touch me faster than others

Шэнь Цзю прикосновения ненавидит. Не боится. Но терпеть не может. В груди волнами поднимается клокочущая ярость, когда кто-то притрагивается к нему интимнее, чем случайное столкновение пальцев на передаваемом предмете. Пожимания рук, похлопывания по плечам, объятья, — всё раздражает. Злит. Бесит. Впрочем, мало кто в здравом уме позволит себе или вообще захочет коснуться его. Кроме Юэ Цинъюаня или людей, которые его не знают. Но в случае с первым Шэнь Цзю сомневается в наличии здравого ума, так что он скорее исключение, подтверждающее правило. Юэ Цинъюань, — прилипчивый Глава Школы, — знает, как его шиди эти прикосновения на дух не переносит. Но ему как будто мёдом намазано порывисто обнимать его за плечи после искажения Ци или долгого отсутствия на Пике. Шэнь Цзю это только сильнее раздражает — «Я не умер! Объятья — только через мой труп!» Но Юэ Цинъюаня можно оттолкнуть, наорать на него, снова во всех подробностях объяснить, где и как он его закопает, а затем расчленит, — или наоборот, неважно, — если в следующий раз такое повторится. Объяснить, а потом не воплощать в жизнь, и, видимо, именно поэтому Глава Юэ до сих пор считает, что он бросает слова на ветер. На миссиях же всё сложнее. Нельзя бить простого смертного — тут же помрёт. И нельзя даже прикрикнуть — сразу пятно на безупречной репутации холодного и неприкасаемого Бессмертного Мастера. Однако неприкасаемый он, видимо, исключительно на словах. Сколько бы ни ходила притчей во языцех молва о скверном характере Шэнь Цинцю, простой люд забывал обо всём, стоило тому спуститься с горы и выполнить свою работу. Он изгонял духа — люди считали, что он спас им жизнь. И они бросались к нему с благодарностями, пожимали руки, торопили к столу, подгоняя в спину, касались его одежд, поражаясь качеству. И Шэнь Цзю не мог всё бросить, как есть, развернуться и уйти, может даже, разразиться бранной тирадой перед этим. Это расстраивало и злило, руки немели от того, как сильно хотелось кому-нибудь вмазать, да так, чтобы с одного удара отправить в нокаут. Повезёт ещё, если на миссию с ним отправится Шэнь Юань. Он каким-то чудесным образом, — колдовство, не иначе, — способен всю эту толпу из криков и чересчур длинных рук угомонить и распределить по помещению так, что вокруг Шэнь Цинцю образовывается маленький круг безопасности метр на метр. И самое удивительное — никто этого не замечает. Шэнь Юань в таких миссиях выступает в роли переговорщика: знает, что близнец не по крови не любит это почти так же, как прикосновения. И хотя старшему Шэню это даётся легко и играючи, после всех таких миссий он ёрничает и шутит, какой его братец суровый и неприступный. Шэнь Цинцю хочется кричать ему, что это не так, когда он ловит себя на одной простой мысли, перевернувшей всё его мировоззрение с ног на голову. Я не хочу быть неприступным! Не для тебя! Шэнь Юань, разумеется, знает его лучше всех остальных. Они больше тридцати лет прожили, деля одно тело и разум на двоих, они знают все самые ужасные страхи друг друга и самые страшные тайны. Даже после переселения сознания Шэнь Юаня в другое тело это не сильно изменилось — они по-прежнему оставались самыми близкими друг у друга, и Шэнь Цзю испытывал иррациональное удовлетворение от мысли, что он единственный, кто знает подноготную своего двойника «от и до». Поэтому не удивительно и то, что Шэнь Юань не позволяет себе лишних действий в его сторону. Шэнь Цзю в какой-то момент заметил: Юань делает всё, что угодно, лишь бы не трогать его. И это не потому, что он тоже не любит прикосновения — они ему нравятся, очень даже, иначе как объяснить все эти обнимашки с учениками и перелёты на одном мече с Лю Цингэ? Передавая веер из рук в руки, Шэнь Юань держит его за самый угол. Передавая же чашу, он пренебрежёт правилами этикета, но ни за что не возьмёт её за ручку. Даже когда в многолюдной толпе на рынке он снова волшебным образом отбивает для них пустое пространство, если его толкнут, он лучше вывернется под неестественным углом и упадёт наземь, чем обопрётся о подставленное плечо. Конечно, он просто ценит личное пространство Шэнь Цинцю. Конечно, он просто очень-очень тактичный и заботливый. Только вот конкретно от него Шэнь Цзю эта тактичность нахрен не сдалась. Как-то раз он думает о том, что это в порядке вещей. Они выросли вместе даже не как братья, а как один человек, и это нормально, что именно Шэнь Юань уважает его личные границы и ценит их больше своего комфорта. Однако. Шэнь Цинцю это надоело. Принимая веер из его рук, Шэнь Цинцю намеренно касается пальцами запястья, даже если это выглядит странно. Принимая же чашу, Шэнь Цинцю пренебрежёт правилами этикета, но возьмёт её двумя руками, чтобы коснуться чужих. И когда Шэнь Юань снова начнёт исхитряться, падая, он поймает его под руки и сам отряхнет одежду. И либо Шэнь Юань слепой, либо тупой. Шэнь Цинцю даже не знает, что из этого вероятнее: оба варианта кажутся неправдоподобными. Ему хочется ударить этого эмпатичного человека по голове, чтобы некоторые извилины, отвечающие за эмоциональный интеллект, всё-таки распутались и встали на место. Шэнь Юань на откровенно угрожающие взгляды сначала растерянно моргает, а потом улыбается своей этой невыносимой улыбкой. — Цзю-ди, у тебя был плохой день? И Шэнь Цинцю специально буркнет, что да, потому что тогда Шэнь Юань бросит все свои дела и сядет напротив него заваривать успокаивающий чай. Шэнь Цзю хочет, чтобы этот чай уже когда-нибудь исчез, а Юань придумал новый способ «успокаивать» его нервы. Например, положить его голову на колени и перебирать волосы. Шэнь Цинцю позволит ему это, правда! Но не то чтобы его близнец умел читать мысли. К сожалению. — Юань-гэ. Ты слеп? — Шэнь Юань на такое заявление возмущённо вздохнул, чуть не подавившись чаем. — Что это ещё значит? — недовольно пробормотал он, откашлявшись. Сейчас он выглядит один в один как Шэнь Цинцю: насупленные брови, поджатые губы. Только взгляд не злой, но Шэнь Юаню такой не пойдёт. — Почему ты меня никогда не трогаешь? — Шэнь Цинцю не тот человек, что будет ходить вокруг да около, если ему что-то нужно. Даже если придётся переступить через свою гордость и попросить напрямую. С этим человеком он может, не задумываясь, пойти на это. Шэнь Юань ожидаемо удивлённо моргает. Его мимика всегда такая подвижная: даже на людях он проявляет больше эмоций, чем тот же Цзю. — Ты ненавидишь чужие прикосновения. — ни «я думал, что…», ни вопросительной интонации. Просто констатация факта. И он прав, в самом деле прав, только не учёл одно маленькое обстоятельство. — Ты не чужой. Фраза как из тех низкосортных книжонок, что так критикует Юань, но всё равно продолжает читать. И это даже смешно. Наблюдать, как эмоции постепенно сменяют друг друга на собственном же лице, когда ты сидишь не напротив зеркала, тоже забавно. Недоумение, растерянность, осознание, удивление… счастье. Счастье не эмоция, но простая радость выглядит не так. — Цзю-ди такой милый. Цзю-ди хочет, чтобы гэгэ его касался? И неважно, насколько поражённым выглядит Юань, когда слышит решительное «да», и неважно, как много сил пришлось приложить для того, чтобы сказать это, а не, смутившись, разозлиться и отказаться. Неважно, потому что этим вечером Шэнь Юань сидит около жаровни и тонкими пальцами перебирает шёлковые смоляные волосы Шэнь Цинцю, голова которого покоится у него на коленях.