Уродливый снаружи

День 32-ой

Джин перестал говорить. Он не мог с этим справиться. Даже когда Чимин цеплялся за его руку и умолял сказать что–нибудь — «что угодно, хен, пожалуйста» — он молчал. Что тут можно было сказать? Он не хотел слушать их попытки утешить его, ему не нужна была их жалость. Он больше не знал, чего хочет. Даже боль не слишком беспокоила его. Намджун всегда спрашивал, не нужно ли ему еще морфия, но Джин никогда не отвечал. Он просто отворачивал голову и продолжал смотреть в небытие, вспоминая ту жизнь, которой он жил раньше и которую ему больше никогда не доведется испытать. Сколько раз он вскакивал в прямом эфире и выкрикивал слова «Всемирно известный красавчик», чтобы их услышали зрители? Сколько раз отпускал колкости по поводу своего лица и внешности, и сколько раз смущал других из-за этого? Раньше он поворачивался в сторону камер, наслаждаясь ощущением вспышки на коже, но теперь объективы были его врагами, а затворы — террористами. Поэтому он перестал говорить и позволил депрессии разъедать себя. Так же, как кислота. К нему почти полностью вернулось зрение на правый глаз. «Это чудо», — сказал врач с этой невыносимо доброй улыбкой и мучительно нежными руками. Ибо что это было за чудо? Здесь не было ничего хорошего. В этом не было ничего чудесного. Это была просто боль, страдание и жизнь, нестоящая того, чтобы ее проживать. Так что он не знал, почему решил, что это хорошая идея — взять телефон Тэхена. Младший спал на раскладушке рядом с кроватью, облокотившись на запасную подушку, свесив одну ногу с края. Он оставил телефон заряжаться на столе, слабый зеленый свет пульсировал из-под чехла, и Джин взял его. Тэхен не менял пароль. Глупо, на самом деле, подумал Джин, когда слишком легко получил доступ и ткнул ушибленным большим пальцем в значок Твиттера. Все было глупо. Все были глупы. Он не понимал, почему они просто не оставили его гнить в собственной шкуре. Он не хотел, чтобы они чувствовали себя обязанными оставаться рядом и заботиться о нем. Он не хотел быть обузой, которая продолжала тащить других вниз, пока они не утонут. И когда он открыл синее приложение с маленькой белой птичкой, радостно щебечущей в центре, он понял, что остальной мир тоже этого не хочет. Сколько времени прошло с тех пор, как была опубликована фотография? Три недели? Интернет все еще пестрел его лицом. Если бы у него была энергия, он был бы в ужасе от слов, которые говорили пользователи, выводов, которые они делали, комментариев, которые, по их мнению, они имели право писать. Он определенно больше не будет всемирным красавцем. Я надеюсь, что он покинет BTS. Если бы они бросили его, у них, вероятно, был бы хороший шанс на возвращение. Черт возьми, мне будут сниться кошмары. Посмотрите на это. Отвратительно. Я просто рада, что это был не мой малыш Чимин. Карма — сука, правда? Вы проводите всю свою жизнь, хвастаясь тем, какой вы красивый, и в результате получаете порцию кислоты в лицо. Если хотите знать мое мнение — он сам навлек это на себя. Боже!!! Теперь Tэ-Тэ может стать официальным вижуалом!!! Пока, Джин! Не волнуйся, BTS будут еще более успешными без тебя, если ты не будешь маячить на заднем плане. Наконец-то. Мы избавились от орущего кота. Может быть, теперь мы начнем выигрывать Грэмми. Джин сам удивился смешку, вырвавшемуся из горла. Он не знал почему, но было забавно видеть, как они вот так группируются вместе, создают хэштеги, проклинают его имя, продвигают OT6. Они не хотели видеть его, а он не хотел оставаться. Все в выигрыше. Он бросил телефон обратно на стол, не обращая внимания на стук, который тот издал от столкновения с деревом, и ворчание Тэхена в ответ. Он просто откинулся на подушки, уставился в потолок и мечтал о смерти.

День 35-ый

В общежитии царил беспорядок. Стирка не запускалась уже неделю, посуда скапливалась в раковине, никто не чистил ковер более двух недель, и, когда Намджун смотрел на пыль, скапливающуюся на кухонном столе, то не мог избавиться от ощущения, что дом начинает отражать его обитателей. Они разваливались на части, были неряшливы, немыты и разлагались, а теперь и их жилище стало таким же. — Я никогда не понимал, как много он делал по дому, — пробормотал Намджун, чувствуя чье-то присутствие позади себя, но не заботясь о том, кто это. — Даже если он не был тем, кто убирал, то всегда следил за тем, чтобы мы выполняли свою часть. Он вздохнул, оглянулся через плечо и увидел Чимина, который стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, и выглядел так, будто спал не более двух часов за последние две недели. — У тебя все хорошо? — спросил его Намджун, получив в ответ пустой кивок. Большего он и не ожидал. Все они в эти дни реагировали на автопилоте. — Я попрошу Юнги-хена приготовить что-нибудь поесть. Джин и Юнги были единственными, кто умел готовить. Точнее, правильно готовить. И без Джина Юнги возвращался домой к каждому ужину, просто чтобы убедиться, что остальные съели полную тарелку. Большую часть ночи он проводил в больнице за исключением тех случаев, когда Хосоку удавалось уговорить его лечь в постель. Намджун понимал, что было бы несправедливо требовать от него большего, но какой у них был другой выход? — Нет, все в порядке, — промычал Чимин, проводя пальцами по сальным, выцветшим, светлым волосам и направляясь к шкафам, чтобы собрать припасы. — Я справлюсь сам. — Если ты уверен, — вздохнул Намджун в ответ, выходя из комнаты, чтобы рухнуть на кровать и смотреть в потолок, пока не придет его время заменить Хосока в больнице. Больше никто из них ничего не делал. Ждать, давиться едой, принимать душ, который был либо слишком коротким, либо слишком долгим, сидеть у постели Джина, пока тот притворялся спящим, чтобы ему не пришлось с ними разговаривать, идти домой, чтобы проглотить еще еды с рвотными позывами, а затем вернуться к ожиданию. В какой-то момент им придется сделать шаг, чтобы вырваться из этой колеи, но на данный момент они все были слишком оцепеневшими.

***

Чимин не хотел обжигать руку. Он поклялся, что нет. Он просто забыл надеть прихватки для духовки, прежде чем потянуться за кастрюлей, и в ту секунду, когда его нервы почувствовали жар, обжигающий пальцы, он выронил стальную ручку, вскрикнув от боли. Он потянулся к крану, шипя себе под нос и готовясь к усилению агонии, когда ледяная вода потечет по ошпаренному участку, но затем остановился. Вот что почувствовал Джин, когда кислота брызнула ему в лицо. Это та боль, которую перенес его хен, но в миллион раз хуже. И он все еще терпел ее. Каждый день, заступая на смену в больнице, Чимин наблюдал, как его брат пытается не плакать, пока врачи ковыряются в шелушащейся коже, чтобы удалить клетки, погибшие за ночь. Но вот Чимин был здесь, вздрагивая от маленького волдыря на указательном пальце. Он заслужил эту боль. Все они заслужили боль за то, что не были залиты аккумуляторной кислотой. И теперь он принимает ее. Он обхватил пальцами ручку кастрюли, чувствуя, как невидимое пламя лижет кожу, но не позволяя рефлексам взять верх над потребностью испытать боль. Ради Джин-хена он будет гореть. За то, что он не стал жертвой этого нападения, он будет гореть. За то, что не смог сделать ничего полезного, он будет гореть. — Какого хрена ты делаешь? Сила столкновения Юнги с его телом заставила Чимина пошатнуться и прильнуть к раковине. Ребра ударились о столешницу, а голову спасла от удара об угол шкафа железная хватка хена. У него не было сил сопротивляться ярости Юнги. Он просто позволил старшему подставить руку под кран; слезы, наконец, потекли, когда пузатые волдыри были нейтрализованы ледяной температурой. Юнги ругался себе под нос, уже крича Намджуну, чтобы он связался с частной больницей и сообщил им, что они приедут. Тэхен стоял позади Чимина, растирая ему плечи и всхлипывая над обожженными пальцами, Чонгук был где-то справа, задавая вопросы и требуя ответов. Но все, что Чимин мог слышать, были крики Сокджина на полу зала ожидания аэропорта, и все, о чем он мог думать, это то, что Юнги должен был просто оставить его гореть.