Блаженный Сын Рок-н-Ролла

      

« Искусство — это религия,

которая имеет своих жрецов

и должна иметь своих мучеников. »

— Оноре де Бальзак

      Люди давным-давно переросли свою гетерономическую нужду в Богах. Веками те требовали слишком много. Сеяли боль, ненависть и войны, клянчили разнородные жертвы, телесные и внетелесные, взамен предлагая лишь одно — простое, как три копейки, но столь надобное людям чувство принадлежности к чему-то за пределами тела. Чему-то большему, чем они. Годы шли, и люди решили, что цена слишком велика. Теодицея увяла и осыпалась. Когда камень божественной тирании был сброшен, на смену явился новый идол — искусство. Ведь у него нет догматов.       Единственной Богиней, избежавшей казни, была Анлу — покровительница искусства. Именно Она стала хозяйкой нового мира, но манера правления Её отличалась от собратьев. Анлу не вмешивалась в дела земные. Людей Она оставила в покое. Мир стал монотеичен, а судьба — вещью исключительно рукотворной.       Но ничто из того, что создавалось простыми людьми, не вызывало религиозного трепета. Искусство, как выявилось, работа не для натруженных мозольных рук. При рукотворных Богах мир вновь стал распадаться на части.       Оттого в один день Анлу снизошла на землю. Явилась перед смертными, словно равная им. Худая фигура Её, осыпаемая лепестками розовых лилий и обдуваемая мартовскими ветрами, бледная как кость, вышла из морской пены и засияла посреди хризолитовых ладоней эвкалиптового леса. Волосы слева — кипенные кучери. Овечьи, едва касающиеся плеч, на самых концах припорошены пеплом. С другой стороны, напротив — совсем уж не по-людски гладкие, как пластик, косы. Эбонитовые, стекающие до пят. Глаза с ними перекрёстно рифмовались: левый носил цвет густой смолы, и правый — белее девственной кожи. А третий, на лбу Анлу, и вовсе был лишён зрачка, словно кварцевый. В нём жило искусство.       Никто не может сказать, как давно был тот день — с Её прихода время изменило свою физику и стало течь неуловимо, необъяснимо иначе.       Анлу поселилась среди людей. Она не стала править миром в одиночку — вместо этого Анлу сотворила Детей. Были они с виду неотличимы от простых смертных, но только у них, поцелованных Ею, была сила творить настоящее искусство — то, что способно не только на полке валяться, но и отзываться в душах, направлять, исцелять их. Анлу была для Детей Своих настоящей земной матерью. Купала, кормила, наряжала. Время и пространство Её не сжимало, оттого каждого отпрыска Анлу воспитывала отдельно, неповторимо.       Именно Детям предстояло заменить людям прежних идолов. Негласно их прозвали Новыми Богами.       Дабы среди множества Детей определить наиболее достойных скульптурировать мир, было создано состязание. Назвали его Игры Святых. Ежегодно, с зимы по весну, Новые Боги демонстрируют свои творения на Арене Тщеславия. Живописцы соревнуются с живописцами, актёры с актёрами, певцы с певцами и поэты с поэтами. Кто достоин, а кто нет — решают исключительно люди.       Их поклонение — пища, амброзия. Как Боги бессильны без веры в них, так и Дети без признания.       Поначалу люди полагали, что Анлу не учила Детей, «что» творить, учила лишь «как». «Что» — решал сам Ребенок. Но совсем скоро они обнаружили, что перед всеми Детьми Она предстаёт в разных обликах. Обличия Её имели одно лицо, одни очертания, всё те же чёрно-белые глаза. Но в остальном всецело друг от друга отличались: нравом, повадками, жестами, манерой наряжаться, а самое главное — идеями и мыслями, что доносили Детям.       Как непохожи между собою были Её ипостаси, так и их Дети. Каждый из них был силён в своём, каждый нёс собственную мудрость — именно ту, что мать ему с пелёнок проповедовала. Они и мать — одно целое. Пойти наперекор Её воспитанию Дети почти не способны — слова Её быстро пускают корни в их головах, срастаются со всем их естеством. Становятся органом, равным сердцу и мозгу.       Было у Неё обличий несчётное количество: Госпожа Барокко, Госпожа Рококо, Госпожа Романтизм, Госпожа Постмодерн… Деление возникло совершенно необъяснимо, как необъяснимо было и появление всё новых ипостасей. Люди боялись, и страх этот жрал, как саранча. Теперь судьбы их душ оказались в руках Детей, проповедующих совершенно разные идеи. Но разве истина не едина, не универсальна?       Правители всех царств-государств согласились — Дети разных обликов неодинаковы, а оттого не могут быть равны. Было принято решение взять творцов под контроль. Отныне, в зависимости от происхождения, каждому Ребенку уготована особая судьба. Участие в Играх Святых дозволено лишь некоторым. Остальные обязаны либо позабыть о своей миссии и начать жить подобно простым людям, либо же отречься от матери и принять мудрость иной Анлу. Последнее удавалось до жалкого немногим — Дети редко способны пойти против природы.       Раскол углублялся. С течением времени люди окончательно перестали беспрекословно прославлять Анлу. Разные обличия Её стали для них совершенно разными Богинями. А человечество давно избавилось от страха перед Богами и дурной привычки поклоняться каждому из них.       Некоторые из обликов стали изгоями хлеще многих смертных. Их презирали, но всё же не трогали — было принято считать, что Анлу бессильна без Своих Детей. А Дети бессильны без признания. Достаточно было просто запретить им творить, а за поклонение им — рубить головы.       Было. До недавних пор.       Не так давно, но словно целую вечность тому назад, на нашей земле возник новый облик — Госпожа Рок-н-Ролл. Это было больше даже не течение, а концепт. Дух. Трансгрессия во плоти. Идеи Её настолько могущественны, что заражали непосредственно, даже без помощи Детей, что в тот момент были ещё слишком юными. Идеи Её утверждали, что некогда «новый мир» безбожно устарел. Призывали вооружиться метафорическими травматами, дабы превратить его в горький пепел и построить по-настоящему новый. Идеи Её отзывались как в других Детях, так и в людях.       Старая церковь в ужасе. День и ночь Госпожа внушала мысли, что разное отношение к разным обличиям — кощунство. По Её словам, воля Анлу едина и, какою бы ни была, она не может быть отречена. Но с Анлу уже давным-давно не считались — из хозяйки нового мира Она превратилась в его рабыню, несущую наказание за любое непослушание. И царь наш, Герод II, приказал уничтожить Госпожу Рок-н-Ролл вместе с Детьми.       Впервые от облика Богини решили спастись кровью. Смерть Её была быстра и бесславна, но все помнят — Госпожа встретила её достойно, с неугасаемым бунтарским пламенем в чёрно-белых глазах. Детей казнили так же нещадно. Если же мать их настолько сильна, одного Ребёнка наверняка оказалось бы достаточно, чтобы устроить эсхатон. Ни один из них не успел к тому времени даже миновать отрочество. Поговаривают, однако, что перед смертью Своей некоторых Детей Госпожа Рок-н-Ролл успела спрятать и спасти. Кто-то верит в это, кто-то нет. Но так или иначе, без матери они остались совершенно беспомощны.       Госпожа была недолгой, но ослепительно яркой вспышкой в нашей истории. Память о Ней отчаянно пытаются стереть, но огонь, что Госпожа Рок-н-Ролл успела разжечь в сердцах многих, до сих пор даёт о себе знать в виде редких восстаний. Все они, однако, проваливались в мгновении ока — творить рок-н-ролл было дано лишь Её Детям. Как бы люди ни пытались воскресить Её дело, они всего лишь люди. Искусство нельзя смануфактурить.       Госпожа стала живой болью от многовекового святотатства и пренебрежения Детьми искусства. Для всех Она — спасение и проклятье. Порядок и революция. Мадонна и блудница, шлюха и святая. Великая и ужасная. Для одних — славная мученица. Для других — вовремя поверженная ошибка мироздания. Если вы спросите, кто же Она для меня, я отвечу — мама.       

***

      Я плохо помню маму. Точно не так хорошо, как своих помнят люди. Пожалуй, это объяснимо: не у каждого мать — сама верховная сука, Госпожа Рок-н-Ролл. Образ революции в рваных колготках, легенды о Ней из-за каждого угла давно вытеснили из головы образ мамы. Словно и не было никогда той женщины, что лечила мою лихорадку рыбным бульоном и укрывала по ночам бязевым одеялом, пока за окном в пучине выстрелов растворялись крики тех, кто стремился уничтожить нас и нам подобных. Словно женщина с худыми, вечно холодными руками, покрытыми макраме из вен цвета лунного камня, была просто воспалённым сном. Сном, что растворился поутру, как сода в уксусе. Дом наш я тоже почти забыл. Лишь набор из звуков, запахов и серо-лилово-ржавых натюрмортов остался в памяти.       Зачем он там — хрен знает, честно говоря.       Точно помню сосновый стол на нашей кухне. И стену, к которой он был приставлен. Помню единственное, что её украшало, — вернее, как наверняка считала моя мать, уродовало, — портрет Герода II. Хоть был он явно приобретен на рынке для шаромыжников с позорной (уж наверняка для мамы она была таковой) тягой принадлежать миру буржуев хотя бы косвенно, но все же его пёстрость, какая-то нарядность, что ли, на фоне бетонной стены приковывала взгляд и прочно засела в памяти. Помню рыхлую, однозначно несоответствующую статусу, деревянную раму, обрамляющую его. Помню, как она горела, когда стражи порядка ворвались в наш дом. Помню, как накануне матерью прямо поверх лика Его Величества было алой краской выведено «СВИНЬЯ».       На столе всегда стояли две вещи: забитая до краёв пепельница и ваза с лилиями, полуувядшими, белесыми. И если первая была словно продолжением интерьера, то вторая чужеродной нежностью врывалась в обитель разрухи. Грязь и чистота, дерьмо и амброзия, уродство и красота, разврат и невинность. Чёрное и белое. Почти как глаза моей матери. Как Она сама.       Изредка к вазе с пепельницей присоединялась чашка дешманского кофе. В голове остался только его запах, но нагрел он местечко в башке так крепко, что я точно унесу память о нём с собой в могилу. Едва-едва, но помню, как едуче пахли сигареты, когда мамины руки дрожали и роняли капли кофе на пепел. Всё, что я помню о маме, связано с этим уголком.       Помню, как опустившись на старый, едва не рухнувший под Её весом стул, Она усадила меня себе на руки и сжала мои коленки костлявыми пальцами, вдоль и поперёк усеянными звёздным небом из сигаретных ожогов. Холод рук обжигал меня даже сквозь одежду. Каждое мамино движение оттуда отпечаталось во мне непривычно чёткими кадрами. И всякий раз, когда вспоминаю, оно проигрывается, будто киноплёнка: лёгкий взмах Её кисти в попытке стряхнуть пепел. Она хотела, чтобы этот жест выглядел непринуждённо, но вышло дёргано и смято. Я заметил, как измучены в тот момент были Её обычно пылающие глаза — и Она это знала, потому так пыталась меня успокоить. Не получилось.       Меня тянуло стереть растёкшуюся по Её щекам подводку, но я остановил себя. Не хотелось лишний раз напоминать Ей, что что-то с Ней не так. Или, скорее, напоминать, что я об этом знаю. Она ведь Госпожа Рок-н-Ролл. С Ней всегда всё не так — это Её предназначение.       Мама продолжала курить, пока сигарета не превратилась в крохи пепла, из последних сил держащиеся вместе. Взгляд Её неотрывно упирался во что-то напротив — что-то бесследно стёртое из моей головы. Память о детстве, как муха в дерьме, навечно застряла в пределах этого уголка. Вид за окном превратился в туманное пятно ночи — по крайней мере, я точно помню, что она была теплой. Теплой и парной, обволакивающей, словно объятия. И точно помню, что тогда я посчитал это странным. Кажется, была зима.       Лампа слабо горела у потолка, но мухи предпочли её свету золотистое сияние маминого нимба. Потому кружились у Её головы. Лишь их жужжание не позволило этой плёнке превратиться в немой фильм, пока после очередной вспышки за окном мать не выдохнула смешок. Задрожали окна. Уголки Её губ, маслянисто напомаженных чернейшим из всех оттенков, дрогнули в печальной улыбке. Она прижала меня ближе и заговорила:       — Ты не бойся. Не бойся ничего. Страх не в твоей природе — то, что может тебе показаться страхом, на деле лишь иллюзия. Самовнушение. Все ведь боятся, верно? Даже Я. Но не ты. Ты рождён, чтобы гореть. Ты не способен боятся, потому не волнуйся. Не позволяй себя ломать. Отпусти всё, что тебе навязали они.       Последнее слово Она выплёскивает ядом. Презренно до черноты в глазах. Сигарета, расписанная отпечатками маминой помады, крошится на пол. Глоток кофе, и морозные кисти прижимают меня ещё сильнее:       — Они ничего о нас не знают. Нас не понимают, нас ненавидят, считают паразитами, грязью, смертельным вирусом, жалким мусором под ногами. И это естественно. Так и должно быть. Я — порождение столетней язвы того мира, что долго и мучительно тлеет от нужды в революции. Главный порок человечества в том, что они убеждены, что созданы по Божьему подобию. Но всё наоборот — мы, Боги, созданы по подобию человеческому. Они сотворили нас, а не наоборот. Уверовали в нас так, что мы обрели форму, волю и силу. Но люди слишком слабы и никак не могут признать, что это они, именно они — высшая форма бытия. Им всё нужна вера в то, что есть кто-то выше. Принятие роли творцов мироздания ведь понесёт всецелую, безостаточную ответственность за мир. Оттого человечество и породило нас, дабы переложить на нас эту роль. Мы, Боги, всегда были и будем, Сынок, их верными слугами.       Я слушал, едва улавливая суть, но каждой клеткой ощущая, насколько эта речь важна для Неё. Её слова излучали смирение, усталость. Слабость, которую Она позволила себе в первый (и последний) раз за всю жизнь. Слабость и… прощание. Её лебединая песня. Её исповедь.       — Знаешь, почему из всех Богов осталась только Я? Потому, что люди не способны убить искусство. Искусство — не только следствие жизнедеятельности человеческой, но и само её проявление, сама её суть. Доказательство того, что люди из плоти-крови, владеющие сознанием, существуют здесь, на сей земле, что ведут жизнь, ходят, дышат, испытывают чувства, ошибаются, мечтают. Они никогда не уничтожат в себе веру в него. Искусство — то, что отличает людей от прочих животных, то, что доказывает принадлежность человечества к высшей форме жизни. И Я — его посол. Я всегда возникала и менялась исходя из их потребностей, многие из которых люди сами не осознавали. Мои облики — лишь их отражение. Отражение мира. Их мира. Единственная моя роль — направлять человечество на истинный путь. Они не осознают, что сами сотворили Меня, Госпожу Рок-н-Ролл. Пытаются Меня уничтожить, но у них не получится. Я и есть мир. И пока мир не изменится, Я не уйду.       Её сиплый голос ни разу не дрогнул, хотя пару раз мне показалось, что мама к этому близка. Руки гладили мои непричёсанные, невзрачно-тёмные волосы. Мои пряди касались порозовелых мест незаживших сигаретных ожогов, и я словно на собственной коже ощущал то, как они оставляли тонкие ниточки боли на Её пальцах.       — Завтра они Меня убьют. Вернее, они так будут считать. Но ты не верь. Рок-н-Ролл никогда не умрёт. Я не уйду, пока Моё дело не будет выполнено. Я вернусь. Я обязательно вернусь.       Слова Её во мне отозвались чем-то совершенно незнакомым. Я пытался понять, что это, пока по-детски беззаботно болтал ногами, раз за разом цепляясь пальцами за сетку Её рваных колгот. Шипы на маминых браслетах ежом впивались в кожу, однако ничуть не ранили. Её нежная улыбка и любящие, такие… материнские объятия могли показаться чем-то чужеродным на фоне грозного и распутного вида. Но все знали, что в маме не было ни единого противоречия. Она сама — живое противоречие. За это Её и чтят по сей день. Была ли Она для меня таковой при жизни? Я не помню. Я никогда не узнаю, где заканчивается моя мать и начинается вылепленный людьми образ.       Единственное, в чём я уверен — Она пахла табачным перегаром и сухой мятой. Этот запах всегда был рядом и всегда коптил мне лёгкие. Но в том жжении, стоит сказать, ни разу не было ничего вредного. Ну, не вреднее каких-то там сухариков. (Я был рождён, чтобы гореть.)       Я запомнил похороны матери. Помню, словно они были вчера. Вероятно, даже лучше — последнее время дни ускользают из памяти трепыхающейся рыбой.       Сторонники матери неизвестной мне ценой выбили позволение захоронить Её достойно. Пришли на церемонию немногие. Кто-то уже успел отречься от Её идей, кто-то банально зассал, кто-то (из числа Детей) был слишком занят тем, что в новом мире без рок-н-ролла пытался заново отыскать себя.       Наспех сколоченный деревянный гроб. Мама лежала в нем, с ног до головы усыпанная лилиями. Цветки их были непохожи на те хрупкие, безгрешные соцветия, вросшие в разум как редкая память о том, кем я был до того, как единственное, для чего меня нас создала мама, вырвали под стать последнему сгнившему зубу. Эти лилии были чёрными, как тени. Мать сжимала их букет пальцами с ломанными ногтями, покрытыми ошмётками лака того же оттенка. Губы — чёрнющая тьма. Тени на неподвижных веках — тьма. Россыпь гладких, подобных свеженарванному травяному букету, волос — тьма. Даже тогда Она выглядела готовой к бою. Словно лишь притворяется спящей, чтобы вот-вот напасть. Среди лилий очень не хватало револьвера.       В от и до тёмных одеяниях мать напоминала мне ворону. Или гаргулью. Только часть Её волос, что не чёрная и безупречно гладкая, а растрёпанная белесая, была бликом на поверхности чернильницы.       На шее Она всегда носила ошейник, покрытый шипами. На него был подвешен тяжёлый золотистый крест, а в самом его сердце — око из неизвестного мне камня. Оно сияло, подобно маминому на лбу, и такое же пустое. Все Дети Рок-н-Ролла носили такой же, в том числе и я — символ нашей принадлежности к самой смертоносной стихии искусства. После маминой смерти в ошейнике пропала надобность. Даже наоборот, ведь теперь он напоминает о связи с тараканами, которых положено было подчистую вытравить дихлофосом. Если кто-то его обнаружит — можно нарваться на гильотину. Носить я его, конечно же, перестал, однако не выбросил. Мама говорила, что однажды он мне обязательно пригодится. Говорила ли она это всем Детям или я какой-то особенный — не знаю.       Те немногие, Её самые верные, что вопреки всей опасности решились прийти и проводить маму, на прощание исписали крышку Её гроба всякими словами. Краткими, простыми, но столь важными для них. Мне же сказать было нечего. Я был ещё совсем малышом, дурным и растерянным. Нет, тогда я чувствовал, чувствовал, но никак не мог понять, что. Прошерстив голову, я, нисколечко не вдумываясь в смысл, оставил то, что Ей, как мне показалось, наверняка бы понравилось: «Я сгорю ярче всех».       Все слова мамы, кроме тех самых, прощальных, остались комочком тех чувств и мыслей, что в те времена я не был способен пропустить через себя — был слишком мал. Сейчас я это не смогу физически: во-первых, сами слова испарились из памяти, во-вторых… Я просто разучился. Звучит это, правда, слишком пафосно, самонадрачивающе и просто по-дурацки, но по-другому описать не могу. (Детям, впрочем, быть ноющими, инфантильными ушлёпками во все века было простительно). Словно часть, отвечающая за какие-либо интенции, отмерла. Как, знаете, может отгнить нога или доля мозга. Наверное, наш внутренний Бог — и правда орган. Мне кажется, мама однажды об этом упоминала. Что так и случится, так и должно быть, а почему — я ожидаемо запамятовал. Да и не факт, что Она вообще об этом когда-либо говорила. Возможно, Она также сказала, что навсегда останется со мною рядом и будет сопровождать в виде ангела в модных трусиках, с крыльями из пластмассы. Возможно. У меня есть такое воспоминание. Но может, это был сон. Не знаю. Всё, что было до до текущего момента, в голове моей смешано в огромную кучу. Ничего не помню ясно.       Память о маме тускнеет с каждым днём. Она живёт во мне странным отростком, что наверняка вот-вот атрофируется. Так делают семенники у самцов рыб-клоунов, когда в группе сдыхает последняя самка. В ней нет надобности. Я живу в мире, где образ моей мамы давно за меня прописали и канонизировали люди. Мир точно не нуждается в моей версии Госпожи. Но зачем-то я всё ещё ношу её с собою повсюду.       На слова матери мне, что греха таить, насрать. Что бы Она ни имела в виду, здесь и сейчас никто не поспорит — рок-н-ролл мёртв. Его убили. И без него нашим в мире нет места.