Сновидения

Начало цикла.

[Пятница; 20.05.2022 5:44]       Вода немного начинает светлеть. Вместо бордовых рек на дно раковины теперь стекают бледно-розовые, почти прозрачные струйки. Руки с остервенением трут ткань некогда белоснежной футболки. Его трясёт, словно в лихорадке.       Адам перевёл взгляд на своё отражение. Глаза блестят то ли от слез, то ли от подступающей тошноты. На правой щеке царапины, словно он вёл сражение с диким зверем. Их края уже затянулись и покрылись коричневой коркой. На лбу синяк размером с теннисный мяч переливается всеми оттенками фиолетового. Корни волос заметно отросли, и их естественный, огненно-рыжий цвет уже можно определить невооружённым взглядом. Опускаясь глазами ниже, он замечает на шее россыпь совсем свежих укусов. Такие же тёмные отметины он видит в районе ключиц, на груди и даже на животе.       Он вытянул вперёд дрожащие пальцы и вывел на едва запотевшем зеркале:

«Даниель…»

      Горло сдавило невидимой рукой. Он перекрыл воду и на ватных ногах вышел из ванной.       Снаружи творился настоящий хаос. Коробки с вещами, сброшенные друг на друга, облепили стены со всех сторон. На журнальном столике жестяная банка, доверху набитая окурками, и куча листов, исписанных и частично скомканных. Перевёрнутый телевизор лежит на полу экраном вниз в куче мелких осколков. Шторы, вырванные вместе с гардинами, разноцветной кучей распластались под подоконником.       Книжный шкаф до сих пор стоит неразобранным. Адам подошёл к нему, словно притянутый под гипнозом. Книги он всегда ставил в алфавитном порядке, поэтому его так привлекли две из них. «Пролетая над гнездом кукушки» стояла правее, чем «Реквием по мечте». Всегда было наоборот. Он всхлипнул. По щекам покатились слёзы. Ноги подкосились. Адам рухнул на пол, обхватив голову руками.

      

[Пятница; 20.05.22 6:00]       Адам сел на постели и устало потёр глаза. Линзы, которые он так и не снял перед сном, успели подсохнуть и вызывали ощутимый дискомфорт в районе радужки. Мысленно отвесив себе звонкий подзатыльник, он слез с кровати.       В гостиной все было по-прежнему. Журнальный столик светил девственной пустотой. Никаких коробок с вещами. Телевизор стоял на своём месте, без намёка даже на трещину. С замиранием сердца он перевёл взгляд на книжный шкаф. Там тоже всё было в порядке. В алфавитном порядке, как он и привык.       Из зеркала на него смотрел все тот же болезненно-худой мужчина. На лице кроме россыпи привычных веснушек, никаких посторонних пятен. Оттянув горло домашней футболки, он внимательно изучил каждый сантиметр шеи. Ничего. Всё такая же бледная кожа с четко выделенными линиями вен.       Адам облегчённо выдохнул.

[Пятница; 20.05.22 8:44]

      Даниель Лэм с наслаждением затянулся, бросая хмурый взгляд на своих коллег. Вызов в столь ранний час не способствовал поднятию настроения внутри коллектива. Сам он успел выпить кофе и позавтракать перед приездом на место преступления, а вот собравшиеся провели тут уже больше часа и, судя по осуждающим взглядам, сами они этот этап трудового дня благополучно пропустили.       Дело было не в его безалаберности или халатном отношении к работе. Он физически не мог смотреть на мертвых на голодный желудок. Ещё после первого своего расследования он уяснил для себя одну простую вещь — лучше пусть его вывернет наизнанку прямо на глазах у всего отделения, чем он позорно свалится в обморок.       Криминалисты уже вовсю приступили к работе. Ощупывали, осматривали и простукивали каждый сантиметр помещения. Несколько техников заканчивали делать фотографии. Эксперты носились туда-сюда, сжимая в руках непрозрачные пакеты. Даниель отошёл чуть в сторону, пропуская носилки, на которых лежало тело, накрытое плотным нейлоновым тентом.       Жертву звали Габриель Томпсон. Ему было сорок четыре года. Работал адвокатом в довольной крупной конторе. Не женат. Детей нет.       Лейтенант Норман Грей, его напарник, уже сидел в самом углу просторной комнаты и что-то быстро печатал на своём ноутбуке. Не отрывая сосредоточенный взгляд от экрана, он недовольно пробурчал:       — Можешь не курить на месте преступления?       Даниель выпустил в потолок колечко дыма и философски пожал плечами:       — Если я не закурю, то меня стошнит. Что это за вонь? Насколько я понял, парень был убит только сегодня ночью.       — Тухлое мясо, — как ни в чем не бывало ответил Норман, — убийца набил живот бедняги так, словно фаршировал индейку для рождественского ужина.       Он никогда не сможет так спокойно говорить об убийствах, как это делал лейтенант. Для Нормана жертвы были всего лишь отправным пунктом в расследовании, и не более того. В момент, когда из тела выходила жизнь, люди переставали иметь для него значение.       Внешне Норман был похож на сурового моряка дальнего плавания. Жёсткие черты лица словно были опалены многочисленными штормами. Бычий лоб и густые брови, часто недовольно сведённые к переносице, как бы намекали окружающим не слишком приближаться к нему.       Даниель работал с ним много лет, но так и не смог понять, видит ли он реального Нормана Грея, или все же за его мнимой твёрдостью скрывается что-то человеческое.       Сам же он был полной противоположностью напарника. В его облике сквозили мягкие, почти женственные черты. Красота, унаследованная от матери-француженки, и утончённость, доставшаяся от отца-итальянца, стали его проклятьем. Метис по происхождению, он был обладателем кудрявых тёмных волос и пушистых ресниц, которым завидовали все его одноклассницы. В школе ему часто за это прилетало. Это сейчас под его рубашкой скрывалась мощная спина и твёрдые как сталь мышцы — последствия многих лет, проведённых в спортивных залах. В молодости же всё было по-другому. Его постоянно принимали за девушку. Он уже и не помнит, сколько раз возвращался домой, избитый до полусмерти и в разорванной на клочки одежде.       Тело своё он сумел закалить, но с характером всё было немного сложнее. Трупы никогда не перестанут вызывать у него чувство досады и горечи. Каждое дело он пропускал через себя, впитывал боль как усопших, так и их близких, а по окончании расследования получал очередную дыру в сердце.       Но жизнь сложилась так, что из двух напарников только Даниелю уже приходилось убивать. Когда в момент опасности Норман не смог нажать на курок, Лэм не стал медлить и сомневаться. Тогда он спас несколько жизней, но цена была очень высока. Он сорвался. Депрессия затянулась на долгие двенадцать месяцев, в течение которых он прикладывался к бутылке чуть ли не каждый вечер. За это время он потерял самое дорогое, что было у него на тот момент — человека, которого любил полжизни и с которым собирался строить семью. Уильям был единственным, кто, как ему казалось, любил в нём именно душу, а не тело, но даже он не смог выдержать, когда эту самую душу накрыло тьмой.       Даниель поморщился, кинув взгляд на окровавленные простыни.       — Как ты можешь выносить этот запах?       — Моя мать готовит чертовски отвратительный карри. Уж поверь мне, ни одна вонь в этом мире не сравнится с ее стряпнёй.       — Я мельком успел осмотреть тело. Что думаешь?       Норман оторвал взгляд от ноутбука и скептически посмотрел на напарника.       — Что тут думать? Убийца привязал его к кровати. Отрезал фаланги всех пальцев на руках, уши и кончик носа. А затем прошёлся скальпелем от ключиц до лобка и натолкал в живот тухлого мяса. Мы имеем дело с настоящим психопатом. Эрик говорит, что, судя по количеству пота на простыне, длилось все это достаточно долго. Этот мерзавец хотел заставить жертву страдать.       — Кто такой Эрик?       — Эрик Джонсон — новый криминалист. Перевели из Вест-Сайда пару недель назад. Будет заменять старика Бобби. Он уже пакует чемоданы и одной ногой на пенсии.       Даниель затушил сигарету о подошву своего ботинка и спрятал бычок в карман джинсов.       — Кто обнаружил тело?       — Нас вызвал друг покойного. Парень был не в себе, когда нашел трупак в квартире. Его накачали лекарствами и отправили домой. Завтра вызовем его в участок.       — Может, навестим его, когда закончим с отчетами?       — Когда я закончу с отчетами? — Норман скептически поднял брови. — Так ты хотел сказать?       Даниель ничего на это не ответил и, натянув латексную перчатку, приступил к осмотру места преступления. [Пятница; 20.05.22 9:45]       Утренняя прохлада пощипывала лицо, но Адам не возражал. Как только его ноги перешли на бег, он перестал чувствовать холод. Его уши прикрывала тонкая шапочка, а на руках были перчатки. Разве что нос к концу пробежки уже покрылся инеем, но Адам готов был заплатить эту цену.       Он ненавидел бегать. В детстве его заставляли ходить в спортивную школу три раза в неделю, что ему совсем не нравилось. Он даже смог достичь каких-то успехов, лишь бы порадовать вечно недовольную мать, но, когда понял, что той не угодить, забросил это дело.       Однако после пережитого кошмара ему нужен был свежий воздух, и побольше. Последний свой сон он видел больше пяти лет назад. Еще в детстве врачи поставили ему диагноз — сомнабулизм. У детей его обычно не лечат, и всё, что ему тогда посоветовали — записывать свои сны. Но однажды всё зашло слишком далеко. Тогда за его лечение взялись уже серьезнее. Снотворные и антидепрессанты подействовали куда лучше записей. На его счастье, всё обошлось всего одним побочным эффектом — он вообще перестал видеть сны. Это было лучше, чем видеть кошмары столь реальные, что он готов был умереть, лишь бы не окунаться туда больше.       Неужели ему снова придётся через это пройти? Засыпать со страхом. Каждый раз, закрывая глаза, обливаться холодным потом. Просыпаться в ужасе от того, что всё тело скованно ремнями. И что ещё хуже — проснуться и не ощутить на себе эти ремни. Оказаться посреди леса, в центре города или в будке для собак. Видеть перед собой взволнованные, а часто и вовсе напуганные лица. Незнакомые лица.       Адам бежал вдоль набережной по дорожке для бегунов и велосипедистов. Он выкрутил громкость музыки в наушниках почти до максимума, но не мог разобрать ни строчки в любимых песнях.       Солнечный блин нависал над озером. Берег почти не различить. Синева неба сливалась с такой же синей водой. До лета осталось всего ничего.       На свежем воздухе ему думалось иначе. Легче. Мысли успокаивались, и в душе расцветала надежда на лучшее. Только так он мог сосредоточиться на ночном кошмаре без очередного приступа паники.       А подумать об этом было физически необходимо. Перед внутренним взором всплыло его собственное отражение в зеркале. Он красил волосы еще с колледжа и никогда не пропускал время покраски. Это давало ему ощущение хоть какой-то власти над своей жизнью. Единственный недостаток, который он мог в себе исправить.       Он ненавидел своё тело. Оно могло стоять в каком-нибудь кабинете биологии вместо скелета, и никто не заметил бы разницы. Он был похож на оживший труп. Высушенное практически до костей узкое лицо с кожей, напоминающей идеально отполированный мрамор. Лишенные цвета, всегда недовольно поджатые губы казались просто складкой в камне. Линии носа, скул и подбородка столь острые, что ими вполне можно было порезаться. Иногда Адам сам удивлялся тому, что при рождении получил способность дышать. И как будто в насмешку мертвенно-бледному цвету кожи природа наградила его копной огненно-рыжих волос и россыпью ярких веснушек. Поэтому он никогда не забывал вовремя красить волосы.       Второй, но не менее беспокойный момент из сна — засосы на теле. Он не мог припомнить в своей жизни хоть одну ночь, которая закончилась бы такими отметинами. Он старался выбирать партнеров и партнёрш себе под стать: серых, скромных, лишённых и намека на страсть. Он избегал лишних движений в сексе и не позволял это делать другим. Укусы, начинавшиеся от шеи и заканчивавшиеся на животе, противоречат его природе.       Ещё ему надо подумать об имени, которое он написал на зеркале. Во сне он был чем-то сильно напуган. Истощён физически и морально. Так почему решил написать именно это? Почему не позвал на помощь, например, Мартина, своего лучшего и единственного друга?       И последнее. Во сне он стойко выдержал кровь на руках. Синяк и царапины на лице. Засосы на шее и торсе. Да даже разгром в доме не показался ему таким пугающим, как неверно расставленные книги. Именно после взгляда на книжный шкаф он сдался и расплакался. Безусловно, он любил порядок. Как и цвет волос, он создавал иллюзию контроля над ситуацией. Но если учесть всё то, что он видел до этого — беспорядок в книгах был сущим пустяком.       Адам бежал мимо пляжа на Огайо-Стрит. Гряда пушистых облаков разрезала небо. Взгляд упал на песчаный берег. Там уже появились парочки, идущие неспешным шагом. Постепенно начинали открываться киоски с хот-догами. До обоняния долетел запах жареной картошки.       Желудок тут же скрутило. Он не помнил, когда в последний раз ел что-то, помимо бурого риса без соли и специй. Он зарабатывал достаточно, чтобы каждый день завтракать, обедать и ужинать в самых фешенебельных ресторанах Чикаго, но сама мысль о еде вызывала отвращение. Одна фраза матери, брошенная в порыве гнева — и его организм запустил механизм самоуничтожения. Ему было всего пятнадцать… Перебои со сном, постоянный стресс на учёбе и бесконечные конфликты с одноклассниками отрицательно сказались на его фигуре. Сейчас он понимает, что тогда его вес не выходил за рамки нормы для пятнадцатилетнего подростка, но в момент, когда с густо накрашенных губ матери слетело жестокое «жирдяй!», в нем что-то сломалось. С тех пор прошло больше десяти лет, а он так и не смог собрать себя заново.       Он повернул назад, заставив мысли переключиться на что-нибудь другое. Ему нельзя слишком долго погружаться в свои кошмары. Иначе он просто не сможет из них выбраться.       Адам перешёл на шаг. Поднеся руки к лицу, он подышал на них, пытаясь согреть нос. Лёгкие разрывало от напряжения. Сердце отбивало чечётку по ребрам. Зато в голове наконец немного прояснилось.       Ещё издалека он увидел синюю «Тойоту» Мартина, припаркованную прямо на лужайке его дома. Адам вымученно улыбнулся. Утром он был так напуган, что, не подумав, написал лучшему другу. Как и следовало ожидать, Мартин плюнул на свои планы и сразу же примчался спасать его неустойчивую душу. Укол совести, смешанный с тёплой волной благодарности, прошёл по телу. Адам прибавил шагу. [Пятница; 20.05.22 11:00]       Мартин Теллер сидел на просторной кухне лучшего друга, склонившись над третьей за утро чашкой кофе. Свет с улицы падал ему на лицо. Адам в который раз поразился красоте лучшего друга. Высокий, стройный мужчина с лицом, которое отлично подойдёт для сотворения скульптуры. Лишённый изъянов. Из него так и била ключом харизма, благодаря которой женщины штабелями ложились к его ногам. Полная противоположность его самого.       — Снова началось, — устало выдохнул Адам.       Мартин поднял на него взволнованный взгляд. В синих глазах плескалось столько печали, что Адаму стало совершенно не по себе.       — Что на этот раз?       Адам обхватил руками кружку с зелёным чаем.       — Я был дома... И проснулся тоже дома…       По лицу Мартина пробежала волна облегчения.       — Это мог быть просто сон?       Адам сокрушённо покачал головой, не отрывая взгляда от чайных листьев, что постепенно раскрывались на дне его кружки.       — Это был не просто сон. Как и прежде, мне было страшно. И я… не помню, как заснул.       Мартин смерил друга долгим нечитаемым взглядом. Он заранее знал ответ, но всё же решил озвучить вопрос:       — Ты всё ещё работаешь в том подвале?       Адам сильнее склонил голову.       — Я не могу писать где-то ещё. Ты же знаешь…       Мартин сжал фарфоровую чашку. Костяшки пальцев побелели от напряжения.       — Тогда зачем тебе вообще рисовать?! У тебя есть на что жить! Почему ты раз за разом продолжаешь возвращаться туда?! Я… — голос споткнулся о слова, которые собирались слететь с его губ. Крик скатился до шёпота. — …я не хочу снова через это проходить.       Адам поднял голову, рискнув встретиться со взглядом Мартина. Повисло тяжелое молчание, прерываемое лишь их шумным дыханием.       Он и сам понимал, что поступает по-свински. Он гробит свою жизнь, чем причиняет боль возможно единственному человеку в мире, которому на него не плевать. Он не заслуживает такого друга как Мартин Теллер.       — Прости… — прошептал Адам, когда тишина начала разрывать голову.       Мартин вскочил на ноги. Резкими шагами он пересёк кухню, словно рубил пространство собственным телом. Чашка с шумом опустилась на дно раковины. Он опёрся руками о её края, оставшись стоять спиной к другу.       — Тебе нужны таблетки?       — Нет, — Адам покачал головой, хоть Мартин и не мог его видеть, — у меня всё есть. Тебе не о чем беспокоиться.       — Не о чем беспокоиться?! — Мартин снова сорвался на крик. Руки, державшие его над раковиной, задрожали от ярости. — Не о чем беспокоиться?! Адам! Ты себя слышишь?!       Адам дёрнулся, словно его ударило током. А ведь на самом деле причины для беспокойства у него были.       — В моём сне на журнальном столике стояла банка с окурками… Я никогда в жизни не курил сигареты. Меня тошнит от их запаха.       — Что? — Мартин резко повернулся к нему лицом. — О чём ты?       — Сон был странным… — Адам говорил медленно, словно вытягивал из себя каждое слово, — всё было не так, как в детстве.… Ни монстров.… Ни отца… Ни даже матери… Был только я и… имя на зеркале.       — Имя? Какое имя?       — Даниель…       Мартин задумчиво почесал голову. Это действительно не походило на то, что он слышал прежде. Даже злость отпустила, уступив место замешательству и интересу.       — Это мужчина или женщина?       — Не знаю, — Адам пожал плечами, — я не помню никого с таким именем. А ещё меня очень сильно напугали книги в шкафу.       — Твои книги?       — Ага. Кто-то поменял местами «Пролетая над гнездом кукушки» и «Реквием по мечте». Я зарыдал, как ребенок, когда это увидел.       — Это вполне в твоём духе… — протянул Мартин, — что-то ещё было?       — Мои вещи были собраны по коробкам.       Мартин ухватился за последнюю фразу, словно утопающий за соломинку:       — Возможно, твоё подсознание говорит тебе о том, что пора переехать.       Адам склонил голову к столу, едва не касаясь лбом холодной поверхности.       — Я ещё не готов…       — Ты понимаешь, что это место сводит тебя с ума?       Адам согласно кивнул. Он всё прекрасно понимал. А ещё понимал, что даже Мартин не в силах вытащить его из этого дома. Возможно, это какая-то разновидность Стокгольмского синдрома, только привязываешься не к человеку, который причинил тебе боль, а к стенам, в которых эта самая боль происходила.       Мартин подошёл к холодильнику и по-хозяйски отворил дверцы. Недовольный взгляд пробежался по пустым полкам.       — Когда ты в последний раз ел?       — Вчера, — солгал Адам, — я поужинал перед сном.       — И чем же, если не секрет? — брови Мартина скептически поползли вверх.       — У меня был бульон. Китайский, кажется. Я заказывал доставку из ресторана.       — Мне-то хотя бы не лги, — устало выдохнул Мартин, — где твои запасы риса? Сварю тебе на обед.       Адам улыбнулся и указал пальцем на полку слева от раковины.       Дружба с Мартином всегда вводила его в замешательство. Они были знакомы ещё с начальных классов, но сблизились только к концу старшей школы.       Мартин Теллер был звездой. С внешностью Аполлона и спортивным талантом, он легко мог расположить к себе как одноклассников, так и учителей. Вокруг него всегда была толпа народа, восторженно ловящая каждое его слово.       До того, как они стали друзьями, Мартин выводил его из себя. Он казался слишком правильным, слишком приторным, слишком идеальным. Сам же Адам не то чтобы был изгоем в школе, просто с ним мало кто хотел общаться. Он пугал своих одноклассников болезненным видом и постоянным молчанием. А ещё про него ходили разного рода слухи. Приукрашенные варианты его реальной истории. Адам так до конца и не понял, кем в конечном итоге его считали одноклассники. Жертвой? Убийцей? Маньяком? Любое из этих определений было в корне неверным, но никто и не пытался узнать правду. Кроме Мартина.       Под внешностью кукольного Кена оказалась скрыта чувствительная натура, не лишённая сострадания. Ему потребовался почти год, чтобы пробить броню Адама и выяснить, что же с ним произошло на самом деле. В тот вечер, трясущийся от рыданий, глотающий горькие слёзы Адам вывалил на друга всю тяжесть, которую долгие годы носил глубоко в себе. И потащил его за собой в ад.

[Пятница; 20.05.22 12:30]

      Детектив Лэм сидел в комнате для совещаний совершенно один. Нормана он отправил в адвокатскую контору, в которой при жизни работал Габриель Томпсон, чтобы сообщить коллегам о его смерти. Сам он предпочитал избегать подобных процедур. Ему проще было смотреть на вскрытое тело в прозекторской, чем на ошарашенные, убитые горем лица близких людей жертвы.       На столе перед ним лежали фотографии и документы. Чуть раньше он попросил Нормана сделать ему копии отчетов, которые тот составил совместно с группой криминалистов.       Даниель потёр лоб, пытаясь отключить эмоции. В его профессии нельзя быть таким тюфяком. Копы Чикаго всегда славились стальными яйцами и непробиваемым профессионализмом. Поэтому он и избрал этот путь. Чтобы доказать всем вокруг, а в большей степени самому себе, что он тоже мужчина. Да, смазливый. Да, гей, но всё же…       Он до скрипа зубов стиснул челюсти, переводя взгляд на снимки. При жизни Габриель был довольно привлекательным мужчиной. Ровно посаженные глаза, высокий лоб, аккуратные линии губ и упрямый, волевой подбородок. В свои сорок с небольшим он выглядел не старше тридцати пяти и определённо умел ухаживать за собой.       Даниель печально вздохнул. Такая яркая жизнь и такой бесславный финал. Частная школа во Франкфурте. Императорский колледж Лондона. Затем переезд в Чикаго и годы адвокатской практики. Габриель Томпсон стал одним из самых молодых адвокатов, кто смог получить партнёрство в компании «Дженнер и Брок» и пробить себе дорогу в суды высшей инстанции. Он защищал убийц, нечистых на руку политиков и врачей, допустивших ошибки в работе, случайные или не совсем. Буквально вчера Габриель в щепки разносил линию обвинения в зале суда, а уже сейчас его тело лежит в морге и ждёт, когда до него дойдет очередь к патологоанатому.       Дверь без стука отворилась. На пороге показалась лысая голова Говарда Брауна.       — Какого чёрта ты тут делаешь?       По голосу Даниель без труда определил, что суперинтендант центрального полицейского управления города Чикаго был определенно не в духе. Крохотные глазки-бусинки налились кровью, а на толстой шее отчётливо вздувалась синяя вена. Быстрым шагом он пересёк комнату и остановился, вплотную прижавшись коленями к его столу.       — Снова прячешься от своих прямых обязанностей?       Даниель спокойно выдержал разъяренный взгляд.       — Норман поехал в адвокатскую контору, чтобы поговорить с коллегами погибшего, а я сижу здесь и сортирую улики.       Говард наклонился чуть ниже, принюхиваясь. В нос детектива тут же ударил запах резкого одеколона. Даниель понимал, что сам заслужил такое к себе отношение. Целый год он приползал в отделение либо с похмелья, либо будучи пьяным. Целый год начальник ходил за ним по пятам и стойко терпел все его выходки, прикрывая спину своего нерадивого подчиненного.       — Есть мысли по поводу того, что случилось с этим парнем? — удовлетворившись осмотром, суперинтендант выпрямил спину и кивнул в сторону фотографий.       — Ну, сам он об этом вряд ли сможет рассказать, — Даниель флегматично пожал плечами, — будем копать.       Суперинтендант окинул его долгим, внимательным взглядом. Похоже, что-то в лице Даниеля насторожило начальника. Глаза сузились, а между бровей появилась глубокая складка.       — Дэн, послушай. — Голос Говарда стал ещё на несколько тонов строже. — Тебе ещё рано возвращаться к делам об убийстве. Я дал слабину, когда повелся на твои уговоры. Твой отец открутит мне голову, если ты снова сорвёшься.       — Вы не можете! — перебил Даниель, вскакивая на ноги. — Хотите отстранить меня от дела?! Тогда вернёмся к тому, с чего начали! Где там моё заявление?!       Даниель был почти на голову выше своего начальника и сейчас возвышался над ним, как скала над поверхностью Земли, опираясь руками об стол. Глаза обоих мужчин метали молнии.       Шантаж снова подействовал. Как и всегда, первым сдался Говард. Он заговорил уже намного тише, но по-прежнему чётко проговаривая каждое слово:       — Пообещай не делать глупостей, хорошо? Держись Нормана. Старайся не лезть на рожон. Помни, что в том, что с тобой случилось, нет твоей вины. Ты спас себя, своего напарника и ту девушку. Тот парень прикончил бы вас всех. И если вдруг это снова потребуется — стреляй, не раздумывая.       С этими словами Говард резко развернулся на пятках и зашагал прочь.       Даниель поморщился. Стрелять, не раздумывая — девиз всех полицейских этого города. Из-за этого у их департамента так много проблем с журналистами. Они прославились на всю Америку своей жестокостью, в основном в отношении афроамериканского сообщества Чикаго. Министерство юстиций США подвергло резкой критике их любовь к чрезмерному применению силы, но, похоже, кроме него самого, это мало кого волновало.       Мысли вернулись к убийству. Он попытался размышлять по правилам. «Никаких эмоций» — объясняли ему на курсе психологии. Как будто можно контролировать своё нутро.       На теле жертвы были обнаружены несколько следов от уколов. Токсикологическая экспертиза займёт несколько дней, но Даниель примерно представлял, что они там обнаружат. Обезболивающее. От этого убийство становилось ещё более жутким. Убийца обколол несчастного, к примеру, морфином. Затем сделал надрезы и натолкал в тело тухлого мяса. И ждал. Ждал, когда анестезия перестанет действовать и вся боль обрушится на жертву одновременно. Края ран были частично опалены, что подтверждало гипотезу детектива. Убийца не хотел, чтобы жертва раньше времени умерла от потери крови. Кто-то был очень зол на Габриеля Томпсона.       С уликами всё было довольно печально. Вмятины на полу, расположенные треугольником, напоминающие следы от штатива или треноги. Похоже, что преступление снимали или фотографировали. В квартире не было обнаружено никакой фотоаппаратуры, значит, камеру принёс сам убийца. Пока на этом всё. Ни свидетелей, ни отпечатков, ни орудия убийства.       Зазвонил телефон: Норман.         — Дэн, я оповестил его коллег. С родителями пока не удалось связаться. Насколько я понял, они живут в Лондоне, мы пытались им позвонить, но трубку никто не взял.         Даниель перевёл взгляд на часы.         — Странно. У них сейчас полседьмого вечера, рабочий день закончился, а ложиться спать пока рано. Ладно, попробуем позвонить им чуть позже. Ты далеко от отделения?       — В пяти минутах езды.       — Хорошо, поедем навестить этого… — Даниель быстро сверился с отчетами, — Ричарда Брайта. Надеюсь, парень успел хотя бы немного отойти от шока.       

[Пятница; 20.05.22 13:15]

        — Можно я зажгу свет? — спросил Даниель.       — Не надо, оставьте как есть. Не люблю свет.         Ричард Брайт ютился в тесной однокомнатной квартирке на юге Чикаго. На три четверти закрытые ставни погружали гостиную в холодный полумрак. Норман устроился на неудобном металлическом стуле и, сложив руки на коленях, с интересом рассматривал собеседника.         — Зачем вы этим утром собирались встретиться с Габриелем?         Ричард закусил губу. Его руки, сцепленные между собой в крепкий замок, сильно дрожали. Глаза, цвета которых детективы так и не смогли разглядеть, опухли от слёз.         — Мы были друзьями. Разве странно то, что один друг зовёт другого на завтрак?         Мужчина резко вскинул голову, с вызовом посмотрев почему-то на Даниеля.         — У вашего друга были враги? — спросил Норман.       — У всех есть враги.       — Как вы познакомились? — вмешался Даниель. — У вас довольно серьёзная разница в возрасте.         Стоило ему отвести взгляд, как Даниель тут же впивался в него глазами, стараясь уловить каждую деталь: неуловимые движения плеч, напряжённую шею, трепыхание вен.         — Я не буду отвечать на этот вопрос. Это не имеет отношения к делу.         Стоя за спиной Нормана, Даниель тайком начал осматривать комнату. Взгляд задержался на картине, которая висела за спиной хозяина дома.       Детектив едва заметно улыбнулся.       — Эта картина… Габриель подарил её вам?       — Что? — Ричард резко обернулся, чтобы понять, о чём его спрашивают. — Д-да. Я много лет занимался вольной борьбой, поэтому он и решил подарить её мне.       — Вы были любовниками. — Не вопрос. Констатация факта.       — Чего?! — это спросил не Ричард, а Норман.       — Норман, что ты видишь на картине? — Даниель ткнул пальцем в стену.       — Драку.       — Присмотрись. Тот, что справа, заносит руку для удара сверху. Но если проследить траекторию движения, то удар придется по воздуху и не дойдёт до противника. Второй бьет снизу. У него достаточно места для манёвра, чтобы попасть в солнечное сплетение или в живот, но удар попадёт по груди и не нанесёт много вреда. А ещё они смотрят друг другу в глаза. Во время боя мир теряет свои очертания. Когда адреналин зашкаливает, ты перестаёшь видеть общую картину. Только размытые пятна. Эти двое дерутся не по-настоящему. На них одежды разных цветов, то есть они должны быть врагами, но не могут. Запретная любовь. Я уже видел нечто подобное…       — Убирайтесь! — неожиданно злобно выпалил Ричард. — Я не скажу больше ни слова без своего адвоката!       Даниель не отреагировал, продолжая смотреть на картину. Было в ней что-то завораживающее. Тёмное и наполненное печалью. Словно её рисовали с него самого. Странное ощущение тревоги поднялось от кончиков пальцев и застряло в районе горла.       — Почему вы скрывали? — Даниель оторвался от картины и перевёл взгляд к хозяину дома. — Америка — довольно свободная страна. Вы оба — взрослые люди. Судя по тому, что картина висит сейчас в вашей комнате, тайна была его, а не ваша. Габриель мёртв. Больше нет смысла притворяться.       Теперь уже Норман, не отрываясь, смотрел на картину.       — Так или иначе, вам придется всё рассказать.         Ричард потянулся и включил галогенную лампу на маленький режим. Его глаза оказались синими.         — Почему мы скрывали? — он снова проигнорировал присутствие Нормана, обратившись к Даниелю. — Родители Габриеля — католики. Он вырос в Европе, в окружении религиозных фанатиков. С самого детства ему твердили о том, что гомики должны гореть в аду. Эту мысль он привёз в Чикаго. Он боялся, что если в адвокатской среде кто-нибудь узнает, то его перестанут уважать. Мы любили друг друга, но его окружение не готово было это принять.         Даниель невесело ухмыльнулся. Ему было это знакомо. Косые взгляды, насмешки, упреки. Он никогда не скрывал свою ориентацию и много лет посвятил тому, чтобы заслужить уважение вопреки факту своего гомосексуализма.         — Вы жили вместе?       — Не всё время. В его квартире вы не найдёте моих вещей. Я приносил с собой всё, что мне было нужно, и забирал, когда уходил.       — У вас есть видеокамера?       — Что? — Ричард растерянно посмотрел на детектива. — На телефоне есть. Как и у всех остальных.       — Габриелю кто-нибудь угрожал последнее время? — Норман устал от полного игнорирования и снова включился в разговор.       — Он был адвокатом. Ему постоянно кто-нибудь угрожал.       — Может быть, какие-то угрозы были особенными? — спросил Даниель.         Ричард замялся. Он выдержал паузу, сильнее забившись в кресло.       — Месяц назад кто-то начал присылать ему кукол. В них не было ничего особенного, но мне показалось, что… что его это сильно напугало.       — Где они сейчас?       — Он их выбрасывал. Сразу же, как только получал.         Даниель в досаде скривил губы. Возможные улики бесследно исчезли. Отличное начало расследования.       Его взгляд снова прошёлся по картине. При небольшом освещении она начала играть новыми красками. Он смог лучше рассмотреть глаза одного из мужчин. Цвета травы. В них плескалось столько обречённости и тоски, что его сразу же накрыло волной холода. Именно такие глаза он видел в зеркале каждое утро.         — Где Габриель взял эту картину?       — Купил на выставке. Этот художник довольно популярен не только в Америке, но и по всему миру. Его работы разлетаются как горячие пирожки.       — И как же его зовут?       — Адам Уортон.       Даниель повел челюстью, словно пробовал имя на вкус. Никаких ассоциаций, однако, не возникло.       — Мистер Брайт, вас, возможно, совсем скоро вызовут в полицию. Пожалуйста, не уезжайте из Чикаго.