По праву сильного

      Впервые в жизни на его шершавый нос опускались не песчинки, а странные, белые, как пух снежинки и тут же таяли на серо-золотистой морде. На его родине никогда не бывает снега и не может быть, там всегда тепло, за исключением ночи. Но путь ему туда, как и всем остальным из их банды, заказан...       Из разинутой пасти вырвалось облако пара и хриплое дыхание; усталость всё же берёт своё, хотя попривыкнуть к местному климату удалось загодя до очередного налёта. А вот эта орда селюков, кажется, ещё не осознавала тщетность своих никчёмных попыток изменить положение, в котором они оказались. Толпа голодранцев, вооружённая чем под лапу придётся, в основном орудиями сельского хозяйства, двигалась на него неумолимо, словно накатывающая волна прилива к берегу, а взгляд не оставлял места сомнениям в их намерениях и самоуверенности. Словно не приходится им переступать через дохлые тела сородичей, остывших больше из-за холода вокруг, нежили собственному окоченению. На его мохнатой морде растянулась гнусная шакалья ухмылка...       Первого из налетевшего из он перекинул через щит и добил своим мечом, следующему распорол брюхо замахом, поднимаясь с колен, удар третьего каким-то сплющенным куском металла парировал щитом и забрызгал всё вокруг кровью из рассечённой глотки. У них не было ни доспехов, только одежды, мягкие, словно шёлк рабыни протожреца. Четвёртый получил плашмя щитом по морде и за один замах его искривлённого меча лишился головы.       Хуторское ополчение таяло, как первый снег по весне...         Больше четырёх дюжин голов недалёких хуторчан были отсечены или раскроены прежде, чем в башки пока ещё целые стала закрадываться смутная дума: грабёж численно уступающих жертв обернулся совсем не тем, чем от него ожидалось. Бежавшие в панике устроили на хуторе ещё больший переполох.       Первые языки пламени стали заметны на крышах домов ещё до того, как всё закончилось. Когда бойня совсем утихла, над поселением принялся коптить залитые утренним заревом чёрный столб дыма; гудел тревожный сигнал пожарной рынды, на который, впрочем, никто не обращал внимания. Шакал опустился на одну из завалинок в попытке перевести дух – всё же здесь, в южных широтах, воздух совсем не такой, и дело даже не в его холоде, к нему надо привыкать.       - Устал, Беше? – голос Шрама над головой выдернул его из лёгкой прострации.       Хотя шакалы не отличаются ростом, по сравнению с волками и опять же, с собаками, их лидер, получивший прозвище за рассекающую всю морду полосу, мог уподобиться быку и в ширь и ввысь и в упорности, и в характере: за своих был готов порвать, но чужим стоило поберечься от встречи с этим немолодым самцом.       - Никак не могу привыкнуть к этому проклятому местному воздуху, - тяжело выдохнул Беше, - клянусь, в смрадных болотах Наобии было легче!       Шрам рассмеялся.       - Хочешь сказать, тебе не доставили хлопот тамошние москиты и аспиды?       - Овец резать сложнее, чем этих, - шакал даже не стал называть хуторчан зверями, кивая на тела убитых.       Предводитель ничего не ответил, лишь фыркнул и ушёл в сторону вскинутого на пожарной рынде белого флага – признака сдачи и перехода проигравших к активным переговорам.       Молодой шакал сплюнул на усеянную кровавым снегом землю – это имя ему дали в Кинопле, в самом сердце культа Владыки Мёртвых Городов. И оно ему не нравилось; ему вообще много чего не нравилось, и наглец сначала посеял, а затем и пожинал плоды своего открытого недовольства. Когда это были побои, когда принижение достоинств перед командирами и единоверцами, но шакал ни о чём не жалел. Особенно когда шерсть на его кулаках становилась липкой от пятен тягучей крови из разбитых носов недоброжелателей. Ничего удивительного, как говорили другие представители Святых Видов: "ущербное, увечное племя" про его род; говорили, плевались ядом и тут же приползали к их протожрецу с мольбами о новых рабах, поисках новых земель с ресурсами для их грабежа, выявления возможных угроз. В глубине своей шакальей души он торжествовал от осознания, что "Святые Виды" теперь лишь история под пятой независимых городов-государств...       Пережившие бойню так или иначе хуторчане выстроились цепочкой, живым потоком к лобному месту, где ещё какое-то время назад творилось празднество. Драгоценности и сокровища заполняли их лапы и словно песок утекали в кучу, где Шрам попирал лапой размозжённый череп их старосты. Часть храмовой стражи внимательно следили за церемонией, словно стервятники за очередным медленно умирающим бедолагой. Улов, впрочем, оказался совсем не такой богатый, на какой рассчитывал голова воинов Владыки Мёртвых Городов; жиденько, одна медь без бронзы да золота, кое-какая посудёнка из серебра. Злобные пройдохи – корчат из себя невинных овечек, словно у них ничего нет.       Знакомого взмаха лапой оказалось достаточно, чтобы учинить настоящее пиршество...         По правде сказать, тот, кого прозвали в храме Беше не испытывал к этим крестьянам никаких чувств, в особенности негативных; ему довелось вырасти в семье шакалов из троих без его учёта щенят да пары родителей прежде, чем его забрали на воспитание в Кинопль. Вот к ним он испытывал благоговение, добродушие, покорность и в любой момент был готов перегрызть любому, кто посмеет хотя бы косо на них глянуть глотку. А так жизнь в землях Святых Видов, воспитание в храме Владыки Мёртвых Городов принудила и приучила его к восприятию других видов – сфинксов и барханных котов, степных и камышовых, лис и фенеков, леопардов и львов, гиен и земляных волков, мангустов и трубкозубов одинаково; одинаково равнодушно. Однако шакал всех остальных вокруг в глубине души презирал и ненавидел и лишь на толику лучше относился к другим храмовым стражам.       Сидя на какой-то завалинке он наблюдал как это лающее, улюлюкающее шакальё носится по домам верещащих крестьян, лезет в подполы, сараи, тайники по округе; те самые, что ещё полгода назад кичились своим блистательным воинским мастерством и бесстрашьем уходить в "земли мёртвых" – любая землишка за пределами Святых Видов.       А ещё два с половиной месяца назад эти славные воины проиграли какой-то грёбаной пехтуре из какого-то грёбаного пёсьего семейства... одной из Старых Семей, как их тут называли. И теперь они опустились до уровня обычных разбойников, коих и в родных песках было как того же песка – до кустов нельзя было пойти облегчиться, чтобы не нагадить на чью-то желающую тебя ограбить морду. Что ещё хуже – теперь и южане из тех гордых победителей превратились в целую кипящую, бурлящую похлёбку хаоса, смерти и отчаяния.       Тот, кого прозвали в храме Беше, отвлёкся от своих мрачных дум, заприметив небольшой домишко, уходящий вниз по склону; вернее, лайку, осторожно высунувшуюся из входных дверей. Самку лайки. Ни гона, ни течки ещё не наступило, так что задуманное шакалом больше походило на акт унижения, чем на удовлетворение внутренних потребностей. Он встал, огляделся – остальные рассыпались по хутору точно горох, ни с кем не нужно делиться или конфликтовать за делянку; кроме что, разве что ещё одной лайки, кабеля, высунувшегося следом за самкой. Ему было глубоко безразлично – собираются ли они удрать, обнести соседей или сделать что-то ещё, всё равно не хватит ни духу, ни силёнок, жалкое отребье. Шакал приложил максимум усилий, чтобы парочка шавок его заприметила и забилась в свою хижину в ничтожной попытке отсрочить неизбежное.       Воздух заполнил знакомый смрад чужого страха и предвкушения чужих страданий; от мысли, что дёшево нынче стоит чужая боль шершавый язык облизнул пересохший нос...         Будь в той хибаре крепкий засов или перекладина, тот, кого прозвали в храме Беше, подолбился бы в подпёртую дверь и выпустив пар, а заодно и разрядив всё желание на потуги попасть внутрь и успокоился бы; но слетевшая после третьего пинка с петель дверь ещё больше раззадорила храмового стража. Домишка лаек был небольшой и удивительно пустой, так непривычно для шакала после домов даже бедняков в городах Святых Видов. Поэтому, вероятно, его жители попытались спрятаться в погребе или чем-то подобном, но не успели, несмотря на вальяжность и неспешность чужака и более того, первого, кого воин обнаружил – пёсик, ещё щенок совсем, застывший перед недружелюбным налётчиком. Материнское сердце дрогнуло, самка закрыла щенка собой, ожидающая, что шакал пришёл чтобы отнять их жизни, а вот папаша куда-то слинял. Дрогнуло и, как ни странно, шакалье сердце; ему в миг стало от себя противно, что он собирается поломать одну маленькую жизнь. Либидо, впрочем, пересилило, но решив, всё же, не сношать мамашку на глазах её отпрыска ухватив за загривок тот поволок отбивающуюся, как только можно суку наружу. Её сын словно налился свинцом или покрылся гранитом, так и замерев на одном месте; кабеля увидеть так и не довелось.       Морозный воздух к его удивлению придал воину сил, освежил, взбодрил, позволив без труда бросить свою жертву на траву и прижать одной нижней лапой, пока верхние возились и рвали её длинную котту и хангерог, а потом принялся ослаблять заскользившие по лапам к ступням шаровары.       - Эй, Беше, оставь мне эту красотку! – послышался окрик с возвышенности, когда оный шакал уже пристроился и приготовился.       - Смотрю, ты любишь доедать за другими, а?       Храмовый воин прекрасно понимал и осознавал, что его длинный и острый, как собственный шотель язык однажды его сгубит и препроводит на суд Владыки гораздо раньше отложенного ему срока, но противиться собственной натуре не мог.       - Так ведь она ещё нетронута! – удивился его собеседник.       - Сейчас я эту маленькую оплошность исправлю! Всё ещё будешь объедки? Налетай!       Крик всё ещё вырывающейся самки больно ударил по ушам – столь пронзительного воя ему не доводилось слышать даже когда им довелось вырезать целое племя гиен в начале своего карьерного пути, неосторожно забредших к устью Кормилицы.       Такие заявления его сородичу, впрочем, не понравились – всё тот же острый слух различил и тихий рык, и шлёпанье приближающихся лап, несмотря на крайнюю занятость того, кого нарекли в храме Беше. Краем глаза тот заприметил обидчика, приблизившегося почти вплотную для замаха и словно Всепожирающий Змей Хаоса резко бросился вперёд, хватив жертву за горло, не вынимая из самки. Тот в свою очередь оказался вовсе не Всесолнечный Владыка Всежизни, не смог уклониться или защититься и получил такой удар в ухо, что укатился к слону, заскулил и попятился на возвышенность.       - Давай-давай, поплачься пойди Шраму, может он тебя приутешит да приласкает!       Не успел шакал и пол дюжины толчков совершить, а означенный вожак храмовой стражи великаном возвысился на холме.       - Беше, - сказал тот, хмуро, - бери её и идём.       - Куда? – не понял воин, не отвлекаясь от дела, - я закончу, ладно?       - Мне нужно, чтобы ты её оприходовал при всех, - потребовал старший.       - Нахера?! – ещё больше удивился молодой.       - Хочу, чтобы местные поняли, где их место, - тон Шрама не требовал возражений, - и что будет с ними, если они продолжат своё тщетное сопротивление.       На языке уже вертелись обидные слова и шакалу потребовались колоссальные усилия, чтобы их не озвучить:       - Ну так возьми любою из сук и оприходуй при всех, рез тебе так хочется!       Но тот, кого нарекли в храме Беше, лишь выдохнул, скинул с себя самку на траву да прижал нижней лапой, поправляя шаровары, а затем войлоком потащил за загривок. Пока что...       А на лобном месте куча "богатств" так и не выросла, зато шакалы отыскали смешного пёселя с медной шерстью – ему так показалось из-за завитых словно из медной проволоки, ушей, точнее их-за такой странной шерсти, облачённого в цветастый гарнаж да шерстяную шапку-таблетку; к его лапам бросили штуковину, похожую на лиру, но овальный и с вытянутым продолжением, по которому и тянулись струны. Столпившиеся вокруг него храмовые стражи гоготали во все глотки. Как потом ему стало известно, у музыканта, а именно им был пёс, не было ни серебра, ни золота, ни даже меди и поэтому он решил выкупить свою жизнь песней про их шакалий край, в котором, по собственным же словам, доводилось побывать.       - Пой, - скомандовал вожак на волчьем языке и обратился к местным, когда тот, кого нарекли в храме Беше, приволок брыкающуюся самку. – А вы смотрите, что будет с вами, если не перестанете юлить!       Шакалу не понравилось, что на всё это смотрит такое количество глаз, до которого он не умел считать, но всё то же либидо взяло верх и привычным движением нижней лапы придавив жертву к земле принялся освобождать завязку шаровар.       - Чудесный остров вас завет, другого такого на свете нет!       Тут музыкант не соврал – их родной край действительно находился на острове, опоясанном морем таким солёным, что даже если там постираться, кристаллики могли выветриваться не один день; для переправы им требовались плоты.       - Прожить там можно без забот хоть пять, хоть десять, хоть сотни лет!       Шаровары снова соскользнули на снег и только сейчас воин ощутил давящий дискомфорт, которого не было в самый первый раз, не омрачённый резким прерыванием и таким неприятным наблюдением всех вокруг – нижняя часть туши, включая чресла, начали замерзать.       - Хочешь там – гуляй, хочешь там – играй, хочешь от души – пой там, да пляши!       Шакал поставил свою жертвы на лапы, выгнул так, чтобы зад был максимально высоко в её положении, не желая наклоняться и опускаться на колени и к вящему ужасу хуторчан и задору сородичей принялся лайку сношать.       - Сам или с толпой – веселись и пой! Ешь себе и пей, да баклуши бей!       У музыканта дрожал и голос, и инструмент, и мелодия даже не столько от творящегося на глазах бесчинства и беззаконья, а скорее от диссонанса бодрой и очень позитивной песенки и совсем не позитивного взятия чужой матери и жены против её желания.       - Там всё бесплатно, всё за так! Там всё, что захочешь, ты обретёшь!       Удивительно задорный и быстрый ритм мелодии задал ритм и насильнику, и его жертве, выбившейся из сил сопротивляться.       - Там умным станет и дурак... Там правдою кажется даже ложь!       И всё же лайка предприняла отчаянную попытку и впилась зубами в лапу, которой храмовник держал её за морду. Зарычав, тот вырвал из хватки свою конечность едва ли не без одного пальца и с прокушенной подушечкой, стукнул ею собаку по затылку, а второй ухватил лежащий свой неподалёку шотель и приставил к голове.       - Ещё одна такая выходка, шалава, и останешься сначала без уха! – прорычал он ей на своём языке, но слова объяснения не требовались.       Из её пасти в ответ вырвался лишь жалобный стон, о том, что на снег падали мёрзлые слёзы и говорить было нечего...       - Хочешь там – гуляй, хочешь там – играй, хочешь от души – пой там, да пляши!       Собака принялась голосить во всё горло до осипения, когда чужеземец почувствовал тёплую, липкую алую живость в области паха, стекающую вниз по лапе.       - Сам или с толпой – веселись и пой! Ешь себе и пей, да баклуши бей!..       Вероятно, у песенки должен был быть и третий куплет, но пёс запнулся, дёрнулся и не смог больше играть, поражённый до кончика хвоста той мерзостью, что ему довелось мордазреть. Его исполнение позабавило храмовую стражу, кое-кого даже впечатлило настолько, что даже разродились на аплодисменты.       Но от смерти путём усекновения головы и отделения её от туши это его не уберегло...       Овуляция всё никак не наступала и это начало злить того, кого нарекли в храме Беше. Если бы не предшествующий событиям бой, первая попытка, неприязнь от чужих взглядов и проклятущий мороз, он бы управился и быстрее и без таких напрягов. А ещё этот проклятый холодный воздух и слепящий снег! Ему даже показалось в какой-то момент, что его жертва сейчас возьмёт да сдохнет, пока внутри неё его член, а это ничем хорошим не сулит. А отступиться, резко закончить нельзя без неминуемого падения в глазах сородичей - всё нужно доводить до конца, смело преодолевая все тяготы и лишения.       И когда спустя бессчётное количество толчков он достиг кульминации, кто-то из крестьян, вовсе не муж этой несчастной, с диким воем понёсся на него с вилами наперевес; шакалу пришлось извиться, точно аспиду, чтобы те не пробили грудину и один из зубчиков рассёк бок царапиной. Из его пасти вырвался вой, одновременно болезненный и божественный – наконец-то у него получилось. От прилива энергии тот дёрнулся, махнул шотелем и изогнутый кончик лезвия рассёк псу глотку, заставив того бросить свой инструмент и схватившись за глотку в попытке удержать бьющую во все стороны струями кровь повалился на снег.       И никто из шакалов не то что ни дёрнулся, усом не пошевелил, довольно наблюдая за всей процессией...       - Скоты! – взорвался в негодовании тот, кого в храме прозвали Беше на своих сородичей, - косоглазые уёбки, вы нахера тут стоите?! Вам нравится смотреть, как другие сношаются?! Может, потому что вы – сраные кастраты как Злой Ветер Пустыни, а? Градус веселья среди воинов Владыки Мёртвых Городов заметно поубавился от таких слов.       - Стоите тут, пялитесь, мать вашу за лапу, наяриваете своих маленьких дружков в шароварах! Вот так и страну просрали, храм просрали, родину свою просрали, пока пялились да наяривали! Теперь хуже ворья! – зарычав, шакал пинком толкнул лайку к сородичам, выйдя таким образом из неё, - нате, кушать подано, доедайте!       Его пах вместе с членом, нижние лапы были залиты кровью ни живой не мёртвой лайки, а морда – брызгами крови крестьянской. В остроухой голове поселилось желание перерезать всем этим выродкам глотки, забрать всё награбленное себе и свалить из этой вонючей проклятой дыры куда подальше... или заставить всех плясать под свою дудку и делать то, что пожелает конкретно он.       Когда шакал закончил оттирать достоинство от крови и принялся натягивать шаровары, со стороны выезда из хутора послышался настороживший всех иноземцев цокот подкованных копыт. На вороном словно самая тёмная ночь коне с седлом да уздой въехал пёс, вид которого у того, кого в храме прозвали Беше вызвал лишь омерзение – худой и высокий, точно жердь сизого окраса с маленькими по сравнению с внушительными холодными, как лёд голубыми глазами зрачками в треугольной тирольке с пером и гардкорпе.       То, что он заявился сюда в такой момент в одиночку говорило либо о его весьма внушительных возможностях, либо о столь же несовместимой с жизнью тупостью...       - То, что вы здесь учиняете – щенячьи шалости по сравнению с тем, что приносит действительно дельный доход, - обратился он к шакалам без приветствия к их удивлению на их же языке, - этот набег уравнивает вас с жалкими воришками здешних лесов да дикарями из соседних гор, для которых лишь одна пригодна участь – неволя и петля.       - Кто ты такой? – возмутился Шрам, - как смеешь мешать наши имена с грязью и раззеваться тут свою смердящую пасть?!       - Безусловно, ни один из этих зазнаек-простофиль баронов не возжелает брать вас в своё регулярное войско, ибо их умственное развитие осталось всё на том же уровне, что и у попавших под ваши лапы крестьян, - проигнорировал его требования пёс, - но не я...       - Назовись себя или, клянусь Владыкой, без мозгов здесь останешься ты! – вожак храмовой стражи схватился за свой шотель. Смотрящий на всех сверху вниз благодаря своему ездовому животному седок закатал глаза и глубоко вздохнул:       - Барон Клаус фон Адельхайм.       - Так какого хера ты тут, барон фон Адельхайм, забыл? – всё ещё взбешённый наглостью собеседника спросил шакал.       Клаус поджал губы.       - Кажется, я искал профессиональных воинов, а не глухих остолопов; и кажется, я горько ошибся...       - Не боишься, что своим длинным языком ты вырыл себе могилу, шафка?       - Сколько ты готов заплатить? – вклинился в их разговор тот, кого в храме прозвали Беше, закончив с шароварами.       Опешивший от такого старый самец задохнулся от возмущения. У храмовника точно искры не затушенного костра в голове тлели искры сомнения и подстрекательства; и сейчас, по его мнению, наступил лучший момент для их реализации.       - Я готов заплатить столько, сколько будет достаточно для гарантий, что вы не переметнётесь к другому платежеспособному нанимателю, - ответил Клаус.       - Ты возмущался, что мы хуже ворья, а сам продаёшься, как шлюха! – зарычал Шрам.       - Хочешь шароёбиться по горам и грабить других – только в путь, но я, в отличие от тебя, думаю о других! – ответил ему молодой самец и обратился к сородичам, - эй вы! Кто хочет в светлое будущее – следуйте за мной, а кто хочет прозябать здесь, в грязи, среди этих немытых крестьян – оставайтесь!       - Ты мнишь себя едва ли не Владыкой Мёртвых Городов, но сам даже не Злой Ветер Пустыни, - глаза вожака, на чью власть покусились, налились кровью, - и я отправлю тебя на его суд...       - Я сделаю это с тобой первым! – нахально возразил претендент.       Шрам отступил на шаг, вскинув перед собой шотель, выгнув лапу; тот, кого в храме прозвали Беше, повторил манёвр, но уложил свой меч на плечо. Остальные шакалы обступили их плотным кольцом, напрочь позабыв о хуторе и его жителях.       И тишину нарушил лишь глухой собачий вздох на родной собачьей же латыни:       - Truculentus...         За Шрамом была бодрость и опытность, а на его стороне молодость, нахальство и желание во что бы то ни стало прогрызть себе путь наверх. Шит против умелого бойца с шотелем в лапах не бесполезен, но не даёт той защищённости. Но когда с ним сражается, собственно, сам обладатель фехтовального искусства и знает возможности своего оружия, а значит и слабости, щит остаётся толь же актуальным.       Они обменялись серией ударов, Шрам верхней кромкой щита двинул своему поединщику под бок, туда, куда попал зубец вил, от чего тот, кого в храме прозвали Беше, повалился на спину, но успел закрыться от удара щитом, вскочить на лапы и замахом заставить оппонента отступить.       - Ты жалок и слаб! – ухмыльнулся старший самец.       - Да-да, полай перед смертью... – Прохрипел младший.       После ещё одной серии ударов старый самец смог выгнуть кисть лапы молодого и выбить из неё меч и казалось бы, что исход поединка предрешён; однако несмотря на то, что претендент выдохся и остался без оружия, ему удалось и заблокировать удары и щитом, и мечом, и даже схватить поединщика за локоть и перебросить через себя и пока тот поднимался на лапы, подобрал меч. Падение в снег, да ещё и такой рывок ведущей лапы сильно осадил напор вожака, от которого тот заметно сдал – он пропустил один из серии ударов, принятый одним линотораксом, затем два, затем и вовсе от удара о щит уже его шотель вылетел из лап, тот в отчаянной попытке замахнулся щитом и раскрылся для окончательного удара точно в глотку. Лезвие со свистом прошило горло и пробило артерию, Шрам хрипло выдохнул и мешком осел у лобного места, забрызгав вокруг снег кровью.       Тяжело дыша, хрипя и высунув пересохший язык наружу новый лидер стянул с него золотого покроя немес с полосами алыми как кровь и чёрными как смерть, напялил на свою башку, вытянулся, подобно тетиве, вскинул увенчанную голову и победоносно завыл, объявляя о своём триумфе; остальные затворили за своим новым вожаком.       - Выпей, - от завываний его отвлёк Хуга Потрошитель, прозванный так за милейшую привычку вынимать внутренности у еще живых врагов бурдюк с крепким вином, пьющимся лишь по особым поводам.       Из разинутой пасти вырвалось облачко пара, а затем в неё влилось не меньше половины содержимого бурдюка и того, кого прозвали в храме Беше передёрнуло от кислоты и горечи, но попустило вскорости – наверное именно такой вкус у победы: горький, терпкий, солёный и мягкий...       - Надеюсь теперь все... сложности, улажены? – всё это время наблюдавший за поединком пёс сделал акцент на предпоследнем слове.       - Только при одном условии, - прохрипел шакал, - ты оставляешь нам нашу веру.       Барон махнул усеянной перстнями с камнями и без лапой, прикрыв веки, давая своё молчаливое согласие и полез куда-то за пазуху той же лапой, достав оттуда увесистый кошель.       - Это ваш наём, - объяснил он, бросив его молодому самцу, поворачивая коня, - основное жалование будет гораздо скромнее, но обиженным не уйдёт никто... Следуйте за мной, не отставайте!       Шакал развернул кошель и задохнулся морозным воздухом – кошель был полон золотых монет с неизвестными псами на обеих сторонах и символами, блестящими на солнце и гораздо тяжелее тех пластиночек, что являлись номиналом в Святых Видах. Он даже попробовал на зуб, не фальшивый ли, не позолоченная эта бронза или медь... Из его головы вылетела даже дума – откуда этот пёс знает шакалий язык?..       - Это фто, фьфьё нам? – глаза Йолу Клыка, получивший своё прозвище за отсутствие оного округлились до размера точно той монеты при виде содержимого кошеля, - дафай его уфьём, мой вожак!       - Дурья твоя башка! – осадил его новый вожак, - кто ж убивает золотую корову, доящуюся же золотым молоком? Это же настоящая Кормилица!       А затем прижал его голову к своей и зашептал в самое ухо:       - Но как только эта шафка попытается нас обмануть или у него кончится золото...       Шакальи морды почти синхронно растянулись к кровожадных ухмылках...       - Забудьте имя, данное мне в храме – Беше, - потребовал новоявленный вожак, - теперь называйте меня Иуну-шемай...       Храмовые стражи склонились перед новым лидером, совершив за раз все требуемые от настоящего воина поступки – и самку оприходывал, и врагов порубил, и врать удержал, и испил терпкое вино, и остался после всего этого на лапах.       - Оставьте им их добро – оно ничего не стоит по сравнению с этим! – тот, кто сам себя нарёк Иуну-шемай показал сородичам золото. – Вы вернём себе былое величие! Возьмём своё по праву сильного!       Поделив откупной барона, отряд двинул за ним, оставив то, что осталось от хутора позади, чтобы это место восстановилось, отстроилось заново, и заготовило новые трофеи для более сильных завоевателей, которые придут и отберут их себе.       Снова...