Уродливый снаружи

День 1-ый

— Этого не может быть. Этого не может быть. Этого не может быть. Это все, что Тэхен повторял себе под нос, расхаживая по комнате, заламывая руки и время от времени дергая себя за пучки волос. Должно быть, было около четырех утра, но никто из них не собирался спать в ближайшее время. — Этого не может быть. Этого не может быть. Этого не может быть — Тэхен... — захныкал Чимин, сидя в углу дивана, свернувшись в маленький комочек насколько это было возможно и обхватив руками колени, с красными опухшими глазами. Он перестал плакать около двух часов назад, но на лице все еще были заметны следы его страданий. — Пожалуйста, перестань. Тэхен запнулся, бездумно оглядывая квартиру, как будто не осознавая, что делает, и послушно кивнул, прежде чем опуститься в кресло, опершись локтем на подлокотник и подперев подбородок ладонью. Меньше чем через минуту он снова встал и принялся расхаживать по комнате. — Я звоню Юнги-хену, — объявил Намджун, которому нужно было что-то сделать, а не просто сидеть и ждать, пока зазвонит телефон, чтобы Юнги сказал им, дышит все еще их хен или нет. Второй по старшинству участник был единственным, кто был достаточно эмоционально стабилен, чтобы ехать в машине скорой помощи с Сокджином и трубкой, которую парамедики засунули ему в горло, когда его дыхательные пути закрылись. Остальных отправили в общежитие и сказали, что единственное, что они могут сделать, это ждать. И это была пытка. Намджун оттолкнулся от кресла у окна и схватил свой телефон на журнальном столике, пытаясь игнорировать отчаяние в глазах, наблюдающих за ним, пока он набирал номер. Даже Тэхен перестал бродить, чтобы затаить дыхание вместе с остальными. — Включи громкую связь, — кратко приказал Хосок с порога. Он не садился с тех пор, как они вернулись домой почти шесть часов назад. Он исчез в душе на тревожно долгое время, а затем укрылся под дверным косяком, скрестив руки на груди и тяжело прислонившись плечом к деревянной конструкции. Намджун промычал в ответ и нажал соответствующую кнопку. Все они ждали с напряженными плечами и стиснутыми челюстями, поскольку казалось, что на соединение телефона уходит целая жизнь. — Намджун? Лидер едва не заплакал от облегчения, когда ответил: — Да, это я. Мы все здесь, и нам нужно знать, хен. Нам нужно что-то знать. Ты не можешь вот так просто держать нас в неведении. Он наш брат и наша семья, и мы должны знать, что с ним происходит, потому что я не могу выбросить образ... из головы. Так что, пожалуйста, хен, просто скажи что-нибудь. Что угодно. Просто скажи нам, что он все еще жив, иначе я не знаю, смогу ли я... — Намджун! Намджун запнулся, услышав крик своего хена с другого конца линии. Он и не подозревал, как яростно тараторил в бешеном отчаянии получить информацию. Пошатываясь, он опустился на ближайший стул и вытянул телефон перед собой, чтобы остальные могли слышать. — Прости, — прошептал он. — Нам разрешили увидеть его, — сказал Юнги, и выдох Хосока, казалось, дал достаточно воздуха, чтобы восполнить все, что они потеряли, задерживая дыхание. — Он после операции, и я был бы очень благодарен, если бы вы, ребята, были здесь со мной. Седжин-хен уже в пути. — Хорошо… — с придыханием ответил Намджун, в то время как остальные вокруг него уже начали двигаться, собирая телефоны, носки, обувь и куртки с каким-то паническим безумием, которое можно наблюдать только в группе людей, направляющихся в больницу. — Хорошо. Мы идем, хен. — Намджун? — произнес Юнги, прежде чем лидер успел повесить трубку. — Да? — Я на громкой связи? — Да. — Отключи. Намджун повиновался, не упустив обеспокоенные взгляды, которыми одарили его остальные, когда он прижал телефон к уху. — Все плохо, Намджун, — выдавил Юнги, его голос был хриплым и грубым и звучал так, будто он плакал. — Все очень, очень плохо, и даже если он выкарабкается, я не уверен, что он захочет жить после того, как увидит, что с ним сделали. Намджун проглотил комок кислой слюны, скопившейся в горле, когда он держал телефон в своей липкой ладони. Он знал, что это плохо. Не нужно быть гением, чтобы предвидеть это, но услышать, как кто-то произносит это вслух, просто вызвало цунами. — Мы идем, хен. Просто потерпи еще немного. Он повесил трубку и чуть не подпрыгнул, когда почувствовал, как Хосок прижался к его плечу, положив руку ему на локоть: — Что происходит? — Все плохо, — это было единственное, что смог выдавить Намджун, — очень плохо. Он мог видеть, как кадык Хосока комично дернулся, когда тот сглотнул, но его серьезное выражение лица ни на йоту не дрогнуло, когда он сжал руку Намджуна, что говорило тысячу слов. И чтобы убедиться, что они были поняты, пояснил вслух: — Мы пройдём через это вместе. День за днем. — Машина здесь, — крикнул Чонгук, стоявший у окна, и Хосок легонько потянул Намджуна в направлении дверного проема. — День за днем, — отчаянно прошептал он, чтобы никто из остальных не услышал ужас в его голосе. — День за днем, — повторил Намджун, прежде чем последовал за мемберами на морозный ночной воздух.

***

Машина остановилась у задней части больницы, им был предоставлен специальный допуск, учитывая обстоятельства, но Седжин запер двери, прежде чем остальные успели выскочить наружу. — Мне нужно, чтобы вы приготовились, — сказал он, поворачиваясь на своем сиденье так, чтобы он мог смотреть на остальных, сбившихся в кучу сзади. — И мне нужно, чтобы вы оставались как можно более спокойными. Волнение, паника, ругань или крики никому не помогут, и уж тем более Сокджину. Они все кивнули, отчаянно пытаясь успокоиться и получить доступ к своему брату, к которому их слишком долго не пускали, чтобы никогда снова не выпускать его из поля зрения. — И еще кое-что... — добавил Седжин, выражение его лица застыло, прежде чем он натянул маску на лицо и скрыл серьезность от посторонних глаз, — это некрасиво. Намджун уже мысленно приготовился увидеть шрамы, ожоги и расплавленные черты лица. Он знал, что их ждет в ту секунду, когда увидел, как кожа Джина растворяется, когда он кричал на полу зала ожидания аэропорта. Но ничто, абсолютно ничто не могло бы описать серьезность ущерба. Вообще ничто. Юнги стоял у окна в отделении интенсивной терапии, когда к нему присоединились остальные. Он был бледен, кожа головы пропиталась потом до корней волос, а руки дрожали, когда он оперся ими о подоконник, глядя сквозь стекло на то, что лежало за ним. Потому что это был уже не «кто». Это было «что». — О боже... — Чонгук подавился, зажимая рот рукой и отступая к стене напротив окна, — боже мой… Черт возьми… Тэхен потянулся к двери, даже не думая о том, что делает. Было просто какое-то магнетическое притяжение, которое говорило ему, что он должен пойти туда, должен держать Джина за руку и сказать ему, что он всё ещё красив, несмотря ни на что. Но Юнги остановил его. — Мы не можем войти, — прошептал он поверх головы Чимина, лицо младшего уткнулось ему в шею. — Почему нет? — прохрипел Хосок, одной рукой держась за стену позади себя, как будто он мог испариться без соприкосновения с ней. — Почему мы не можем войти? — Посмотрите на него. Они посмотрели. Они не хотели этого делать, но они смотрели. Кровать Джина была единственной в палате, окруженная машинами, тележками и всякой всячиной, играющей разные роли во всемогущей задаче поддержания жизни. В горле была трубка, неловко торчащая изо рта и тянущаяся вверх к устройству, фильтрующему воздух в легкие. Но хуже всего было его лицо. Его даже нельзя было больше узнать. Кожа исчезла с щек, подбородка, носа и шеи, сменившись грубыми красными рубцами, которые тошнотворно блестели в тусклом свете ламп над кроватью. На глазах были повязки — большие пушистые белые диски, приклеенные скотчем к лицу, чтобы они не видели нанесенного ущерба. Кислота не остановилась на этом. Она поползла дальше вниз, разъедая здоровую плоть, пока не остались только волдыри и отвратительные пятна. Его грудь выглядела так, словно кожа была содрана с грудной клетки рваными полосками, кусочек за кусочком. Оставалось еще несколько мест, которых не коснулось разъедающее вещество и которые выглядели почти нормально. Он был изуродован. Самым жестоким образом. Тот, кто плеснул кислоту, забрал все. Даже если Джин очнется, даже если к нему вернется зрение, даже если он снова будет дышать без трубки, он уже никогда не будет выглядеть так, как раньше. Он никогда не будет выглядеть даже отдаленно похожим. И это было душераздирающе. — Он, по сути, одна большая открытая рана, — объяснил Юнги, поглаживая затылок Чимина и глядя Хосоку прямо в глаза. — Зайдя туда, мы можем заразить его миллионом различных инфекций, каждой из которых будет достаточно, чтобы убить его. Намджун не знал, что делать. Впервые в своей жизни в качестве лидера он совершенно не знал, что говорить, что думать или что чувствовать. Прямо перед ним, всего в нескольких дюймах, разделенных стеклом, лежал его хен. Он знал, что это его хен. Он мог сказать это по черным волосам и широким плечам, но если бы не они, человек в этой постели был бы совершенно незнакомым. Он бы пожалел его. «Бедняжка, — сказал бы он. — Ему придется прожить остаток жизни в таком виде.» Но это был Джин. Это был Джин. Его Джин. Их Джин. Всемирно известный красавчик, самый уверенный в себе мужчина на планете, вижуал группы, Ким Сокджин. Единственный человек, которого хотел видеть Намджун, когда не думал, что сможет справиться с ролью лидера. Единственный человек, который всегда знал, что сказать, когда казалось, что весь мир против него. Если Джин проснется —«когда, Намджун, когда Джин проснется», — ему придется посмотреть в зеркало. И он будет опустошен. — Полиция хочет поговорить с вами, — вмешался Седжин, стоявший позади их спин, — чтобы узнать, видели вы что-нибудь или можете ли определить, кто это сделал. Полиция. Это было реально. Все это было так пугающе реально. — Телохранитель? — внезапно произнес Чонгук, повернув залитое слезами лицо к их менеджеру. — Телохранитель тоже обгорел. Как он? Глаза Седжина метнулись к Юнги, у них двоих была какая-то телепатическая связь, через которую они обсуждали, безопасно ли передавать такую информацию остальным участникам, которые были так ужасно травмированы. — Он в критическом состоянии, — сказал Юнги, вынужденный говорить сквозь хныканье Чимина, поскольку младший все еще цеплялся за него дрожащими кулаками. — Они не думают, что он выживет. Намджун отвернулся от окна, привалился к противоположной стене и выплеснул содержимое желудка на пол. У него даже не было сил смущаться, когда он задыхался, опустошая себя, пока горло не начало гореть, а живот не заболел. Тэхен нежно растирал успокаивающие круги по его спине, пока он не закончил. К тому времени Намджун был весь в поту и дрожал всем телом, чувствуя, как холод снаружи каким-то образом проник в него и постепенно замораживал изнутри. Еще этим утром все было хорошо. Двенадцать часов назад. Они крепко спали в самолете, улыбаясь при мысли о том, что наконец-то окажутся дома и смогут нормально отдохнуть. Казалось, это был другой мир. Утопия перед антиутопией. Затишье перед бурей. Рай перед адом. Джин перед нападением с кислотой. Намджун повернулся обратно, вытирая рот тыльной стороной ладони, прежде чем понял, что Седжин что-то говорит. — Это будет самый большой бой в его жизни, — произнес менеджер, и Чимин, наконец, поднял голову от воротника Юнги, чтобы уделить хену все свое внимание. — И это только начало. Дальше будет намного хуже. Я не думаю, что мы знаем, насколько. Предстоит множество операций, реконструкция лица, пересадка кожи, психиатрическая экспертиза. И это будет неприятно, будет тяжело, и, если вы не готовы к этому, тогда, я думаю, вам следует уйти, потому что Сокджину не нужны люди, которые могут сломаться. Ему нужны люди, которые будут сильными, поддерживающими и любящими его, как бы плохо ему ни было. Понимаете? Они понимали. Но это не означало, что они были готовы. Потому что это была борьба. Самая большая битва, в которой они когда-либо собирались участвовать. И, хотя они знали, что это доведет их до предела, никто из них не собирался уходить.