточно красноречивым ответом. Его кадык лихорадочно дергался, будто силился вытолкнуть вставшую поперек горла кость. Левый глаз покраснел и слезился. — Да что с вами? Толстяк захрипел, но вместо слов из его рта вырвалась черная вязкая рвота. Булькая языком, он взял стакан сведенной дрожью рукой и с силой ударил им по столу Сцена разворачивалась с тошнотворной медлительностью, будто Хината наблюдала стоп-кадры. Она слышала звонкий треск стекла, заполнивший собой все углы комнаты. Видела Толстяка, сжимающего в ладони крупный осколок. Настал момент оглушительной тишины.  А затем Толстяк повернулся: резко, будто по команде невидимого суфлера. Прозрачное лезвие рассекло воздух, блеснув в свете фонариков… … и вгрызлось в горло Яйцеголового. Кровь, фонтаном брызнувшая из артерии, хлынула на Хинату теплыми влажными сгустками. Полуослепшая от волнения она не могла сдвинуться: конечности превратились в бесполезные тщедушные стебельки, не способные ни на какую нагрузку. Кровь на ее лице. Клокотание горла Ямато. Неуклюжие попытки выдернуть стеклянное лезвие. Глаза, вымаливающие милосердие. И слезы… слезы, огромные, как морские жемчужины. Хината вздохнула, и звук собственного тела привел ее в подлинный ужас: обернувшись в реальность, он был хуже, много хуже любой кошмарной фантазии. Вот же она – здесь, в этой комнате – и события, которые должны были кануть в забытье две недели назад, вновь раскрывались перед глазами. Отчаянные попытки зацепить хоть за какой-то обломок самообладания гасли, как маленькие огоньки. Она не найдет в себе сил. Просто не сможет. Даже крик не рвался наружу. Хината знала, что не выберется.  И перед смертью она посмотрела на Юно.

VI

Юно все поняла, когда увидела черную рвотную массу, медленно перетекавшую с шеи Харуто на его грудь. Подобравшись, она напряглась, готовясь сорваться с места, как спринтер. С секунды на секунду, когда жирдяй откроется для атаки, ей понадобится вся ее скорость. Правая рука потянулась к ножу – ножу с коротким складным лезвием, припрятанном в кармане джинс. Похоже, она была единственной, кто сохранил хладнокровие. Бедняжка Юки выглядел скорей не испуганным, но озадаченным, словно его перед всем классом вызвали к доске решать невыполнимое уравнение. Хината застыла, как пригвожденная: глаза выпучены, рот широко распахнут. А Кейго… Кейго не решился даже отстегнуть кобуру – просто сидел и смотрел, с таким вот бестолковым и безучастным к происходящему неподвижным лицом. Кто и чему обучал этого кретина? Человек перед ним схватился за острый осколок – но ЛЕНИВАЯ ТВАРЬ, конечно же, и пальцем не пошевелит. Зато пошевелился Харуто. Одним движением – на удивление резвым для его распухшего тельца – он всадил осколок в горло Ямато. Брызнула кровь. Юки всхлипнул – звук вышел уродливым, вроде его вчерашней пьяной икоты – а Юно почему-то вспомнила детский мультик: нарисованные кот и мышь кидались друг в друга малиновыми пирогами; и их морды под конец серии полностью покрывала густая красная масса, так напугавшая ее в юности. Кровь всегда была рядом: в ней и на ней – банальность, которая так устрашала и так очаровывала. Пальцы Харуто задрожали: он начал вынимать осколок. А вот и сигнал. Вперед! Харуто обернулся – и в тот же момент Юно, перескочившая через стол, воткнула нож для писем ему точно в глазницу. Отличный удар: выверенный, совсем не случайный. Клинок с хлюпающим звуком вошел по самую рукоятку. Но пяти сантиметров лезвия не хватило, чтобы на месте прикончить эту жирную тварь. Харуто не закричал, а фыркнул, будто это был не нож, а крохотная заноза: урод совсем не чувствовал боли, как и те чокнутые, напавшие на школу. Громадная лукообразная голова резко качнулась – пришлось приложить усилие, чтобы пальцы не соскользнули с рукоятки ножа, – а затем рука Харуто взметнулась вверх. Он попытался схватить ее, но Юно уже выдернула клинок и бросилась в сторону. Белую блузку окропили струйки крови и слизи. Жирдяй вслепую зачерпнул воздух и вновь был открыт для удара. Она размахнулась, и не успел Харуто опустить руку, как нож вошел ему в прямо в висок.  Он не упал, хотя и задрожал, как от удара током. Прислушиваясь лишь к собственному дыханию, Юно вытащила лезвие из его черепа, вскочила на стол и вонзила нож уже в лоб. Еще один хороший удар: между глаз и почти что по середине. Большой палец уперся костяшкой в рыхлую кожу покрытую кровавой глазурью. Все еще живой Харуто всплеснул руками, как двумя веслами. Юно отскочила назад, но недостаточно быстро – толстая ладонь ткнула ее в бедро, она потеряла равновесие и повалилась на стол. —Юно! — раздался за спиной чей-то голос. Кажется, это был Юки. Боль в затылке на мгновение ослепила ее – Юно поморщилась и сквозь белесую пелену в глазах заметила, как Харуто толчком подался вперед.  Да сдохнет этот урод наконец или нет?! Она пнула его ногой в подбородок. Нижняя челюсть хрустнула и отвисла, выпустив на свет целый водопад черных слюней. Харуто пошатнулся – и в этот момент прозвучал выстрел, превративший его висок в кровавое месиво. Он глупо кашлянул – будто хотел что-то сказать на прощание, – и тело безвольно рухнуло, мешком плоти распластавшись на мягких подушках — Твою мать! — заорал Кейго. Юно чуть не рассмеялась – таким ничтожным показалось ей его замечание. Она оглянулась и увидела, как из дула его табельного пистолета взвивается небольшое перышко сизого дыма. ЛЕНИВАЯ ТВАРЬ все-таки выполнила свою РАБОТУ. Но предаваться победным грезам не было времени. Превозмогая боль, она кувыркнулась через плечо и ступила на пол. До дверей восемь шагов – четыре, если бегом. — Эй, ты куда! — закричал Кейго, — стой! Для ответа не хватало ни секунды, ни вздоха. Да и что толку? ЛЕНИВЫЕ ТВАРИ никогда ничего не планируют — СУЩЕСТВУЮТ ОДНИМ БЕССМЫСЛЕННЫМ ДНЕМ, как обычно говорил отец, — приводить им хоть какие-то доводы – только тратить впустую драгоценное время. Им нужно раздавать указания. Когда она достигла раздвижных дверей, за перегородкой послышался шорох одежды и стремительный, но пока еще глухой топот ног и  истошные крики. На прямоугольной ручке зияла замочная скважина. Если она сумеет запереть створку, это выиграет им какое-то время. Юно спокойно и расчетливо осмотрелась по сторонам. Ключ, ключ, где может быть этот ключ. — Выберемся через окно! — скомандовала она, ринувшись к гардеробу. В верхнем ящике пристроенном к нему комода лежал целый арсенал из полотенец, наборов бритья, массажных масел, увлажнителей, роллеров, бумажных промокашек и восковых свечей. В нос ударил невыносимо терпкий запах ладана. Юно по очереди выкидывала на пол все тщательно отглаженное и надушенное содержимое пока не добралась до самого дна и… Вот! Погребенный под ворохом носовых платков ключ. Как ни странно ЛЕНИВАЯ ТВАРЬ послушно выполнила ее приказ: Кейго уже раздвинул шторы и поднимал оконную раму. А вот Хината и Юки вытянулись двумя бесполезными, покрытыми испариной соляными столбами и выжидающе таращились в ее сторону. Их лица казались твердыми, словно камни, и бледными, как кристаллики льда. — Бегите к окну! — бросила Юно, а сама направилась к двери. Стоило приблизиться, как подвижная створка заходила ходуном. Какой-то безумец вместо того, чтобы просто раскрыть ее, бешено колотил по ней чем-то тяжелым.  Юно нырнула под ручки и сжала их одной рукой, безуспешно пытаясь другой вставить ключ в дергающийся замок. Она прикусила губу. Из уголка рта заструился крохотный ручеек крови. НЕПРАВИЛЬНО, НЕПРАВИЛЬНО, – ИДИОТКА, тебе не хватило времени! Позади послышался чей-то дрожащий голос: — Юно… — Бегите! — закричала она. Да что с ними? Что за идиотская нерасторопность?! Наконец она попала бороздкой в замок, но тут створка немного отъехала, и сквозь щель моментально протиснулась чья-то рука – рука, сжимающая подсвечник из дерева и металла. Ломившийся завывал, его так и разрывало от воодушевления: — Он сделает это! Он исправит! Исправит! В промежутке показалось лицо: черная слизь была размазана по впалым щекам и острому подбородку. Ноздри раздувались и дергались, как у пса. Мужик осклабился, зарычал; подсвечник со свистом обрушился вниз.  Удар не попал в цель. Юно юрко увернулась и рывком накинулась на дверную ручку. Деревянные кромки впились этому чокнутому в предплечье, но он только лишь захрипел – весело, как от щекотки, – и продолжил трясти подсвечником, пытаясь дотянуться до ее головы.   — Давай, парень. Прыгай! — прокричал Кейго, как-то неожиданно оказавшийся рядом, и стал помогать удерживать створки. Достав пистолет, он занес его над извивающейся рукой и ударил по локтю. Затем еще и еще, пока не послышался хруст. Реакция не заставила себя ждать. Чокнутый выронил оружие на пол и отступил.  Послышался шелест ботинков по дереву – это, наверное, Юки перелезал через окно. — Ю-Юно… — Парень, прыгай уже! — Т-там в-внизу двое, — сообщил Юки, спотыкаясь на каждом втором слоге, – они… они п-приближаются! — Черт! — Кейго прошипел проклятье сквозь зубы, дождался, пока ключ щелкнет в скважине, и, развернувшись на пятках, опрометью помчался к окну. Еще секунду чокнутая псина снаружи пыталась пробиться внутрь, а затем назойливый барабанный бой прекратился. Юно осела на пол и привалилась спиной к двери. Выдохнув, она почувствовала, как загорелись мышцы живота, ног и спины. Пальцы, выпустив кольцеобразную головку ключа, с глухим хлопком упали рядом с бедром. В висках болезненно стучал пульс.  Две недели – целых две недели никто их не трогал. Пришлось напомнить себе, что она сама во всем виновата. Слишком самонадеянно было считать, что она сможет так просто сплотить вокруг идиотов, чтобы остаться с Юки в относительной безопасности. Глупо. И еще глупее было довериться этой ЛЕНИВОЙ ТВАРИ и приехать сюда. ИДИОТКА. Какая же ты все-таки никчемная ИДИОТКА! Юно закрыла глаза. Она так сильно сжала пальцы в кулак, что ногти прокололи кожу. От жжения в ладонях в голове прояснилось. Бессмысленная мозаика красных цветов, застлавшая весь мысленный взор, осыпалась, как старая краска. В конечности вернулась прежняя легкость, дыхание пришло в норму. Даже слух стал куда четче, будто из ушей вытекла вода после душа. Снаружи волнами неслись вопли: ярости, страха и смерти. Кто-то молил о пощаде, а кто-то весело хохотал, наслаждаясь охотой. Юно облизнула губы и проинструктировала саму себя. Первое: она должна выбраться отсюда. Второе: она заберет с собой Юки. А остальные… остальные пусть постараются помочь ей, если хотят пожить чуть подольше. Вопрос выживания – самый простой и ясный из всех вопросов. Кейго свесился из окна, как средневековый стрелок из бойницы. Сделал один, два, три, четыре неторопливых выстрела – нет, ну как же долго прицеливалась эта ЛЕНИВАЯ ТВАРЬ! – потом отошел в сторону и приказал Юки спрыгивать вниз. Тот подчинился.  Тогда Юно рывком поднялась на ноги и подбежала к окну. Открывшийся за ним задний двор представлял собой сад, прочерченный бороздами ручейков, горбатыми мостиками и гравийными дорожками. В центре – куда вело как минимум пять тропинок – виднелась высокая беседка с плетеными стенками, скамьями, пристроенными к лицевой стороне, и дурацкой островерхой черепичной крышей. Юки стоял на бровке широкой, выровненной плиткой террасы, кругом расходящейся от храма до сада, и нетерпеливо переводил взгляд от окна к двум сваленным друг на дружку телам, перегородившим проход на один из мостов. — Ну давай же! — кричал Кейго, подталкивая к окну Хинату, приволакивающую левую ногу. Зря он повысил на нее голос: от громких звуков она постоянно теряла всякую ориентацию. Особенность, которая проявилась у нее ещё в младших классах. В старших об этом узнали и в секции легкой атлетики. Даже свисток, сигнализирующий старт забега, и тот вызывал у нее маленький дискомфорт – в мероприятиях с ее участием судьям приходилось использовать пистолеты с хлопушками. Несложно представить, что она сейчас чувствовала, двигаясь под аккомпанемент непрерывных визгливых криков. — Не стой столбом! — Кейго заорал так громко, что его голос эхом отразился от стен. Хината шла медленно-медленно, будто канатоходец, пересекающий бездонную пропасть. Ноги – обычно такие шустрые во время спринта – дрожали и без конца спотыкались. Смех закипал внутри Юно, как едкая кислота. Беспомощность Хинаты была умилительной. После инцидента в школе, ее состояние заметно ухудшилось: по крайней мере, раньше она могла быстро прийти в себя, если к тому располагала ситуация. Хината видела, как сильно подводит их – должно быть, от этого паника только усиливала свою власть. Юно постаралась изобразить сильное разочарование. Интересно, что произойдет если довести Хинату до предела? Как долго она сможет сопротивляться, прежде чем осознание собственной трусости сломает ее? А может – вместо этого она воспрянет духом? Может, уцепится за какой-нибудь исцеляющий образ: найдет слова, мантру или простую решимость и вытянет из себя из проблем? Должна была. Но реальность оказалась удручающе предсказуемой: раз взглянув на нее, Хината застыла, словно ребенок, обнаруживший, что родители бросили его одного на площадке. Губы беззвучно зашевелились, лицо залилось мучительной бледностью. Затем отчаяние сорвало ее с места. Она бросилась вперед, неуклюже зацепилась за одну из подушек и ударилась коленями о пол. Юно буквально услышала, как внутри распластавшийся Хинаты заскреблось и заскрежетало чувство вины. Она глядела на нее сверху вниз – на эту перепуганную, вращающую глазками обезьянку, – и изо всех сил сдерживала улыбку. Ну же, Хината, ты совсем не стараешься. — Тише-тише-тише, — Кейго говорил скороговоркой, поднимая ее. Кажется, до него дошло, что благодаря его стараниям она впала в состояние овоща. — Просто, постарайся собраться. Они проделали полпути до окна – и вдруг со стороны двери раздался тошнотворный, но поразительно громкий треск, заглушивший все вопли, всхлипы и мысли. Обломки дерева шрапнелью разлетелись по комнате. В двери образовалась трещина почти двадцатисантиметровой длины. Последовал еще один сокрушительный удар, выбивший верхнюю половину центрального полотна, и Юно увидела в проеме огромный мясницкий нож. Она развернулась к окну, в один прыжок запрыгнула на подоконник, но на миг растерялась – нужно ли оставить здесь этих двоих? – и этого мгновения хватило, чтобы дверная створка вылетела из своей рамы. Стены завибрировали, как от слабого землетрясения. Носок соскользнул с лакированного уступа. Юно машинально завалилась назад, оглянулась… … Он мчался в ее сторону, размахивая окровавленным тесаком и отбивным молотком такого размера, что им можно было забивать столбики для забора, – мужик с весом, далеко перевалившим за сотню, поварским фартуком и ремнем, на котором висела звенящая кухонная утварь. Проклиная себя за задержку, Юно отскочила назад. Мясной шар что-то с придыханием прошептал (вроде бы он сказал: “Да-да-да. Он.”) и наткнулся на острый край подоконника. Четыре металлические поварешки забренчали на его поясе, как рождественские колокольчики.  Кейго поднял пистолет, выстрелил – пуля разорвала чокнутому повару всю щеку, выбила зубы. Но не убила. Из разбухшего брюха вырвался странный довольный рокот. Он вскинул нож для броска – Юно прыгнула ему в ноги и ударила в коленную чашечку. Послышался хруст; повар хрюкнул и взмахнул молотком. Юно уклонилась и вновь врезала ему по колену, наконец свалив на пол. Отбросив молоток, он оперся толстопалой ладонью на стену и нацелил тесак ей в бедро. Она отшагнула – лезвие просвистело в опасной близости от тела и застряло в обшивке. Не раздумывая ни секунды, Юно со щелчком открыла складной нож и всадила его в обрюзгшую шею – на всю длину, пока пальцы не уперлись в кадык – потом дернула клинок вниз, влево и опять вниз, распилив плоть до самой груди. Артериальная кровь забила из горла повара гейзером. Юно пыталась закрыться ладонью, но та все равно заляпала ей все лицо. У нее сжался желудок. В голове пронеслась жуткая карусель воспоминаний. Не сейчас. Только. Не. Сейчас! Она закричала и от крика сразу взбодрилась – образы ушли, вернув ее в настоящее.   В комнату вбежали еще двое: крепко сбитый мужик с острым подбородком – тот самый, которому Кейго проломил руку, – и старик-тряпка, притащивший для Харуто чай. Они оба сжимали по кухонному ножу. Мужик угрожающе повертел лезвие в здоровой руке и кинулся на Хинату. Кейго – конечно же, так и не успевший перезарядиться, – перегородил ему дорогу и схватил за запястье. Юно выдернула из обмякшей туши клинок и, пошатываясь, встала наизготовку. Как раз вовремя – чокнутый старик стремительно надвигался на нее, полосуя воздух ножом, направленным лезвием вниз. На каждом шагу он мерзко хихикал. Хвост из длинных волос прыгал из стороны в сторону, под такт трясущейся от возбуждения головы. — Он вас найдет, — пролаял старик, — найдет-найдет. Знать бы еще кого все эти чокнутые имеют ввиду. Юно моргнула – от крови и пота щипало глаза. Тощая рука старика взмыла в воздух… Хината бросилась на него со спины, схватила за лодыжки и потянула их на себя. Тот грохнулся с таким звуком, будто в нем переломались стеклянные кости. Вставная челюсть выскочила. Нос превратился в сплошной красный синяк.  “Упавшего пожилого человека ни в коем случае нельзя трогать. Зовите медперсонал”, — гласил инструктаж из летнего лагеря для НОРМАЛЬНЫХ ребят. Юно улыбнулась и врезала старику ногой по щеке: как же паршиво, что эти ублюдки не чувствуют боли. Затем она подскочила к его ножу, стиснула рукоятку обеими руками, и, пока чокнутый не поднялся, одним сильным ударом пробила голову прямо насквозь. Кейго все еще дрался с тем одноруким. Юно удивилась, насколько слабыми оказались мышцы ЛЕНИВОЙ ТВАРИ – мужик с одной рабочей рукой умудрился оттеснить его к гардеробу и продолжал доминировать. Она пригляделась и поняла, что однорукий укусил Кейго за шею. Тот бил его прикладом пистолета в плечо, грудь, живот – но вместе с кровью терял силы и уже не мог сбросить чокнутого.  Юно не шевельнулась. В спасении ЛЕНИВОЙ ТВАРИ был смысл – он мог бы помочь выбраться из этого хаоса. Но в его неуклюжих попытках освободиться было нечто завораживающее: жизнь покидала его толчками, выплескивалась с каждым взмахом руки. Юно шагнула вперед. Остановилась. Давай, сделай еще один шаг. Каждая секунда пронизывала ее новыми ощущениями – и все они вцепились ей в руки и ноги. Воздух будто ощетинился ледяными иглами: она втягивала его частыми болезненными глотками и чувствовала как разрывается горло. “Юно..” Ее имя в устах матери звучало как проклятье. “... никчемная, ИДИОТКА! Только посмотри! Только посмотри, что ты творишь…”  Именно в этом и заключалась проблема. Она говорила – и назревала буря. Не дождь – целый потоп. Мать всегда заставляла ее дрожать, всегда мешала идти дальше; только смотрела на нее с презрительным лицом и распахнутым ртом. И кричала. Почему… Почему она не могла заткнуться?  Просто заткнись. Заткнись! Кейго и чокнутый опрокинули комод, врезались в стену и перекатывались вдоль нее, поочередно вдавливая друг друга в обои. От напряжения кровь у обоих лилась все сильнее – шлейф красных пятен тянулся за ними по всему полу. Чокнутый, до предела взвинченный боем, обхватил затылок Кейго перебитой рукой и попытался развернуть его к окну. У него получилось. Кейго ударился об косяк, зарычал, просунул под противника ногу и стал отпихивать от себя коленом, пока тот в ответ колотил его локтем. Юно стиснула зубы и отклеилась от пола с таким рвением, что едва не упала. Вернув равновесие, она за долю секунды сократила дистанцию, вскинула нож и вонзила его в спину чокнутого. Послышался звук рвущейся ткани. Клинок застрял между лопаток. Чокнутый захохотал, дернулся – и Юно повело в сторону. Она стукнулась о ножку стола, бросила взгляд и увидела, что Кейго перешел в наступление. Когда давление на шею ослабло, ему удалось отбросить чокнутого ударом в подбородок. Тот откатился и вздул желваки: вкус плоти ему, очевидно, понравился, и он хотел продолжения. Кейго помешал чокнутому подняться, оседлав его грудь. Гнев так и ходил в нем волнами. От первого удара голова мужика шлепнулась и подпрыгнула, как баскетбольный мяч. Второй вывихнул ему нос. Кейго впал в ярость и колотил чокнутого, пока не проломил череп. Кровь потоками стекала с шеи на пиджак. О боли ЛЕНИВАЯ ТВАРЬ вспомнила, лишь когда выдохлась. Дрожащей рукой он вытащил из кармана носовой платок и обмакнул им открытую рану. Стерильно белое полотно в один миг стало красным. — Р…р-ребята, — прохрипел Кейго, корчась в агонии, — Б…бегите. Б-бегите. Юно подняла пистолет, скрывавшийся под останками однорукого чокнутого. — Где запасная обойма? Кейго наклонил подбородок – ни на что другое у него уже не было сил, – и Юно догадалась, что он указывает на ремень. — П-перез…перез… — воздух выходил из него со свистом, как из пробитой шины. Юно справилась без его наставлений. После происшествия в школе она прочитала об оружии достаточно, чтобы разобраться, как перезарядить пистолет.  Смерть Кейго не станет потерей. Никто ничего не потеряет из-за того, что одна ЛЕНИВАЯ ТВАРЬ перестанет дышать. О нет, НОРМАЛЬНЫЕ люди будут лишь счастливы такому исходу. ЛЕНИВЫЕ ТВАРИ постоянно мешают. Портят своим вездесущим присутствием ОБЩЕСТВЕННЫЙ ЗАМЫСЕЛ. Оставив Кейго в могиле из его собственной крови, она осмотрелась.  Хината сидела на коленях, прислонившись к стене, и тяжело дышала. Слепые слезящиеся глаза уставились в одну точку. Волосы, рыжие в свете фонариков, блестели от пота. Скудный макияж размазался полосами вдоль лица. Бронзовый загар потускнел до медового цвета. Она вся была такой сломленной, такой безнадежно… потасканной. Ощутив сладость на языке, Юно присела рядом и легко коснулась ее щеки. Прикосновение оживило Хинату. Стайка выражений пробежала по ее лицу: настороженность, страх, удивление и, наконец, – доверие, безграничное и абсолютное. — Юно, — прошептала она с какой-то наивной детской благодарностью. Юно погладила ее. Жаль, но в таком состоянии эта милая обезьянка была бесполезной. Она отвела руку и влепила Хинате пощечину. Слабую – звук от нее вышел совсем не громким – почти шутливую пощечину, предназначение которой было не напугать, а исцелить. — Хината, пожалуйста, приди в себя, — Юно старалась придать голосу в равной мере волнение и заботу. Сначала Хината застыла от изумления. Но затем оторопь начала иссякать, и она вернулась в привычное русло. — Прости. Прости меня, — протараторила она на одном дыхании, поднимаясь и стряхивая с себя страх, — Я не обуза. Я больше не буду обузой. А она молодец. — Хината, скорее! Нам нужно выбраться! — А – он? — она кивнула в сторону Кейго. Тот лежал на полу, прижавшись к покрытию так, словно к чему-то прислушивался. Глаза закрыты. Ладонь с платком покоилась на его шее. С равным успехом он мог быть уже мертв. Юно схватила Хинату за руку и потянула к окну. — Идем. — Но… Да что с ней?! Только что ведь клялась, что не будет обузой. Ее выталкивают к спасению – а она сопротивляется! — Просто… “Просто заткнись и делай, что тебе говорят!” — … просто мы должны поторапливаться!

***

Двор храма пылал. Воздух наполнился густым запахом дыма, горящей древесины и жженого кирпича. Пожар охватил все левое крыло главного храма и примыкающие к нему палисадники. Яркие языки пламени, вырывающиеся из окон, спутались на навесах и стенах. Одинокие скамьи и мосты в садах вспыхнули, занялись подстриженные деревья и квадраты цветочных бордюров. Лишь многочисленные канавки, до краев заполненные водой, и широкие каменные террасы останавливали потоки огня от того, чтобы пожрать все вокруг. На другом конце площади за шипящим занавесом из пламени слышался шум. Кто-то кричал… или пел – звук не поддавался однозначному описанию. Вместо слов слышался яростный птичий клекот. Множество хриплых надтреснутых голосов скачками меняли громкость, вырываясь на первый план и изменяя интонацию всего хора. Каждый из этих мерзких вскриков эхом отдавался где-то в груди. — Ч-что там случилось? — дрожащий бубнеж Юки, кажется, стал еще тише чем раньше.  Он жался спиной к водостоку и нервно поглядывал на расползающийся в двадцати метрах пожар. — На нас напали, — ответила Юно, помогая Хинате подняться после прыжка. — Вы в… порядке? О чем он только думает задавая этот вопрос? — Кейго спас нас, — Юно дождалась, когда Хината вернет себя в вертикальное положение, и бросилась к Юки, — мы едва выжили! Как обычно он немного поколебался, прежде чем обнять ее в ответ – Юки ничего не мог делать вовремя. — А г-где Кейго? — Он сильно ранен, — Хината сокрушительно покачала головой, надевая прихваченные ботинки, — лежит без сознания. Мы не сможем помочь ему. — Господи! Юно окинула взглядом террасы. Добраться до дорожки за садом – если таковая вообще была – уже не получится. Огонь перерезал этот путь отступления. А пяти- или шестиметровые стены, окружающие храм по периметру, слишком высокие, чтобы через них можно было просто так перелезть. Придется пробраться до главной лестницы напрямик через площадь. Юки невидящим взглядом уставился в телефон. — Все еще нет сигнала, но… я не понимаю, почему мы…  Еще до того, как Харуто обезумел, Юно несколько раз проверила свои записи, и среди них не было ни одного даже отдаленно предупреждавшего об опасности. Кейго и Юки также не высказали опасений – выходит, всех этих событий не должно было произойти?  — Что это? — спросила Хината, пристально рассматривая сообщения в телефоне Юки через его плечо. Вопрос вышел всеобъемлющим: действительно, что это? Сбой в божественной системе? Изменение правил прямо во время игры? Просто обман? Она вспоминала слова Бога – этого чудного гиганта, восседавшего на троне посреди пустого ничто, – упоминал ли он о том, что будущее может вот так измениться? “Фактический исход будущего, описанного в дневнике, зависит от действий владельцев”. Не “владельца” – “владельцев”. Это же очевидно: каждый из владельцев может изменить ход будущего и повлиять этим на остальных. Допустим, у кого-то имелись записи, касающиеся этого храма, и он решил действовать не так, как предполагалось, – конечно же это изменит все последующие события! Так кто же тогда этот владелец? Кроме нее, Кейго и Юки дневник имела некая Цубаки – та девочка, про которую говорил Харуто – и еще… Юно подняла глаза на Хинату. Разгадка ее появления здесь оказалась тривиальной и ошеломительной одновременно. Ведь все было под носом – зачем же еще она могла притащиться именно сюда и именно в этот день? Как можно было сразу этого не понять?! Вместо того, чтобы принять простейшее объяснение, она придумала десятки других: бездумно погрузилась в бездну ложных причин и смыслов. Нельзя было даже думать о том, чтобы доверять кому-то другому. Ничего, больше она не допустит этой ошибки. Юно вздохнула: жар внешний столкнулся с жаром внутренним, выбрав полем боя ее грудь. Гнев – в первую очередь на себя – уже подобрался к горлу, уже грозил потерей контроля. И только искренняя растерянность в лице Хинаты помогла ей немного прийти в себя. — Хината. Обезьянка моргнула. — М? — Твой отец. Он замешан во всем, что произошло? Губы Хинаты в один миг стали тонкими и белыми. — Нет. Нет-нет-нет! Юно, я… — Ты знаешь про дневники? — Дневники? Стоит ли потребовать от нее показать записи в телефоне? Какова вероятность того, что настоящим владельцем является она, а не ее отец? — Как именно ты связана со всей этой игрой? Хината рассматривала свои носки замерзшим взглядом. — Я… я не знаю… отец приказал мне приехать сюда и связаться с ним, но потом Харуто обезумел и… Что за игра? О чем вы все говорите? Вы имеете в виду бизнес – нелегальный бизнес? О-отец не п-посвящает меня…. В смысле – обычно не посвящает, сегодняшнее событие исключение! Пожалуйста, поверь мне! Мог ли он просто использовать ее? Но тут телефон в руке завибрировал. Юно немедленно раскрыла его и изучила новую порцию предсказаний, уже не кажущихся столь полезными. “ 13:08 Юки избили и схватили!  13:12 Юки встретил нового владельца дневника 13:14 Юки трясется, он очень боится КОНЕЦ” Что-то не так. Совсем не так. Всего три записи? И что значит эта зловещая приписка: “КОНЕЦ”? — Он … он у-убьет нас на п-площади, —  Юки сообщил это таким голосом, будто каждое слово вырезали у него из горла. Юно задумалась: что-то проплыло в воспоминаниях. Он. — Кого ты имеешь в виду? — Боже, что это такое? — Хината с жадностью изучала записи Юки, — К-какого хера? Вместо ответа Юки лишь вытянул руку и развернул телефон в ладони экраном к Юно. “ 13:08 Один из культистов заметил Юно и Хинату, когда те пробирались вдоль торца флигеля. 13:12 Юно и остальнвх привели на площадь. Косаке уже отрубили ногу, еще несколько человек сидят на коленях. 13:13 Начался суд. 13:15 Косаку помиловали. Его наказание взяла на себя Цубаки. 13:14 Высокий человек с топором отрубил Цубаки руки. Она потеряла сознание. 13:17 Юно вынесли смертный приговор. Она пыталась дать отпор, но проиграла. Ее убили. 13:19 Хинате вынесли смертный приговор. Ее убили. 13:20 Мне вынесли смертный приговор КОНЕЦ ” Хината все не унималась: — Что все это, блять, значит? Что это за записи? Высокий человек с топором – это очередной владелец? Знал ли он о том, что здесь соберется так много других участников игры? Просто случайность или спланированное нападение? Ее собственные записи оканчиваются на “13:12”. Следовательно – дневник не сообщает о событиях, произошедших после смерти владельца. Довольно разумное обстоятельство. — Что это за записи?! Хината повторяется, машинально заметила Юно.  — Мы должны выбираться, — констатировала она, убирая телефон в задний карман. Подняв выброшенные в окно кухонные ножи – трофеи с тел чокнутых, – она передала их Хинате и Юки. — К-как? — выпалил он. — Возможно, нам все же следует попытаться прокрасться вдоль складского флигеля. — Но… — Я знаю, — Юно откинула голову и посмотрела на небо: бездонная синева, казалось, засасывала в себя пепельные столбы дыма, — но какие у нас есть варианты? Мы не можем быть уверены в том, как работает дневник другого владельца, но если предположить, что он уже узнал о нашем пути отступления, то может решить, что мы пойдем по другому маршруту. Есть другие идеи? Юки поморщился: — Думаю – ты права. Юно мысленно улыбнулась. Было что-то совершенно безнадежное в том, что именно это предложение он сумел выговорить без привычной дурацкой запинки. Бедняжка Юки. Хината закрыла руками лицо и провела по нему длинными пальцами. Она явно жаждала ясности. И утешений. — Юно, прошу, объясни… — Хината, — Юно оборвала ее и для пущего эффекта тронула за предплечье, — сосредоточься! Мы обсудим все, когда выберемся!

 ***

Крадучись, они скользили вдоль стены склада, укрытые тенью изогнутого карнизного свеса и живой изгородью, разросшейся перед фасадом. Сама площадь клочками мелькала сквозь плетение густых веток. Под ногами – слой шуршащей травы и край деревянной отмостки. А впереди – в конце этого узкого тоннеля – виднелся выровненный плиткой участок, за которым стояли красные тории, окружающие проход к лестнице. Юно шла первой, прислушиваясь и высматривая любой намек на чужое движение. Она крепко сжимала пластмассовую рукоять пистолета. Хоть его возможный выстрел и означал провал всего плана – сейчас он придавал немного уверенности. Один раз кто-то пробежал совсем близко: за изгородью раздались шаги, что-то треснуло и этот звук эхом отозвался в ее ушах. Юно жестом заставила всех замереть, слепо направила перед собой пистолет, нацелилась на темно-зеленую кашу ветвей и листьев – но чужак удалился. После этого они стали двигаться медленнее. Юно тщательно отмеряла каждый свой шаг: его громкость, его длину. Задавала темп для всей группы. В горле стучал болезненный пульс, изнуряющая жара плавила мысли, а от подозрительных шорохов перехватывало дыхание. Но она ни на миг не могла позволить себе ослабить внимание. Еще немного. Всего десять метров – потом они ринутся к лестнице. Юно держала время в уме. “13:07” Еще немного.  Вокруг никого. Может, уже пора перейти на бег? — Юкитеру, — вдруг прошептала Хината. — М. — Ты чего встал? — П-прости… — Что там у вас? — спросила Юно и оглянулась. Юки вжался в стену и стиснул нож так сильно, что побелели костяшки пальцев. Его плечи тряслись. Он был чем-то шокирован и тормозил. Опять. Кончится это когда-нибудь? Вечно сбитый с толку. Инертный. С ним было сложно: очень, очень сложно. Давай, соберись – осталось же совсем чуть-чуть! Хината, следовавшая за ним и охранявшая тыл, смотрела на него испуганно и озадаченно, без слов умоляя его успокоиться.  — Юки, — Юно старалась говорить мягко, насколько позволял шепот, — Юки идем! — В-вы слышите это? Юно напрягла слух. Свистящий птичий визг, доносившийся откуда-то спереди, все еще то высоко поднимался, то падал, срываясь до хрипоты. И более ничего. — Долбаный зоопарк, — сказала Хината и улыбнулась вымученной улыбкой, которая тут же погасла, как перегоревшая лампочка. Уголки ее губ начала бить мелкая дрожь. Очевидно, взбодрится у нее так и не вышло — скоро и обезьянка застынет как Юки. Чем дольше они стояли на месте — тем крепче их сжимал страх. Больше нельзя останавливаться. Она взяла Юки за руку. — Пожалуйста, Юки, пойдем! Но тут сонм птичьих голосов резко умолк. В наступившей гипнотической тишине Юно слышала только шелест ветра и шум крови в ушах. Затем пустоту заполнил тихий плачь, какой-то кашель, жалобный стон… и скрежет металла о камень, куском льда коснувшийся ее шеи. — В-вот! Слышите?! Она облизнула губы. Высокий человек с топором… Собрание скорбных звуков акцентировалось тихой, но ритмичной перкуссией, похожей на постукивание деревяшек. Тук-тук-тук.  “13:08” На дебаты и утешения больше не было времени.  — Иде… Ее слова заглушил рев, пронзивший тело, как разряд молнии. Короткий крик, в котором было столько боли, что от него резало уши. Короткий крик, изданный… “Черт!” — Косака! — одновременно воскликнули Хината и Юки.  Юно схватила Юки за руку и потащила вперед. Нужно бежать. Просто бежать. Юки без конца спотыкался; волочился по земле, совсем как мешок с мусором. За спиной Юно слышала топот кроссовок Хинаты. Кто-то сбоку помчался на перехват. Суетливый перестук ног, несущихся по деревянному полу, доносился откуда-то справа – прямо за стенкой. Юно сжала рукоять пистолета. На бегу выстрелить не получится. Нужно выбирать – остановиться или бежать дальше. До выхода из “тоннеля” осталось два шага. Из-за угла выросла чья-то тень. Юно затормозила пяткой, вскинула пистолет – и это оказалось ошибкой. Тень так и осталась тенью, противник себя не явил.  Юно дернулась вперед – но поздно. Справа распахнулось окно, выпустив на улицу сразу двух чокнутых. В спешке они тянули друг друга за мантии: каждый пытался первым дотянуться до жертвы. Стиснув зубы от злости, Юно направила пистолет, вцепилась в него двумя руками и выстрелила. Попала в блондина. Пуля прошила ему грудь, но он успел прыгнуть на нее, как бешеная собака, и его туша сбила с ног Юно, повалив на сплетение веток. Пучки острых прутьев проникли сквозь ткань блузки и впились в кожу лентами мелких шипов.  Вдохнув столько воздуха сколько позволила стесненная грудь, она просунула локоть под шею чокнутого и оттолкнула. Взгляд забегал по сторонам. Маневрировать в таком узком пространстве было негде. Второй чокнутый – мужик с копной обкорнанных волос цвета попкорна – с голыми руками кинулся прямо на Юки. Тот выставил перед собой нож, но неуверенно: кончик лезвия болтался из стороны в сторону. Не вставая, Юно направила на чокнутого пистолет – но в этот момент словно из ниоткуда возникла третья фигура и ударом ноги выбила оружие из ее рук. Юно взвыла: левая кисть превратилась в один сплошной комок боли, будто ее раздробили кувалдой. Она быстро согнула ноги в коленях, чтобы подтолкнуть себя вверх, но тут ботинок чокнутого обрушился ей на солнечное сплетение. Юно почувствовала как затрещали все ребра. Желудок подскочил к горлу. Лишенный сил стон сорвался с губ вместе со слюной. Перевернувшись на бок, Юно встала на четвереньки. Всхлипывая и морщась от боли, она зажала живот одной рукой, а другой бездумно шарила в корнях в поисках пистолета. Что она делает? Битва проиграна. Почему ее еще не убили? Она обернулась. Хината вспорола третьему чокнутому брюхо, пока тот сжимал пальцами ее шею, как тисками. Он и не думал ее отпускать. Только рокотал что-то неразборчивое и безумное. “Хината…” В другой стороне мужик с обкорнанными волосами вывернул Юки кисти и давил, буквально вжимая того коленями в травянистый дерн. “Юкитеру…” Она попыталась подняться, но чья-то рука поймала ее за волосы и рывком задрала голову, подставив лицо для очередного удара. Кровь из носа хлынула в горло, и Юно машинально стала сглатывать ее, чтобы не задохнуться. Рот переполнился тошнотворным вкусом железа. Неужели ее смерть будет настолько болезненной? При мысли об этом потекли слезы. Юно закрыла глаза. Вот как все кончится. Еще немного и прятаться будет больше не нужно. Тьма окутает все вокруг. Интересно, похожа ли она на тени под закрытыми веками? А затем откуда-то издалека Юно услышала птичий свист.

***

Потрескавшиеся соленые разводы жгли щеки. “О, смотри-ка эта ЛЕНИВАЯ ТВАРЬ опять плачет!” Юно было что сказать матери: — Заткнись. Волокнистая веревка, которой ей перевязали запястья, горчила при каждом шевелении кистей – но она все продолжала тянуться к карману. К карману, в котором лежал нож для писем. Их не обыскали – и это уже удача, смутно подумала Юно. Она усмехнулась. Бессмысленно сопротивляться ненависти, которая копилась и кипела внутри так долго. Собственное притворство теперь казалось ей до ужаса жалким: cколько бы она не играла выдуманную роль, та никогда не станет ее частью. И никакими стараниями это невозможно было исправить. Просто так уж устроен мир: если ты ненавидишь его, он будет ломать тебя, пока не сотрет в порошок. Здесь лучшие подруги бросают тебя на растерзание монстрам, одно поражение перемалывает любые достигнутые победы, а люди, с которыми ты живешь бок о бок, мечтают о твоей смерти, – и все просто потому, что так надо. Твои мысли, твои желания, твои чувства — всех их разъедает чужая бескомпромиссная воля, спланировавшая твою жизнь еще до того, как первый луч света обжег девственные глаза. Да, она ненавидела этот ущербный мир. Ненавидела каждую его деталь. Ненавидела свое унизительное положение в нем и ту боль, что он предлагал ей. “...никчемная, ИДИОТКА! Только посмотри…” О, она смотрела. Десятки чокнутых – улюлюкавших и галдящих; с черными мазками овалов заместо человеческих лиц – выстроились в два ряда широкими полукольцами позади самодельной трибуны: стола, который выволокли на площадь из главного зала. Безвкусные статуэтки, блеклые украшения, кипы растрепанных “глазастых” свитков – все они были разбросаны по залитой солнцем округе, как обыкновенный хлам, потерявший всякое предназначение. Внимание публики теперь было поглощено совершенно иным таинством, имеющим мало общего с религией. Вокруг трибуны, выписывая один спотыкливый круг за другим, кружил человек… Высокий человек с топором… Он и вправду был довольно высоким – все двести сантиметров крепкой жилистой мускулатуры. Жилет и штаны были под цвет каштановых волос, спадающих жиденькой бахромой на очки. Выглядел он точь-в-точь таким же уродцем, каким запомнился при первой встрече, когда тянул свое будто бы разбитое, а затем собранное впопыхах лицо к Хинате. В длинных и сильных руках этот вроде-бы-человек сжимал рукоять топора. “Подумать только – топор! Такое непрактичное оружие. Замах требует кучи времени.” Вскочив на стол, он взял топор за головку и постучал по столешнице кончиком рукоятки. Тук-тук-тук. И это он то – слепой? Нет. В этой чумной колбе можно было угадать что угодно, но только не слепоту. Слишком отточенными выходили все его многочисленные – словно он и секунды не мог простоять смирно – движения. Опасный тип – хоть и походил на возвращенные к жизни руины. Да, видок у Уродца был самый что ни на есть “доисторический”. Кроманьонский. Как у варваров, которые, облачившись в звериные шкуры, целыми днями били друг друга дубинами. Его голова странной формы, его нос, похожий на рыло – он и был этаким древним шутом; потешным дурачком, пляшущим на потеху с завязанными глазами и размахивающим топором в надежде отрубить голову кому-нибудь из зевак. Суд, похоже, работал уже давненько. Тела – или точнее части тел – тех, кому вынесли “справедливый” приговор, чокнутые оттаскивали к “святой деве” в красном кимоно – дрожащей, как последний осенний листок. Двое мужчин держали ее за тощие руки, будто бы она имела силы отбиться или сбежать.  Юки сидел рядом с ней, и вся его концентрация так и скакала по площади в поисках неведомого спасения. Он ждал его. Думал о нем. Юно облизнула губы. Получится ли у нее в этот раз?  Юно выудила из заднего кармана выкидной нож, но не решилась раскрыть и перерезать веревку. Еще рано. Она сглотнула. Шансов немного – черт, да их вообще нет. Что может сделать этот крохотный нож против огромного топора? К тому же, в дневнике Юки была предсказана ее смерть. Один раз она уже совершила ошибку – глупую, ИДИОТСКУЮ ошибку – когда посчитала, что сможет перебороть будущее, не изменяя предначертанного маршрута. Что она могла сейчас сделать? Что могла изменить? Тем временем Уродец, задрав голову, зачирикал.  Стадо чокнутых так и взорвалось смехом под эту животную музыку. Здание храма за их спинами уже превратилось в огромный факел, выплевывающий в небо черные клубы дыма. Идеальный пейзаж для апокалиптической фотографии. И будто явленной мерзости было все еще недостаточно, Уродец засунул в рот большой и указательный пальцы, покрутил ими, словно небрежный дантист, и вытащил на свет маленький приплюснутый по бокам цилиндр, смахивающий на наперсток для языка. — Нас некрасиво прерывали. Голос у него был мягкий, как глина. И немного веселый. Согнутым в крюк пальцем он указал в сторону Юно. — Необходимо наказать нарушителей, — уронив голову на сжатый кулак, он задумчиво замычал, — хм-м-м. Думаю, справедливо… “Словечко из отцовского словаря” — … будет отрубить… “СПРАВЕДЛИВОСТЬ – это торжество ЗАМЫСЛА, Юно!” — … может быть ухо… “ЛЕНЬ должна быть наказана!” — …или все-таки нос… “ИДИОТКА! Ты хоть когда-нибудь думала о том, каково нам иметь такую ЛЕНИВУЮ дочь?” — …хм-м-м. Юно подхватила это “хм-м-м”. Получилось не очень – нужно было взять на полтона ниже. В носу что-то больно похрустывало от каждого вдоха. — Справедливость… — … это торжество ЗАМЫСЛА, — произнес кто-то чертовски знакомую фразу. — Хм-м-м? — Уродец загудел, уставившись в ее сторону. Она что, вдруг заговорила? Юно обернулась к сидящей по левую руку Хинате в поисках хоть какой-то подсказки. Когда их взгляды столкнулись, заплаканные глаза обезьянки расширились до совсем уж абсурдных пределов. Выходит, что-то все же не так. Юно догадывалась об этом – слишком уж приятной и легкой ощущалась ее улыбка. Под перекрестным вниманием Хинаты и Уродца она чувствовала, что падает. Падает и не может ни за что зацепиться. От потребности что-то сказать в груди сбилось дыхание. Сказать – но что? Юно облизнула губы. — Надо же! — воскликнул Уродец, и его плоское лицо в один момент стало каким-то уж чересчур красным: так сразу и не поймешь от жара или от восхищения, — прямо в точку! Подозреваемые, которые все понимают…Можно и повременить с наказанием. Он зажал топор между ног и захлопал в большие, как бейсбольные перчатки ладоши. Затем Уродец склонился над Косакой, валяющимся в луже собственной крови в позе эмбриона. Тот был в ужасе, иначе не скажешь. В настоящем, неприкрытом и уродливом ужасе. ЛЕНИВАЯ ТВАРЬ – а кто он еще? – прижимала к животу обрубок ноги и пускала изо рта розовую слюну, плакала и подвывала. — Давайте продолжим, — сообщил Уродец, поигрывая топориком в воздухе, — господин Косака Одзи, я повторю решение суда. Вы – помилованы. За вами нет серьезных прегрешений. — Пр-пр-прс, — лихорадочно пропыхтел Косака. — Что-что? — Уродец прижал ладонь к уху, — вы хотите что-то добавить? Но вас же уже отпустили. Вы вольны встать на ногу и уйти. Благодарим за участие. — Прос-прсти… — А? — Прсти… — Хм-м-м, — он поднял топор и положил обухом на плечо, — думаете закрывать дело еще рановато? Уродец разинул рот, почесал затылок и с грацией настоящего танцора развернулся в сторону девушки в кимоно, спрятав топор за спину, как букет. — Что скажешь, Цубаки? Продолжим? Кажется, кое-кто настаивает на пересмотре. — Н-не надо, Ё-ёмоцу… О, так она еще могла говорить. — Святой деве достаточно подношений? — спросил он, элегантным жестом указывая на мертвецов, разбросанных под ее ногами. — П-прекрати! — Хм-м-м. Думаешь, ты все еще можешь командовать? — он обвел рукой чокнутых — ну же, попробуй. Вот твоя паства. — Это…это… Юно вдруг поняла, что чокнутые удерживают Цубаки лишь для того, чтобы та не упала.  — …это касается только тебя и меня! — Вот как. Цубаки подняла голову. Ее сиреневые глаза покраснели и воспалились от количества выплаканных слез. — Прошу тебя… я… я просто делала то, что мне говорили… — Где твой свиток, Цубаки? — Он-н в моей комнате. — Стоит ли мне принести его и заставить тебя прилюдно покаяться во грехах? Не дают ему покоя – эти грехи. Уродец идеально вписывался в представления отца об ОБЩЕСТВЕННОМ ЗАМЫСЛЕ. Тот был бы рад благословить этот крестовый поход. Преступление и наказание: пусть праведники унаследуют этот мир, а ЛЕНИВЫЕ греховные ТВАРИ будут поголовно истреблены. — Я н-не отрицала, что причастна, — просипела Цубаки, — я… я просто…просто… — Тогда как насчет небольшой помощи? Цубаки дернулась так, будто ее пырнули ножом. — Ч-что? — Святая дева, — Уродец вытянул фразу на манер вокала, — примешь ли ты грехи этого смертного, как свои собственные? — Я… — Хм-м-м. Уродец направился к Цубаки. Топор поволочился за ним по земле. — Н-не…н-не надо. Н-не подходи! Он надвигался обыденно: неторопливым, но уверенным шагом, будто шел на работу, а не на казнь.  Такая же походка была у отца. — Н-не надо… — голос Цубаки дрожал. Уродец осклабился, и Юно увидела рот так и забитый гнилыми зубами. — Вы слышали, господин Косака? Похоже, мы с вами еще не закончили. — Н-нет, я… Он поднял топор и стал покачивать им, словно репетируя смертельный удар.  — Последний шанс примерить роль праведной мученицы, Цубаки. За господином Косакой не стоит серьезных нарушений – но за все мелкие ему все же придется расплатиться чем-то большим, чем просто ногой… “О, смотри-ка эта ЛЕНИВАЯ ТВАРЬ опять плачет!” Слезы в ее глазах. Их злые слова. — … так отдашь ли ты – святая дева – ради смертного свои руки? Мертвая бледность лица Цубаки в этот момент внушала разве что не умиротворение. Юно покрутила в руках рукоятку ножа. “13:18” Скоро Уродец изуродует Цубаки и примется за остальных. Какая ирония: ей придется спасти ЛЕНИВУЮ ТВАРЬ, чтобы изменить что-то и получить хотя бы полшанса на то, чтобы выбраться самой и вытащить Юки. Уродец с явным удовольствием положил ладонь на макушку Цубаки. — Ты должна быть наказана. “ЛЕНЬ должна быть наказана!” Эти слова пустили по телу Юно электрический разряд. Ненависть вновь ожила в ней, вихрем поднявшись в поисках выхода – чувство, будто изнутри разрывают на части. Она не удержалась – не было даже попытки – и рассмеялась. Кажется, еще никогда ее смех не был столь искренним. — Хм-м-м, — Уродец повернулся, и его торчащие вразнобой зубы щелкнули, как у волка, схватившегося в драке с сородичем, — Что-что? Юно облизнула губы. Она только и ждала возможности уйти вразнос. Ярость уже начала сгущаться, пламенея и обжигая где-то в центре груди. — Просто ты мне напомнил кое-кого. — Напомнил? Правда? — Вполне. — Как интересно. Уродец начал двигаться к ней, помахивая топориком из стороны в сторону за спиной, словно превратился в маятниковые часы:  — Он тоже борется за справедливость? — Не думаю. — В чем же тогда мы похожи? Юно ничего не ответила. Он остановился и вытянул губы трубочкой. Топор перестал болтаться у него за спиной. Хината хрипло всхлипнула и тут же замолкла. Стих даже ветер. Все замерло, будто время провалилось в безмолвную пустоту. Затем Уродец вытянулся во весь свой неестественный рост, расстегнул карман и вытащил из подкладки… Что это? MP3-плеер? Его версия дневника? —Хм-м-м, — многозначительно сообщил он, втыкая в правое ухо наушник. И тут Уродец вдруг начал отстукивать каблуком по земле, да с таким ритмом, что ему невольно хотелось подпевать. Его безумие было до того аляповатым, до того смешным и нелепым, что Юно не могла перестать улыбаться. Будь мир хоть немного лучше, этот клоун – этот крестоносец, искушенный своими же слабостями – вместе со всеми своими ужимками был бы выставлен в цирке на потеху. Здесь, однако, ему нашлось иное практическое применение: роль мясника, выпускающего кишки. Закончив прослушивание, Уродец разразился смехом, больше похожим на рев морского слона, и погрозил Юно указательным пальцем. Словно ребенку, совершившему шалость. — Ты очень плохая девочка… Юно спорить не собиралась. — … на секунду я даже поверил, что ты можешь нам пригодиться. Мой промах. Такую злодейку опасно оставлять в живых. Уродец укусил себя за костяшку большого пальца, а затем облизал его. — Но позволь я кое-что расскажу. Он шагнул ближе. — Смотри, чтобы я не заскучала, — ответила Юно и с щелчком раскрыла нож. — В этом храме творились жуткие вещи, – его голос с каждой секундой становился все более жизнерадостным и заискивающим, — жрецы обманывали людей, воровали деньги из их кошельков, прикрываясь ложными обещаниями – ох, всего этого было в избытке. Он подошел еще ближе. Юно разрезала веревку и облизнула губы. Один удар. Ей нужен всего один точный удар. — Они были жестоки. Им ничего не стоило обмануть даже несчастного инвалида, пришедшего за утешением, — он отбросил темные очки, явив непрозрачные, слепые глаза. — Они отняли у него все. Его деньги. Его имущество. Его жизнь. Еще один шаг. Юно напряглась и подобралась для броска. — Но стенания увечного не остались незамеченными. Двое человек вступились за него, пришли на помощь в трудный момент. Но – хоть помыслы их и были чисты – им не суждено было довести задуманное до конца. Другие члены культа узнали об их намерениях и убили заступников. И знаешь, кто рассказал им о так называемом предательстве? Уродец оскалился черным частоколом зубов, окаймленных алыми деснами. — Это была их собственная дочь. Цубаки Касугано. Ничего не напоминает? — Нет. — Хм-м-м, — протянул он и приблизился, встав к ней почти что в упор, — не думаю, что… Тут дикий огонь в ее груди вспыхнул, разлившись теплом и энергией по каждому мускулу. Пора! Юно стремительно разогнулась и вскинула вверх руку с ножом, целясь в шею Уродца. Это был быстрый удар, но он не попал в цель. Уродец успел отшагнуть, и теперь ухмылялся, вытирая кровь с подбородка – нож оставил ему едва заметный порез. Отскочив назад, Юно стиснула зубы так сильно, что они заскрипели. Кровь буквально пела от ненависти. Охваченная желанием вскрыть мерзкую черепушку Уродца, она едва слышала свои мысли, требующие взять ситуацию под контроль. Бой и без того будет сложным. Очень, очень сложным. — Думала, что я не услышу, как лопается веревка? — он отрывисто хмыкнул и взял топор в обе руки, — суд вынес смертный приговор, Гасай. Пора подвергнуть тебя наказанию! Воздев топор, он налетел на нее, пытаясь отхватить голову одним могучим ударом. Юно пригнулась – и разминулась с лезвием от силы всего на несколько сантиметров. Уродец двигался поразительно шустро для таких-то внушительных размеров.  Сильный удар послал его в разворот. Улучив момент для атаки, Юно нырнула ему под руки и направила нож к шее, но недостаточно быстро – Уродец ткнул рукояткой топора в ее грудь. Она попыталась закричать, но крик застрял в горле. Он рассмеялся и занес топор над собой. А она отпрянула назад и продолжала пятиться, увеличивая дистанцию между ними на метр, полтора, два… — Куда это ты собралась?! — рявкнул он, приближаясь непомерно большими шагами. Не успело жжение в груди хоть чуточку стихнуть, как он вновь оказался на расстоянии удара и обрушил топор ей на голову. Юно проскочила в бок, полоснув лезвием ему по бедру. Нож окрасился в ярко-красный, но Уродец даже не подал виду, что что-то почувствовал. Он развернулся – топор со свистом проделал дугу в воздухе и прошелся ей по плечу. Кровь моментально хлынула из раны и полилась вниз по предплечью. Правая рука онемела. Юно глухо вскрикнула – воздух тут же улетучился из легких, оставив после себя лишь очаг тупой боли, — и нож выпал из пальцев. — Юно! — прокричали хором Хината и Юки. По лицу Уродца расползлась совершенно дикая улыбка, которая разом обнажила все звенящее в нем безумие. Он неумолимо приближался, помахивая топором, словно настраиваясь на ритм. — Легкая смерть будет для тебя подарком, Гасай. Сгорая от желания кромсать, резать и рвать, Юно кинулась к нему первой, сделав ложный выпад вправо. Уродец повелся и разрубил топором воздух. А она проскользнула мимо него к ножу, схватила рукоятку левой рукой и встала наизготовку.  Он начал двигаться боком, будто хотел обойти ее с фланга. Несколько секунд они нарезали друг напротив друга круги, потом Уродец зарычал, напрягся; его бицепсы вздулись, и он набросился на нее, рассекая воздух топором как косой. Юно отпрыгнула. Лезвие топора опять занесло – слишком много сил этот придурок вносил в каждый удар. Она сориентировалась, шагнула вперед, раскрутилась и врезала ногой ему по зубам. Челюсть хрустнула, но тварь не сдвинулась ни на сантиметр. Вместо этого он повернул топор лезвием к ней, переместил вес на другую ногу и выписал оружием очередную дугу. Юно увернулась, но не смогла полностью уйти в сторону. Кончик топора полоснул по ребрам. Влажное тепло разлилось по ее животу, кровь брызнула на блузку и джинсы. Она зарычала – вышло что-то безумное, совсем как у Уродца, — и схватилась за бок, стараясь не скорчиться от боли.  Нужно было ударить ножом… Какая же ты ИДИОТКА! Используй левую руку! У него во всем было преимущество: сила, скорость, оружие. А она истекала кровью, становясь слабее и медленнее. Сколько еще раз она сможет уклониться, прежде чем топор разорвет ее пополам? Уродец так и продолжал скалиться ртом, полным веселья. Согнувшись, он выплюнул клыки, кариес и куски десен; затем выпрямился, взял топор в сильный хват и направился к ней.  —  Спрхафефлвост, — слово выпало из сломанной челюсти. Юно облизнула губы. Собрав силы, она побежала вперед. Он замахнулся. Тогда Юно резко затормозила и отступила назад. Топор пролетел прямо перед ее лицом; если бы хоть немного ошиблась – голова бы уже раскололась на две половинки. Она вывернулась ему за спину — подпрыгивать уже не было сил –  и нанесла скользящий удар ножом по его брюху. Лезвие вспороло жилет, из кармана которого тут же вывалился маленький плеер. Юно отвела руку для очередного удара, но Уродец уже сместился и толкнул ее локтем под сердце. Удар словно пронзил ее насквозь. Юно развернулась, чтобы сбежать – инстинктивно, глупо, безрассудно – и он обрушил обух топора на ее спину. Острые иглы боли прострочили поясницу и почки. Юно упала на четвереньки. Ее вырвало. Она попыталась глотнуть воздуха, но ее лишь вновь вырвало. Кто-то крикнул: — Ёцуму, стой! Юно бросила взгляд и увидела, что Уродец обернулся к Цубаки. Под его ногами лежал плеер. Дневник. Нужно. Сломать. Дневник. Двигаясь только благодаря спазмам ярости, Юно перевернулась и оттолкнулась навстречу пластиковому устройству. Боль буквально распаяла все тело. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Она рухнула рядом с плеером. Уродец крикнул что-то безумное. Юно услышала выстрелы, но не было времени узнать что-там стряслось. Она встала на одно колено. Лезвие топора взмыло вверх, сверкнув солнцем на периферии, – счет пошел на доли секунды… Юно вонзила нож в пластиковый корпус с кучей крохотных металлических кнопок – и давила. Давила, даже когда клинок прошил плеер насквозь и его кончик вгрызся в твердь плитки. Давила, даже когда корпус под рукой лопнул: кнопки выскочили, платы хрустнули, провода вырвались под яростным натиском. Давила, даже когда весь мир перед глазами стал багровым от крови. А затем силы кончились. Топор вроде бы упал где-то рядом. Вроде бы. В голове сильно шумело. Она закрыла глаза и упала. Легче не стало. Любое движение теперь означало невыносимую боль. Шум все продолжался и продолжался – назойливо, будто теперь он никогда ее не отпустит. Она уже умерла? Или просто потеряла сознание? Вокруг кто-то ходил. Кто-то кричал. Кто-то дотронулся до нее. Интересно, это был Юки или Хината? Всхлипы и слезы… И наконец полная тьма.