Ступая по воде

      Сполохи света, яркие вспышки дрожащих в воздухе светлячков, отражений с поверхности диско шара перемещались по столешнице барной стойки, по пальцам руки, опирающейся на столешницу, окунались в багряную жидкость бокала.       Блики тонули, едва касались дна, и тут же всплывали, выныривая из омута винного озера – беспокойные, сами себя не осознающие… Видимые только краешком взгляда, ускользающие при прямом рассмотрении.       Синеватый полумрак танцпола с пляшущими искрами лучей стробоскопа – идеальная обстановка для маскировки чувств – от других и от себя, – идеальные условия для погружения в транс.       Ганнибал тоже ушел в свои мысли, спускаясь все ниже и глубже в подземелья и лабиринты, как пытливый сыщик, любопытный и облизывающийся от предвкушения сокровища на дне загадочных катакомб. Темные глаза накрыла поволока, рука с поднесенным ко рту бокалом замерла в кататоническом положении галерейных мраморных скульптур… Он наблюдал. Он любовался.       Что происходит, когда уставший от бесконечной погони, расчетов, анализа мозг вдруг ловит синхронию с вечно противоречащей внутреннему миру реальностью? Когда агония замирает, отступает, а барабанная дробь сердцебиения из отчаянного грохота выравнивается в консонансный стереографичный ритм? Когда загнанный в ловушку зверь бессознательного расслабляется и убирает когти, царапает пол и ковер не от ярости, а робкого удовольствия единения с пространством вокруг?       Уилл будто бы стал частью зала, и в тот же момент зал схлопнулся до узкого светового пучка в голове, спокойного и непривычно понятного, осмысленного и собранного до последнего пазла. Словно картинка вдруг сложилась, рассыпавшись и собравшись, и он ощущает каждый атом, и каждый атом и есть он; словно он может коснуться пылинки, танцующей в пропитанном музыкой воздухе, а плавно качающийся танцпол помещается на ладони, ощущается во вдохе, плавном движении.       Вот он… порядок. Не враждебный, не раздражающе-отвлекающий, не врывающийся резкими импульсами в скорлупу сознания… а безопасный и созвучный, так что от единства с ним захватывает дух.       Где-то на задворках рационального Уилл понимал, что он пьян, что именно седативный эффект алкоголя убрал тревогу и лишние стимулы; что наверняка со стороны он смотрится как обкуренный, топчущийся на месте чудак.       Но даже от осознания природы удивительного покоя он лишь улыбнулся – и продолжал плыть в вязком ритме светомузыки, в зале, где он один на один с невообразимым вселенским оркестром.       Под очередную мелодическую фразу, заставившую все нутро петь слышную только ему песню, Уилл качнул головой, корпусом, даже взмахнул руками… Глаза были преимущественно закрыты – так еще ярче взмывает вверх и ниспадает вниз внутренний аккомпанемент, – и когда он ненароком размежил веки, воздух вырвался из легких от неожиданности.       Даже волосы на руках встали дыбом – как от легкого покалывающего мороза.       Физическая близость фигуры напротив – стоявшей практически вплотную – не ощутилась как вторжение. Изумление заставило Уилла приоткрыть рот, замереть в позе недоведенного до конца движения.       Ганнибал смотрел на него сверху вниз немигающим взглядом – на хаотичные волны завитков каштановых волос, в которых запутывались и играли блики диско шара, на осунувшееся уставшее лицо, чуть блестящее от пота, глаза-хамелеоны, то синие, то зеленые, то ореховые – в зависимости от освещения, – глаза, которые Уилл всегда отводит, избегая зрительного контакта…       Однако сейчас их взгляды встретились, и внутренности будто сжали крепкими тисками. Кровь стучала в ушах – редкими толчками, между которыми проходила вечность… Тонкие губы на лице напротив что-то произнесли, но Уилл не разобрал слов.       Он не переспросил – лишь моргал длинными ресницами, выплывая из омута, осознавая, что несмотря на отчаянное барахтанье, от медленно тонет и идет ко дну.       Ганнибал вновь что-то сказал, с той же неуловимой улыбкой, темные глаза смотрели в самую душу, как икс-лучи, касаясь каждого атома, каждой частицы, которую Уилл буквально минуту назад ощущал в состоянии покоя и порядка – выбивая из них электроны, провоцируя на взаимодействие.       Он облизнул вмиг пересохшие губы. Он не хотел, чтобы внезапно потревоженное созвучие, так неистово полюбившееся, ускользало от него!       Теплая, мягкая, но твердая рука легла на щеку, чуть приподнимая за подбородок. Ресницы задрожали, рот приоткрылся от невысказанного протеста или возгласа изумления, утонувшего в какофонии громкого зала.       Консонанс центра вселенной, сплетенного вокруг Уилла – с суженным сознанием и в диссоциации, – не рассыпался, не исчез, а взревел и заиграл с новой силой.       Волна дрожи прошлась по телу, из груди Уилла вырвался невольный полустон, полувздох. Он был прекрасен – как могут быть прекрасны причудливые цветы, задуманные природой со всей грандиозной извращенной фантазией, цветущие в определенном световом диапазоне и особых внешних температурах.       Цветок со сладким запахом, уловимым только зверем с чутким нюхом; цветок с едва различимой мелодией, призывным звоном для насекомых; зашкаливающий по частотам ум, непостижимый тем, кто не способен общаться на этих частотах.       Уилл все еще задерживал дыхание – сам не понимая почему, – и балансировал на тонком льду, ступая по воде, едва касаясь подошвами блестящей глади. Бег мыслей остановился – на человеке напротив, на лице, похожем на маску, на этих темных глазах и тонких губах.       Неловким движением Уилл снял очки, сжимая их в вспотевшей ладони, по-прежнему ощущая уверенное прикосновение на своей скуле. Внизу живота, подступая горячими волнами по груди к горлу и конечностям, разливалось тянущее тепло.       Уилл закрыл глаза.       «Если такова задумка, это моя задумка. Я не растворюсь – я всего лишь ступаю по воде…»       Дыхание, коснувшееся рта раньше поцелуя, обожгло, но крепкие руки, державшие теперь за голову, не дали пошевелиться. Уилл покачнулся – но сохранил равновесие, отдаваясь в объятия, под барабанную дробь собственного порядка в хаосе танцующей энтропии.       На мгновение он потерял себя в водовороте. Потерялся. Будто умер. Коснулся дна, под гром тишины и неслышные выстрелы, где на глубине есть чудовища, которых никогда не касался солнечный свет…       Впервые он решил добровольно обмануться, хотя и знает все приемы. Он ответил на поцелуй – размыкая сжавшиеся, вероятно, от испуга челюсти, – разрешая противоречие, позволяя парадоксу улечься взвесью в толще воды.       Они еще долго стояли в центре танцпола, ни на что вокруг не обращая внимания.