Крылья и кинжал

Огрон знал, что пленить озлобленную, отчаявшуюся фею едва ли проще, чем добыть драгоценный рог козлоногого зверя, что живёт в пустынях, или допытаться слёз морской девы, бессердечной и не знающей горя ― и всё же последняя земная фея, хитрейшая из всех волшебных тварей, довела его до безумия. Выбралась из кокона, пробуждённая неясным зовом, расправила мягкие, сморщенные крылья ― и тотчас стала нерешимой проблемой. Поморщившись, Огрон коснулся руки, и болезненные, воспалённые следы, оставшиеся от её укусов, ― как всё-таки остры у фей зубы! ― затянулись. Хотелось просто свернуть ей шею. Но зачем? Сейчас Рокси стояла перед ним на коленях ― дерзкая и вёрткая, так не похожая на свою мать. Что же, в этом нет беды, ведь и ржавый гараж в промзоне вовсе не походил на переливисто-опаловые чертоги Тир Нан Ога. Он помнил, как быстро, без штурма была взята крепость. Ров обмелел; невидимые врата, подвластные тем, кто владеет ключом, отворились сами собой ― и феи, слабые и истощённые, не смогли противиться им. Даже сила матриархов ― опасных, смелых ратниц ― иссякла, и заклятия их не находили цели. От крика и плача содрогнулись стены ― и охота достигла апогея. Кто-то лишал фей крыльев одним рывком ― так вырывают сорные травы, чьи корни ушли вглубь земли; кто-то, обернувшись зольной борзой, сминал, рвал крылья пастью ― до влажно-алых язв: да так, что кое-где виднелась кость. Кто-то, не любя мучить живых, предпочёл обескрыливать мёртвых. Огрону не было дела до их забав, хотя короткого кивка хватило бы, чтоб прервать бойню. Он шёл по полу, кроваво-склизкому, усеянному обломками слюды, и упивался тем, как от звука его шагов мятежная королева фей вздрагивала, сжимая жезл, и предчувствовала бесчестье ― о, Огрон уже был готов к мольбам женщины, не привыкшей умолять!.. Но всё случилось не так. Моргана — бледная, величественная королева с крыльями прозрачными и непрочными, как паучий шёлк — опустила голову и сняла с себя серебряный венец. Огрон поклонился и, не скрывая усмешки, подал ей руку, но Моргана отвернулась: «Прочь», ― едва слышно прошипела она. Она не пала на ступени, судорожно впиваясь пальцами в мрамор, но встала рядом с ним ― торжественно и прямо. Стиснув зубы, ― ни единого стона! — королева не взглянула на железный кинжал, что обжёг её, как если бы только-только был вынут из горна, и на грубо вырезанные, порозовевшие от крови останки крыльев ― но предсмертно, презрительно-колко посмотрела ему в глаза. Огрон промолчал — её гордая ненависть была ему понятна. Те немногие феи, что остались живы, толпились у трона ― ожесточённо припадая к нему, словно искали исцеления. Ни одной завалящей чары, способной облегчить боль, навести они не могли. Королева Моргана, сгорбившись, спрятала лицо в ладонях ― и тончайшие её одежды, сотканные из майской листвы, пропитались багрово-алым. Но, горюя по подданным, она улыбалась ― веруя, что сберегла от людского железа чьи-то нежные, ещё не раскрывшиеся крылья. Вот только Моргана не знала, как бессмысленна была её жертва. Теперь маги, окончив охоту, разглядывали её дочь: хищно, будто разделывая печальную лань, под шкурой которой — человечья плоть да убранные жемчугом косы. Огрон склонился над ней и прошептал медленно, смакуя слова: — Твоя мать, прекрасная королева, обольщающая смертных — не к твоему ли отцу явилась она, выйдя из чащи со свитой белых, как пена, золоторогих оленей? — и та отдала мне крылья. О, они были чудесны! ― лучше всякого витража... Но, к несчастью, так же хрупки. И добавил ласково, почти сочувственно: ― Не бойся, Роксана, это не больно — не больнее, чем вытащить нож из раны. ― Пошёл ты, ― огрызнулась Рокси, пытаясь ослабить путы, что стягивали запястья. Огрон рассмеялся ― и смех его был до страшного режущим, мертвенным. ― Не думай только, что феи спасут тебя. Здесь шесть красавиц я убил ― и быть тебе седьмой. Рокси похолодела и сжалась, но не подала вида: она не желала развлекать их своими слезами, пусть в горле, удушая, и застыл плач. И тогда, мельком оглядев её, Огрон узнал в лице, вмиг ставшем замкнутым и отстранённым, надменные черты королевы фей ― той, что не боялась его, и чьё презрение было хлёстким и яростным, как пощёчина. Стерпеть унижение от неё он уже не мог. Кинжал, ничуть не потемневший от времени, лёг в его ладонь: как славно наточен! ― Огрон чуть задел его острие, и струйка крови зазмеилась меж пальцев. Он погладил Рокси по щеке: небрежно, в опрометчивой близости рта ― и она замерла, невольно слизнув терпкую соль. — Прелестные крылья, — притворно вздохнул Огрон, тронув место, где из кожи пробивались хрустальные их ростки.  — Достойны юной принцессы. Вот этот кинжал — да, железный, вы ведь не терпите железа? — избавит тебя от них. Он мягко коснулся её спины: нежного позвонка, выдающего склонённую голову, тонкокостного хребта и выпирающих лопаток… Рокси вздрагивала от каждого лёгкого, обманчивого касания, предчувствуя боль, и не понимала, зачем он мучает её. И малодушно завидовала феям, попавшим в другие руки. Она не видела, как потускнели её крылья ― тёмные пятна, точно синяки, проступали там, где стесалась шершавость пыльцы ― но слышала, как звонко, льдисто надломилось правое крыло. За ним ― левое. Срезанные под корень, они не кровоточили ― и боль эта была слабой и тупой. Но когда он поддел кожу, вросшую в основание ― ещё не взрезав даже хлипких креплений ― обрубки крыльев, прежде такие невесомые, налились свинцом ― и Рокси зашипела, скорчившись на полу. — Бедная фея, — Огрон выдернул из раны перламутровый осколок. И другой, и третий ― казалось, что раскрытая её плоть посыпана толчёным стеклом, и его издевательски-неспешно извлекали по крупице. ― Не плачь, всё заживет... Если только будет чему заживать. Он ждал, довольный шуткой, что маги посмеются с ним вместе, но тем долгая расправа уже наскучила. ― Ты охотник, а не палач, ― тихо сказал Анаган и брезгливо отвернулся. ― Заканчивай с ней. Рокси обречённо сомкнула веки ― ни звука, ни крика, что бы с ней ни сделали! ― но, когда был вынут последний осколок, проросший донельзя больно и глубоко, её не добили одним ударом ― нет. Голой кожей она ощутила горячее, прерывистое дыхание — и холодный, короткий поцелуй в междукрылие. Истерзанная спина горела, страшно затекли беспомощные руки, и всё же этот поцелуй был острее и безжалостнее, чем всякая боль. Будто тонкое лезвие кинжала вонзилось под рёбра и неторопливо, со вкусом проворачивалось в ране ― и рождало бесстыдную дрожь. И Рокси вскрикнула ― хотя поклялась матерью, поклялась всеми, чья кровь окропила плиты Тир Нан Ога, что будет нема, ― но сил у неё больше не было. Она и помыслить не могла, что крылья её, диковинные и многоцветные, отрастут, не пройдёт и века, что забудется горечь, поселившаяся в груди, ― и её трясло от стыда и злобы. Огрон отпрянул, отерев рот ладонью. И улыбнулся так, как не улыбался уже давно. Затаив дыхание, он слушал, как плачет фея, растеряв проклятую свою гордость. ― Мне жаль прощаться с тобой, ― Огрон сжал в кулаке Чёрный круг и как-то странно, задумчиво покосился на неё. ― Вы, феи, умеете очаровывать... Покуда не заточены в башне. Он развернул её к себе, надеясь насладиться взглядом заплаканным и затравленным, но глазами дочери ― ненавидяще, гневно ― на него смотрела Моргана, что не колеблясь вырвала бы его сердце, когда бы им пришлось встретиться вновь. И на миг, на один лишь миг ему почудилось, что внутри ― так далеко, что и не выцарапать ― заворочался липкий, обезоруживающий страх. Поскольку Огрон слишком хорошо знал ― так же хорошо, как тёмное своё ремесло и девяносто девять заклинаний, подчиняющих демонов и духов, ― что феям справедливый суд неведом. Как и быстрая, милостивая казнь.