Взаперти

      Всё следующее утро, или, может быть, вечер — за замурованными окнами один хрен не видать, Леша пытался разбудить спящую не вполне естественным сном Лику. Впрочем, иногда она просыпалась, на минуту открывая знакомые карие глаза и даже пытаясь протянуть к нему руки, одновременно открывая безмолвные губы. Из глаз выступали слёзы и юноша прижимал ее голову к своей груди, гладил по щекам, целовал, и одновременно пытался растормошить, выдавить хоть слово, в надежде, что нынешнее состояние девушки никак не связано с тем сверхъестественным, что с ними приключилось за последнее время. Но проходила минута, другая. Слёзы на лице Анжелики высыхали, улыбку заменял зловещий оскал, а зрачки приобретали вертикально-изумрудно-змеиный вид. И тогда крестик, скромно висевший на шее у Лёшки, нагревался до состояния угля, а Лика постепенно успокаивалась, сжималась в комок, и шепча бессвязные слова, опять погружалась в странное бесконечное забытьё… *** Бомж Степаныч не всегда был бомжом. Эту новость в Октябрьском районе славного города Северграда знали немногие. Одним из этих счастливчиков был его бывший лучший друг Вовка Савельев, а второй — опять же бывшая супруга Степаныча, в прошлом Куликова Света. Впрочем, и тот, и другая в свое время сделали всё возможное, чтобы глава концерна «Алкид», а по совместительству любящий муж и родной отец для своих сотрудников, посредством неких манипуляций и не слишком великих денежных средств потерял память и стал обыкновенным бомжом, удачно вселившимся в ближайшую теплотрассу и ежедневно выходивший к метро «Елисеевская» в поиске раздачи милостыни. Подавали по разному. В иной день хватало на пару флаконов одеколона, да ещё удавалось купить в продуктовом киоске батон белого хлеба. В такие дни лишенный памяти Степаныч, после принятого на грудь поллитрового бутылька, с непонятной ностальгией нюхал ароматный хлеб, а в затуманенном мозгу проплывали картины роскошных ресторанов и некоей пышногрудой красотки. К счастью, после второго флакона обычно эти глюки пропадали, иначе бедный бомжара наверняка окончательно сошел бы с ума. Утром пошел дождь, и высунув рожу из люка, мужчина, кряхтя, сопя, и скрипя всеми суставами всё же вылез на асфальт, так как голод не тетка, а волка, как известно, ноги кормят. Впрочем, жрать особенно не хотелось, а вот выпить после вчерашнего суррогата было бы в самый раз. Но уже на подходе к метро его и накрыло. Встав на знакомое место, Степаныч привычно расстелил на полу газетку, для верности положил сверху засаленную кепку, а рядом табличку: «моральный инвалид капитализма». Фишка была так себе, но под неё, как это ни странно, подавали. Вот и сегодня какая-то женщина, проходя мимо, остановилась и положила в кепку аж тысячу рублей. — Спаси Христос тебя, милая, — чужим голосом поблагодарил незнакомку бомжара, — а болезнь твоя рассосётся и через месяц будешь вполне здорова. Самое странное, что заработавший в этот день своими предсказаниями Степаныч месячную сумму денег, не помчался, как обычно, покупать алкоголь, а зашёл в ближайший секонд Хэнд, где за смешные деньги более менее приоделся, а в находящейся на углу парикмахерской ему сбрили полугодовую бороду, вымыли голову и надушили чем-то вкусным. После этого бывший бездомный сделал пару визитов к очень занятым людям и через неделю вновь разместился в родном директорском кресле. Супруге же, так коварно поступившей с ним, он на удивление дал развод и выделил очень приличное, по меркам бизнеса, содержание. Друга же просто уволил, хотя некие злопыхатели и советовали избавиться от ненужного свидетеля, причем бесплатно… *** Симпатичная, неброско одетая девушка, по виду студентка, тянувшая максимум на второй курс, походкой манекенщицы, благо черная юбка не доходила до колен, вышагивала по людной улице, вызывая тем самым заинтересованные мужские взгляды, и, в отличие от оных, презрительно-завистливые у женщин. Игра полов была настолько давней, что, пожалуй, своей ветхостью вполне могла сравниться с судьбой динозавров, если, конечно, архозавры умели ревновать, к тому же при этом победитель несомненно пожирал побежденного, в отличие от цивилизованного гомо сапиенса. Но я отвлекся. Пройдя насквозь очередной двор, девушка слегка преобразилась, и вместо субтильной красотки из подворотни вышла согбенная старушка, которая, постукивая клюкой, кое-как добралась до соседнего дома. Где, раскланявшись с сидящими на лавочке товарками, зашла в подъезд и быстро поднялась на лифте на последний этаж. Дальше старушка снова перетекла в девушку, легко сковырнула замок на чердак, ловко забралась туда, и, достав из студенческого тубуса винтовку с оптическим прицелом, заняла позицию у слухового окна и привычно приготовилась ждать. Клиент вышел точно в назначенное время. Дама облизнулась. Вот только не в тему всё вышло. Киллерша аж зубами скрипнула, и затушив сигарету об старый кирзовый сапог, валявшийся здесь в пыли ещё со времён царя гороха, всё же припала к прицелу. А там вслед за вышедшим из подъезда толстым папашей из подъезда выпорхнул его малолетний, одетый в симпатичные короткие шорты, отпрыск. Кого-то он ей напоминал. Не теперешней совершеннолетней, а такой, что сознание уходило в пятки, щеки загорелись румянцем, да так, что у девушки руки опустились. На глазах выступили слёзы, сердце начало биться через раз, а чувства, раздирающие доселе не ведавшую подобного хладнокровную убийцу, были столь сильны, что винторез был тотчас же отставлен в сторону. Не помогла и ещё одна сигарета. А также гудящий в голове нудный приказ: «Убей, убей их всех», как будто в её тело вселилась другая, более злая сущность, и она сейчас бьётся внутри неё за право обладать чужим телом. Мозг разрывался от боли, и когда одна из сторон, наконец, победила, то киллерша спокойно смежила веки, перед этим мысленно послав воздушный поцелуй спасшему и себя, и отца такому милому, но незнакомому мальчишке…