Переезд

Иззи заклеивает последнюю коробку с аккуратной надписью «гостиная» на самодельной этикетке, прилепленной к крышке, и осматривает опустевшую комнату, теперь неуютно просторную, но всё ещё безопасно знакомую. Он позволяет себе смириться с волнением, нарастающим в его груди сильными волнами, заставляющим его нервничать и немного сходить с ума. Он никогда не привязывался к местам, не искал в вещах особого символизма (кроме кольца на цепочке под воротником его мягкой рубашки, но это — другое), поэтому смена жилья не должна была стать грандиозным событием. И всё же он не спал целую ночь и выпил три кружки слабого кофе, больше слушая, чем смотря нелепые телешоу, чтобы успокоить робость, вызванную давлением особенных перемен. Он наконец-то переезжает. В глубине квартиры Эдвард вполголоса ругается с занавесками, не желающими сниматься с карниза. В них нет совсем ничего необычного, они немного поблёкли за долгие годы от стирального порошка и тёплой воды, и можно было бы оставить их здесь, но Иззи спросил, найдётся ли для них место в его новом доме, и ответ был утвердительным, как и всегда. Мама подарила их ему на какой-то из праздников, в которые принято вспоминать о семье, когда приехала на неделю в эту первую квартиру, которую он смог позволить себе сам. Это было хорошее время бурной и суетливой молодости, полной амбициозных надежд, ещё не омрачённых взрослением, учащим обозначать границы и быть с собой откровенным. Здесь, в этой самой гостиной, среди вещей старого домовладельца, которых всё ещё было больше, чем его собственных, Иззи чувствовал себя защищённым этой маленькой крепостью (уже оплаченной им на полгода вперёд и поэтому самой безопасной из всех других мест, из которых его могли бы просить уйти), признаваясь матери в том, о чём им давно следовало поговорить. Он ожидал худшего — всегда ожидал худшего от неё, сдержанной, строгой и властной, — но она сохранила невозмутимость, задумчиво кивая в ответ на его слова, обещая «подвергнуть подробному изучению этот аспект», чтобы уметь поддержать его, если он пообещает ей быть осторожным и относиться к выбору спутников с внимательной разборчивостью. Иззи не мог надеяться на большее. Это были важные обещания, данные ими обоими. Это был последний мамин подарок. Эдвард издаёт победный возглас, насмехаясь над сдавшимся куском ткани, и Иззи ценит его помощь, даже зная, что справился бы намного быстрее один. Они перевозили вещи частями в течение недели, делая вид, что ничего не происходит, и это была хорошая возможность привыкнуть к изменениям, но Иззи сложно давалась потеря контроля над постоянством. Из них двоих Эдвард всегда был тем, кто нарочно провоцирует перемены, чтобы развлечься, разнообразить обыденность, найти вдохновение. Последние двадцать лет он менял адрес за адресом со скоростью, недостаточной для развития привязанности к окружению и знакомому пространству, которое можно было бы счесть убежищем, если не домом. Он ночевал в чужих квартирах чаще, чем это было прилично, заимствовал без возврата чужую одежду после утреннего душа, чтобы не заходить к себе перед работой, и в какой-то момент Иззи решил, что это далеко от безответственной небрежности. Иногда Эдвард неделями не разбирал небольшой чемодан и спортивную сумку, в которые умещались все его вещи, в любую минуту готовый уйти. Как будто было что-то тревожное для него в том, чтобы где-то обосноваться, остановиться, прервать свой бесконечный побег от чего-то, о чём Иззи не позволено было знать. Бытовые обязанности его подавляли, и Эдвард забывал о том, как заботиться о себе, когда оставался один. Его гиперактивность сменялась периодами полного упадка, и в зависимости от причин оба этих состояния толкали его к переезду. Иззи жил в одной квартире с тех пор, как вернулся в Лондон после учёбы — так много лет назад, что он боится подсчитывать точно. На фоне безрассудных метаний Эдварда это казалось попросту скучным, но Иззи искал и не находил поводов съехать, даже заработав достаточно для квартиры побольше в районе получше. Ему очень нравилось это место. Две комнаты, кухня и маленький балкон, выходящий на тихую сторону улицы, почти не нуждались в ремонте, но часть мебели заменилась с годами на что-то такое же удобное и непримечательно бледное, как и вся обстановка, не слишком стремящаяся сложиться в нечто под названием «интерьер». Здесь никогда не было шумно, может быть, только по воскресеньям — из-за соседей-подростков сверху, собачницы снизу и пожилой супружеской пары напротив, начинающей спорить до того, как каждый из них вспоминал о включении слухового аппарата. Глядя на них, Иззи немного завидовал, уклончиво избегая вопросов о личной жизни, пока весь интерес к этому не был немедленно ликвидирован одним единственным вечером, в который Эдвард ненамеренно познакомился со всем домом, попробовав влезть в каждое окно, кроме нужного, не очень грациозно путешествуя по пожарной лестнице. Он чуть не разрушил (или разнообразил) молодой брак на шестом этаже, успешно флиртуя с обеими сторонами, и едва не устроил драку на четвёртом, разбив несколько цветочных горшков и напугав кота. Как он оказался там раньше, чем попал на искомый второй этаж, Иззи так и не узнал, целый час уговаривая соседей не вызывать полицию. В легенду о знакомом, который остановился на ночь проездом и по ошибке захлопнул дверь с ключами в квартире, разумеется никто не поверил. К тому времени они с Эдвардом не общались уже почти год. Неприятно, но закономерно. Иззи смог притвориться, что убедил себя в том, что так будет лучше. Он не имел заблуждений на свой счёт, осознавая недолговечность внимания Эдварда на каждом этапе их… что бы это ни было. Иззи не ожидал встретить его снова, не так. Он рассчитывал на случайную встречу в таком далёком будущем, что Эдвард с трудом сможет вспомнить его имя, но это больше не причинит ему боль. Он будет очень успешным, и, может быть, очень седым, и таким счастливым, таким равнодушным к человеку перед ним, таким здоровым без него, преодолевшим ту незрелую, ослепляющую симпатию, которой никто из них никогда не желал. И поэтому появление Эдварда стало насмешкой, такой жестокой и бесцеремонной насмешкой над каждым днём этого бесконечного года, в который Иззи опрометчиво верил, что сможет двигаться дальше, над каждым отдёргиванием рук от телефона за мгновение до первого гудка и подавленным желанием оглянуться на мерещащийся знакомый голос в толпе. Это всё ничего не стоило, на самом деле не имело значения, совсем от него не зависело — у него не было ни единого шанса. Потому что Эдвард искал его сам и нашёл, потому что Иззи не мог дышать полной грудью от гнева и чего-то ещё, что набирало пьянящую силу, когда он вталкивал Эда в квартиру, так привычно взрываясь от его выходок, словно они расстались вчера, словно Иззи не лез на стены все эти дни вместо того, чтобы позвонить или обернуться. Эдвард не имел совести изобразить раскаяние и выглядеть виноватым, улыбаясь ему снизу вверх с дивана в гостиной. Его очередная идея — безумный импульс вместо реального плана, — не представлялась осуществимой, звуча в его энергичной и быстрой речи как сумасшествие. Предлагая задуматься о собственной адвокатской фирме, он надеялся на фантомные перспективы, слабо разбираясь в бюрократической стороне вопроса, не проработав по профессии и трёх месяцев после колледжа. Иззи, отдавший последние два года жизни частной адвокатской конторе и бесплатной юридической помощи, остался стоять перед ним, нервозно постукивая ногой, раздражённый тем, как мало времени требовалось Эдварду, чтобы обмануть его взрослый скептицизм, на который он всегда полагался. Эд обладал почти сверхъестественной интуицией и был настолько известен покровительством вызывающей удачи, что при любых обстоятельствах Иззи готов был слушать обо всех его чрезмерных, невзвешенных и поспешных решениях, прекрасно зная — они могут сработать. Взгляд Эдварда потеплел, когда он закончил говорить и тихо выдохнул с лёгким смешком. Он знал, что Иззи воспринял его всерьёз, по тому, как тот нахмурился, что-то подсчитывая про себя, оттянув ворот старого свитера, свободно сидящего на его крепкой фигуре. Эдвард успел заметить гвоздик, которого раньше не было, в его левом ухе и новую татуировку на запястье, почти прикрытую рукавом, до того, как Иззи поймал на себе этот мягкий изучающий взгляд и настороженно отступил. Он растерянно дёрнул плечом, отвернувшись, и принялся расхаживать по комнате, продолжая обдумывать его слова. На самом деле Иззи был зол. Он был голоден, потому что ему не хватило денег на обед, он устал на работе, от которой не думал отказываться ещё тем утром, он был запутан, предчувствуя неминуемый нервный срыв, и был счастлив, совсем чуть-чуть, на одно мгновение по-настоящему счастлив той редкой породой счастья, сопутствующей только близости с тем, кто, не прилагая особых усилий, мог перевернуть его жизнь. И поэтому, в конце концов, Иззи был очень зол. Эдвард снова вторгался в его удобную, едва успокоившуюся рутину спустя столько месяцев безразличия, ожидая, что он откажется от всего, чтобы присоединиться к нему, и был унизительно прав. Иззи чувствовал, что нуждался в хорошем скандале. Он испытывал желание повысить голос и защитить себя, сказать, что у него есть право быть обиженным, заставить Эдварда с этим считаться. Он заслужил хотя бы один звонок за всё это время, хотя бы один вопрос о том, как, чёрт возьми, у него дела, потому что помимо прочего они были друзьями несколько лет, и это было важным для него. Не для Эдварда, очевидно. Он вспомнил о нём только тогда, когда ему понадобилась помощь. Что ж, это определённо было новой поощрительной звёздочкой на холодильник Иззи — «самый полезный из его бывших». Впечатляющее достижение, если учесть количество конкурентов. Он боролся с невыносимым соблазном сбежать из собственной квартиры от сложных разговоров, к которым он не был готов, не в тот вечер. Возможно, что-то из всего этого оказалось произнесённым вслух, потому что на очередном нервическом круге шагов по периметру комнаты Иззи почти споткнулся от неожиданности, когда Эд поймал его за руку, чтобы остановить. — Эй, у тебя есть время подумать об этом, но я никуда не денусь, если ответ будет «нет», — Эдвард ненастойчиво потянул его к себе ближе, и Иззи сделал маленький шаг вперёд, неотрывно смотря на ловкие пальцы, бережно сжавшие его ладонь. Они никогда не держались за руки. — Я не уйду. Мне не нравится не знать, что с тобой происходит. И я правда скучаю по тебе, приятель. Давай займёмся этими нормальными вещами типа встреч в баре после работы, как делают обычные люди, чтобы делиться всяким личным дерьмом, что думаешь? — Иззи казался опустошённым, не пытаясь ответить, и Эд негромко вздохнул, прежде чем попробовать снова. — Или всё, что ты захочешь. Я знаю, что я заноза в твоей заднице, и последний год был прекрасен, потому что тебе не нужно было следить за мной, как за грёбаным домашним питомцем, но мы сделаем это лучше, хорошо? Я имею в виду — я сделаю. Если ты не против. К чёрту работу, ладно? Давай просто… вернёмся к тому, что было? Мне жаль, что я так долго искал повод, чтобы снова стать твоей проблемой, но я не был уверен, что ты захочешь меня видеть, — Эдвард разбито улыбнулся, ощутив дрожь в чужой руке, жалея, что не пришёл сюда раньше. — Ты нужен мне, Из. Ты мне очень нужен. Иззи Хэндс никогда бы не выбрал Эдварда Тича, руководствуясь «внимательной разборчивостью», обещанной его матери, но меньше всего это походило на выбор и совсем ничтожно — на что-то ему подконтрольное. Это было завоевание, сокрушительное и блестящее. Эдвард сделал это с ним и даже ничего не заметил, этот невозможный человек. В том болезненно ярком, отравленном прошлом Иззи не мог надеяться стать чьим-то выбором. Стены этой квартиры запомнили их такими — ослабевшими друг перед другом, особенно близкими, ищущими утешения в дружеской связи и жестах доверия. Они были молоды и привыкли заботиться друг о друге в той грубой манере, создающей иллюзию отстранённости и раздражения, маскирующих беспокойство и нежность. Собираясь провести ночь в клубе, Эдвард звал Иззи с собой даже после десятков отказов, всегда ожидаемых и неизменных. Он не настаивал и не спрашивал дважды, ему было известно, как Иззи не любит шум и толпу, как быстро в течение вечера его настигнет мигрень, с какой неприязнью он воспримет всех новых знакомых, ведущих себя откровенно. Но Эд продолжал предлагать, не обижаясь на закатывание глаз и ворчание, потому что знал Иззи достаточно для того, чтобы быть в курсе не озвученных вещей, провоцирующих приступы его тревоги. Они не говорили об этом открыто, но после нескольких эпизодов, обнаживших неприятные проблемы, Иззи хранил копии рецептов на все препараты, выписанные Эдварду, и следил за тем, чтобы он принимал их вовремя, терпеливо выдерживая его рассеянность, забывчивость или подавленность. Эд хотел отнестись к нему с ответным вниманием, выражая благодарную признательность, стараясь не дать Иззи повода думать, что его вычёркивают из уравнения, оставляют за бортом, как будто он необязателен, как будто Эдвард не желает видеть его там, рядом с собой, делить одну бутылку на двоих и смеяться между пьяными поцелуями, которые никто из них не вспомнит наутро, не вслух. В такие ночи Иззи почти не спал, прислушиваясь в темноте к звукам, похожим на вибрацию телефона или щелчок дверного замка. Он сделал для Эдварда ключ от своей квартиры, когда стало ясно, что они друг с другом застряли, и довольно точно в короткие сроки определил все исходы таких вечеров для них обоих. Эд мог позвонить в середине ночи с просьбой забрать его откуда угодно, и Иззи не был уверен, что будет способен ответить «нет» хоть однажды. Эд мог вернуться в квартиру Иззи ближе к утру, воспользовавшись своим ключом, очаровательно и безуспешно пытаясь быть тихим, и отключиться на диване в гостиной, запутавшись в штанах и бормоча во сне. Тогда Иззи поднимался с постели, чтобы перевернуть его на бок, оставить стакан воды и обезболивающее на столике рядом, и осторожно расчёсывать пальцами его длинные волосы, чернеющие без намёка на седину, пока он не перестанет хмуриться, расслабив напряжённые плечи. Когда-то Эдвард с наигранной беспечностью признался, что плохо спит в одиночестве, не любит возвращаться в пустую квартиру после шумного клуба и проводить наедине с собой весь следующий день, будучи больным и перегруженным. Иззи сунул ему в руки ключ от своей квартиры на той же неделе и не очень поверил в обещание не пренебрегать его гостеприимством. С таким же успехом они могли просто съехаться и жить вместе как соседи с привилегией на секс, а не партнёры, — и каждый из них солгал бы, сказав, что не думал об этом, — но это была запретная тема, которой им следовало избегать. И ещё там был третий исход, самый частый, по-настоящему ненавистный для Иззи, в отличие от ночей, посвящённых заботе об Эдварде, который нуждался в такие периоды в нём одном, из всех людей. Эд мог не объявиться до следующего дня, — телефон не звонил всю ночь, и не щёлкал дверной замок, — но Иззи не спал, свыкаясь с единственным верным выводом: Эдвард нашёл того, с кем был не против провести ночь. Это всегда становилось напоминанием, возвращающим его на землю — у них ничего не вышло. Они больше не принадлежали друг другу, и Эдвард с лёгкостью двигался дальше, не задерживаясь ни с кем и нигде, провоцируя перемены вместо того, чтобы их опасаться, оставив Иззи привязанным чувством к одному человеку и одному месту на половину жизни, бросив его стареющим и одиноким далеко позади. Тяжесть лет, которые не были к ним благосклонны, давит Иззи на грудь, и он отрешённо оглядывается вокруг, реагируя на звук из-за спины. Почти осязаемые воспоминания разрушаются шорохом картона и глухим голосом, зовущим его по имени, почему-то шёпотом. Тёплые сильные руки обхватывают его поперёк живота аккуратно и медленно, чтобы не напугать. Иззи дышит запахом знакомого одеколона, откинув голову на чужое плечо и прикрыв глаза, сосредоточившись на покалывающих прикосновениях к коже, на коротких поцелуях в затылок, повторяя себе, что всё происходит на самом деле, что его не должен так выводить из себя переезд, который совсем незначителен. — Я в порядке, — если его голос звучит несколько сдавленно, на это никто не указывает. — Конечно, — Эдвард теснее прижимается к его спине, но ослабляет давление на его живот, чувствительный во время волнения, и втирает большим пальцем маленькие круги в участок над пряжкой его ремня. — Это я тут расклеиваюсь из-за ностальгии и всего такого, поэтому постой со мной чуть-чуть, пожалуйста. Иззи фыркает и не сдерживает улыбку, которая кажется ему неуверенной и уязвимой, но он слишком устал, чтобы её стыдиться. Он ощущает, но не слышит низкий смех Эдварда, гудящий в его груди. — Всё, что тебе нужно. Эд мажет губами по его виску, и Иззи наклоняет голову ближе, упираясь лбом в его подбородок. — Слушай, я знаю, что такие вещи для тебя — это грёбаный кошмар, но мы справимся, ладно? Сегодня трудный день, и это большой шаг, но это хороший шаг, да? Стид сказал, что я должен быть внимательным парнем и напомнить тебе, что мы всегда можем притормозить, если это станет, ну, слишком для тебя, что это не упражнение на доверие, в котором тебе нужно жертвовать всем, что есть, и бояться, что ты всё потеряешь, если вдруг станет трудно или кто-то из нас облажается и подведёт тебя, и это всё верно, конечно, он прав, но… Чёрт, Из, у меня просто такое чувство… Да, я даю тебе пожизненное право называть меня сентиментальным ублюдком после этого, но у меня такое чувство, как будто я понятия не имел, кто я, чёрт возьми, такой, всю свою жизнь и просто ждал этого момента годы, и годы, и годы, сомневаясь, наступит ли он, могу ли я… Заслуживаю ли я чего-то хорошего. И теперь, когда я уверен, что я наконец-то там, где должен быть, я просто… Эдвард замолкает, запнувшись, и Иззи мягко сжимает его предплечье и даёт ему время прийти в себя, оставаясь неподвижным пару минут. Они редко говорят об этом, — о том, что привело их сюда, — и это по-прежнему напряжённо и сложно для них обоих. Обычно ответственность за вспышки эмоциональности в их отношениях ложится на плечи Стида, но в этот раз, в этой квартире, это только между ними. Иззи разворачивается в руках Эдварда, стараясь не оттолкнуть его, и дёргает уголком губ в понимающей полуулыбке, подняв ладонь к его щеке, но не решаясь коснуться. Это всё ещё ново, и он постепенно исследует границы между ними, которые стали намного шире и вместе с тем незнакомее. Глаза Эдварда влажно блестят даже в неярком утреннем свете, возрастные морщины очерчены тусклыми тенями на его лице, и он выглядит хрупким и любящим, накрывая его руку своей и целуя его открытую ладонь. Иззи чувствует, как болит его сердце, и он близок к тому, чтобы развалиться на части. — Я просто знаю, что мы будем в порядке. Я знаю. И это делает со мной что-то… вот тут, — Эдвард невесомо стучит двумя пальцами по его груди, и Иззи дрожит. — Это делает меня счастливым. Посреди всего этого есть только мгновение, разделённое ими, когда вся их жизнь разворачивается вокруг, как кадры старого кино и пожелтевшие фотоснимки, и они цепляются друг за друга, переживая острую печаль и исцеляющую нежность. — Ради всего святого, Эдвард Тич, только не говори, что фантазировал обо мне в своём мелодраматичном хэппи-энде, — Иззи хрипло смеётся через слезливый спазм в горле. — Надеюсь, ты не собираешься признаться, что обводил моё имя сердцем и блёстками в своём дневнике последние тридцать лет? — Виновен, — Эдвард улыбается, наклоняясь, чтобы столкнуться с ним лбом и поймать его губы своими, обняв его за шею. — Боже, я люблю эту квартиру, ты знаешь, но я так рад, что мне больше не придётся тратить сорок минут на дорогу сюда каждый раз, когда я захочу поцеловать тебя. — Что, мои поцелуи не стоят сорока минут дороги? — Иззи дразнит его, откинувшись назад, и Эдвард хмурится в наигранной обиде. — Это нечестно, я добирался до них столько лет, прояви ко мне снисхождение! Следующие полчаса они проводят наедине, собрав коробки с вещами в прихожей. Эдвард ложится на диван, устроив голову у Иззи на коленях, и вспоминает моменты, произошедшие с ними здесь, путаясь в хронологии и превращая каждое событие в историю с жанром экшен. Иззи задумчиво смотрит на него сверху вниз, пропуская его волосы сквозь пальцы, и согласно кивает на каждое «а помнишь», почти не слушая. Они отвлекаются друг от друга, когда их телефоны одновременно оповещают о сообщении, что может значить только одно. — Стид здесь! — Эдвард вскакивает на ноги и помогает Иззи подняться, замечая, как поспешно он оглядывает комнату, словно должен попрощаться с ней прямо сейчас. — Эй, давай просто встретим его и приведём сюда, нам некуда торопиться. Когда они выходят из дома, Стид ждёт их у машины, распространяя позитивную энергию, как заразную болезнь, одним своим восторженным видом, но это не первое, на что они обращают внимание. — Дядя Иззи! Альма и Луис оказываются рядом с ними через секунду, и Эдвард выглядит таким же удивлённым, как и он, когда Иззи поворачивается к нему. — Что вы здесь делаете? Луис немного смущённо сжимает край своего свитера и переглядывается с сестрой, прежде чем объяснить. — Мы знаем, что переезд — это невесело. Папе было очень грустно, когда он переезжал от нас. Я не хочу, чтобы ты тоже грустил. Эдвард тихо усмехается за его спиной, когда Иззи прочищает горло, чтобы избавиться от дрожи в голосе. — Спасибо, малыш, я ценю это. Альма переступает с ноги на ногу, подталкивая брата плечом. — Мы надеемся, что теперь будем видеться с тобой чаще. Иззи игнорирует желание вытереть глаза, потому что день слишком пасмурный, чтобы можно было притвориться ослеплённым, но недостаточно, чтобы оправдаться внезапным дождём, и это глупо по его мнению — так растрогаться, но у него была тяжёлая неделя, и он может себе это простить. — Конечно, милая. Так и будет. Эдвард оживляется рядом с ним, вдруг загораясь одной из безответственных идей, которым потакают только дети, обожающие его непосредственность. — Кто первый до квартиры — получит последнее мороженое, оставшееся у нас дома! — Пап, твоё колено! — Альма неодобрительно качает головой, когда Эдвард скрывается в коридоре первого этажа и Луис со смехом бросается следом. Девочка разводит руками с терпеливой улыбкой, как бы извиняющейся за всеобщую несерьёзность, и кажется очень взрослой в свои двенадцать. — Не переживай, я присмотрю за ними. Иззи ухмыляется её попытке строго нахмуриться, не имеющей ничего общего с быстрой походкой, а потом и лёгким бегом самой большой любительницы мороженого из всех, кого он знает. Передающееся ему веселье ощущается умиротворением и теплом, заставляя его испытывать сонливость. Иззи окидывает взглядом улицу, чтобы заметить Мэри, машущую ему рукой от своей машины. — Ты не должна быть в Венеции? — он подходит к ней ближе, неуверенный в том, почему она здесь. — Со своими картинами? — Даг прекрасно справляется с выставкой, — Мэри отмахивается с такой небрежностью, как будто эти работы не были её главным проектом целого года. — И у меня был повод вернуться на пару дней раньше. Она слегка наклоняется вперёд, и Иззи почти теряется от её заботы, издав ошеломлённый смешок. Он звонил ей ночью неделю назад в том неприятном оцепенении, которое не различает времени суток, и один её сонный вопрос о том, как он, подбодрил его поделиться паническим «вдруг ничего не получится». Она обещала быть рядом и не жалеть для него хорошего вина, помогая решить любую проблему. У Иззи никогда не было подруг, и он не мог представить, что бывшая жена его любовника станет первой и единственной из них, пока это на самом деле не произошло. «Не бойся быть любимым», — так она тогда сказала, и он ценил её мнение достаточно высоко, чтобы по-настоящему это обдумать. По этой причине Иззи чувствует рассеянное спокойствие, когда Мэри обнимает его за шею, чтобы тихо пробормотать: — Я горжусь тобой. Он обнимает её в ответ, благодарный и совершенно разбитый, и его глубокий страх остаться чужим в этой семье отступает хотя бы на время. Когда Иззи прижимается своим плечом к плечу Стида, повернувшись к дому спиной, он мечтает только о возмутительно мягкой кровати и удобном весе, знакомо давящем на него с двух сторон. Он медленно толкает Стида бедром, стоя к нему боком и скрестив руки на груди. — Ты должен был просто забрать коробки, а не притащить сюда всю свою семью. Это звучит расслабленно и беззлобно, поэтому Стид широко улыбается, осторожно толкая его в ответ. — Я сказал им, что это важный день для тебя. Они всё решили без моего участия, — он почти не касается его выше пояса, только немного задевает его локтем, когда жестикулирует. Иззи испытывает отвратительную нежность к этому смешному очаровательному человеку, позволившему ему установить границы выражения привязанности на публике с ним или Эдвардом. — Послушай, если у тебя всё ещё есть сомнения и тебе нужно больше времени… Мы можем не торопиться. Это нормально. То есть, я, конечно, очень этого хочу, но, если ты не хочешь, я понимаю. Иззи вздыхает, приходя к выводу, что это, наверное, слишком много понимания для одного утра. Они предлагали ему переехать несколько месяцев, но он довольствовался редкими ночёвками в квартире Стида (и Эдварда, с некоторых пор), напряжённо ожидая, когда эти отношения закончатся по крайней мере для него. Это продолжалось так долго, что, когда он наконец решился, его привела в ужас перспектива вторгаться в их устоявшуюся совместную жизнь. Он мог всё разрушить, и ему некуда было бы вернуться, а они продолжили бы жить вместе без него и были бы счастливы, забыв об этом неудачном эксперименте. Но Стид не оставлял его в покое, ежедневно изобретая сотню альтернативных вариантов для того, чтобы быть ближе. «Мы могли бы переехать к тебе, если тебе так будет комфортнее», — они были на полпути к кровати в его огромной дорогой квартире, когда он преподнёс это с таким энтузиазмом, как будто сделал бы это через пару часов, если бы Иззи сказал «да», и отказался бы от всей дизайнерской роскоши ради крохотных бледных комнат, в которых одному Иззи иногда было тесно. Нелепый, раздражающий, очаровательный человек. Возможно, Иззи сорвал несколько пуговиц с его рубашки в ту ночь, но ни одной жалобы не поступило. Возможно, он был уверен в скором переезде через полчаса после этого. — Я не делаю того, чего не хочу делать, Стид. Не спрашивай меня больше об этом. — Хорошо, — он сцепляет пальцы в замок, глядя на него сверху вниз, и его голос обретает неожиданную твёрдость. — Но я считаю, что обязан сказать кое-что. Тебе не нужна запасная квартира как план отступления, Иззи. Никому из нас не придётся никуда уходить, потому что, если что-то пойдёт не так, мы разберёмся с этим как команда. Ты знаешь, у тебя будет своя комната, если тебе потребуется пространство. И мы жили вместе в качестве теста весь прошлый месяц, и это работало хорошо, да? Ты часть этих отношений, Иззи. И я очень рад, что мы наконец переходим на этот этап вместе с тобой. Иззи придвигается к нему ещё немного и молча оглядывается на дом, в который никогда не вернётся. Он был здесь самим собой. И был разочарован, и зол, и счастлив в лучшие дни. И никогда не был так сильно любим. Он видит невысокого юношу, пересёкшего улицу, чтобы исчезнуть за дверью. Он видит себя, заходящего в эту же дверь вечность назад, чтобы начать весь этот путь, заканчивающийся здесь и дающий начало другому. Иззи поворачивается к мужчине, ласково наблюдающим за ним, и думает, что всё оно этого стоило, если теперь они будут просыпаться в одной постели. Он думает об Эдварде и их маленьких, случайно спутавшихся жизнях, не существующих одна без другой. Он думает о людях, которые полюбили его, не заставляя меняться, как будто он чем-то заслужил быть включённым в их семью, и они ему по-настоящему рады, а не просто делают вид. Впервые он думает, что дом для него — это больше не место.