Грязные

— Арс, это в последний раз, ладно? Так продолжаться не может... Попов аж столбенеет от подобного заявления. Это последнее, что он ожидал услышать от как обычно потёкшего и разомлевшего от его присутствия, его близости, его запаха, его щетины и его сильных рук парня. У того уже стоит прям в его бедро, зрачок расширен на максимум, как у кота перед нападением на мышь или пушистую дразнилку. Дыхание тяжёлое, влажное, возбуждённое, с минуты на минуту вырвутся хрипловатые стоны, которые так заводили и подначивали Арсения. Губы податливые, вторящие посасывающим грубоватым поцелуям, язык, откликающийся на соприкосновения с другим. И вдруг такие предъявы. — Шаст, ты дурак? — резонно замечает мужчина, чуть посмеиваясь. Не верит и никогда не поверит в истинность такого предложения. Особенно помня, что начал их связь, роман, интрижку, отношения — или как это можно назвать ещё? — четыре года назад не кто иной, как Шастун. Именно он не выдерживал и недели по разным городам, стал инициатором непременных видеосозвонов на ночь, без которых сон не представлялся для него возможным. И сейчас такое? Да ну нет, хуйня какая-то! — Я не могу так и дальше, Арс... Прости... — а он будто не шутит, хоть и продолжает полностью отдаваться рукам и губам партнёра, который, пока ещё не веря в серьёзность и заслуживающую внимания тему, не прекращает ласкать и выцеловывать. — Что-то случилось? Попов не впадает в истерику, как это могло бы быть пару лет назад, услышь он подобное. Когда даже мизерный призрачный шанс остаться без Антона способствовал мурашкам по жопе и комку колючей проволоки в районе солнечного сплетения. Сейчас же он видит, знает, чувствует, уверен, что они вместе если даже и не навсегда, потому что в навсегда он с юности не верит, но хотя бы надолго. Поэтому вырулят. Лишь бы Шаст не закрылся и рассказал очередную причину своей, скорее всего, безосновательной рефлексии. — Мы вчера с Серёгой и Димкой в баре пили... Ну конечно, блять! Зинченко и Журавль. Как всегда. Ничего нового и интересного, снова эти товарищи с шорами на глазах и говном из девяностых в бошках. И неважно, что в Москву перебрались, менталитет сохранили истинный чернозёмский, левобережный. Воронеж — город нахуй миллионник, бывший неофициальной столицей, ещё до Питера, но почему-почему-почему, даже в 2022 году его выходцы отстают в развитии лет на пятьдесят? Арсению заранее хочется пробить лоб фейспалмом, но он держится, знает, что его ведомый и внушаемый мальчик реагирует и прислушивается лишь к спокойным и взвешенным аргументам, не любит мат и крики. Хотя сейчас Попову хочется реагировать именно так. — И что же Серёга и Димка? Нарочито медленно, дразня, водит рукой через штаны и трусы по чужому стояку, немного сжимая, до головки специально не доходя. Чтобы прям до дрожи и исступления довести, чтоб прям просил накрыть, а лучше — в рот взять. Выучил он Шастуна за эти годы чуть ли не больше себя самого. Уж в физическом плане — так точно. Только с его башкой ебанутой, конечно, нужно быть всегда готовым к вот таким вот отчебучиваниям. — Они никогда не примут меня таким, понимаешь... Они вчера нажрались и флиртовали со всем, что в юбке... — парень уже почуял неладное, что Попов измываться намерен, избегая особо чувствительных и жаждущих прикосновений участков, поэтому жопой вертит, елозит как на стуле с хуями дрочёными, пытаясь тыкнуться в руку так, как ему хочется, как приятно будет. Но Арсений вообще ладонь на яйца перемещает и сжимает сильнее, чем ожидалось. — Блять... — А по-твоему, это круто, охуенно, по-мужски, да, Антох? Особенно при наличии у Журавля Лены... Ты хочешь так же? — провокационно, напрямую, прям в лобешник. Рукой по-прежнему держа хранителей тестостерона, не больно, но так властно, что ни пикнуть. — Это твой идеал поведения, к которому ты стремишься? — Да нет, конечно, нет... — лепечет Антон, выдыхая, когда рука начинает мять и перекатывать. Ему до одури хочется, чтобы одежда, разделяющая тепло руки и его яйца, исчезла к хуям, но поскольку он выдал предложение об окончании их романа, то немного смущается просить и предлагать что-либо. Но Арсений, слава Господу, сам наконец ныряет рукой под свободную резинку спортивок и в слишком облегающие трусы, продолжив ласкать яички уже напрямую. Выбивая из парнишки удовлетворённый и благодарный стон. — Нет, но? — уточняет Попов, лизнув широко и мегамокро прям поперёк приоткрытых пухлых губ, таких умопомрачительных, что они зачастую после их бурных сексов оказывались либо искусанными до черноты, либо лопнувшими, не выдержав атаки другими губами или членом. — Но мои земляки никогда не поймут и не примут того, кто ебётся в задницу... Именно по ней Арс и проводит, раззадоривая, пальцем, пока только снаружи, без особого нажима, но прямо по эпицентру, заставляя мучительно застонать. — А тебе необходимо их принятие, Шаст? — продолжает Попов подстрекающе ласкать между ягодиц, раз за разом, раз за разом проходясь по желанному и желающему колечку, пока сжатому, наглухо закрытому, но он знал, что ненадолго. — Тебе, который уже на сотню голов выше них? — дышит в шею, подцепляя там нежную свежепобритую кожицу на зуб. — Ты не должен никому и ничего из того положения, где сейчас находишься, Антош... Когда ты это осознаешь уже? — сам губы тоже кусает, потому что цепкие Шастовы пальцы выудили из штанов и его эрекцию. — Не знаю, Арс, не знаю, бля, они меня всегда заставляют вернуться на землю, как бы высоко, как мне казалось, я ни поднялся... — в голосе будто горечь даже. У Арсения колет в подреберье, как же ему, блять, не нравятся эти воронежцы, мать их за ногу! Но о них они побеседуют позже, Арсу есть что рассказать и посоветовать, в его бывшем круге общения были подобные экземпляры, тянущие постоянно вниз, назад, к своему уровню, не имея возможности подняться до твоего. Пока решает сменить дверцу для захода. — А ты сможешь прям с девушкой? У тебя встанет, Шаст? Прям вот так, железобетонно, за пару минут разгона? — Арсений прихватывает хрящик уха мягко зубами, губами больше, а ладонью плотно сжимает член. Парня в его объятиях передёргивает волной удовольствия и предвкушения. — Н...нет... Только если порнуху гляну или твои голосовые, где ты... — Записал свои стоны, кончая на твои нюдсы, Антох? — шепчет в ухо прямо, ему тоже уже сложно держаться, парень надрачивает нежно, но настойчиво. — Да, они... У меня встаёт за секунду... Арсению надоело бороться с облегающими боксерами, он жертвует на минуту этим божественным ощущением каменного стояка в своей руке, чтобы стянуть мешающую одежду. Антон до кучи и футболку сбрасывает, оставаясь полностью обнажённым. У Попова ожидаемо тянет под ложечкой. Он любит этого парня хуеву тучу лет. Он трахает и обладает им уже четыре года. Но реакции собственного тела и особенно сердца на его открытость, доверчивость и такую нежную красоту до сих пор поражают. — Какой же ты охуенный, — вставляет ремарку, не чтобы добавить себе очков или Шастуну — уверенности в себе, вставляет, потому что просто не может не прокомментировать. — Разденься, пожалуйста, тоже, — единственное, что бубнит тот в ответ, его всегда сбивают комплименты, но раньше была совсем труба, он не верил, отмахивался и загонялся. Сейчас Арс научил его видеть красоту не только в нём, но и в себе. Не до конца, но ещё научит. Не перечит, высвобождается из брюк, дорасстёгивает и скидывает рубашку. Ловит на себе восхищённый взгляд и абсолютно искренне дарит такой же в ответ. Они кардинально разные, но и вкусы у них — противоположные. Если Антон тёк по накачанным телам, рельефным грудным мышцам, кубикам пресса, бицепсам, щетинистым подбородкам, жилистым мощным рукам и крепким жопам, то Попов как раз наоборот просто дара речи лишался от угловатого и остренького Шастуна, его тонких запястий и прямых ног, маленькой задницы и щиколотки, которую можно обвить большим и средним пальцами, от впалой грудной клетки почти без волос и небольшого пушка на брюшке, которое иногда, когда хозяин долго тюленил дома и хавал вредности, набирало слой жирка. И даже тогда, после карантина, Арсения было не оттащить от этого живота, за который самому Антону было неимоверно стыдно, так как ни поддерживать форму, ни тем более раскачаться, как нормальному мужику, ему было неподвластно. Из-за лени попеременно с плотным графиком. А Арсений и не просил. Он любил его тело целиком, полностью и даже с лихвой. — Как же ты хочешь знакомиться в барах с девушками и трахаться с ними для Серёги с Диманом, когда ты любишь члены? — уже провоцирует и даже не скрывает этого. Они снова обхватили стояки друг друга и надрачивают. Антон медленнее, с оттяжкой, больше ласкает, как обожает Арс. А тот, в свою очередь, яро, жестковато, зная все кинки своего мальчика. — Не члены, а член, только один... — выдыхает правду, когда твой ствол в чужих руках — уже не до обмана. Вот как надо допросы проводить, мелькает в подсознании ржачная мысль, потому что нет честнее и открытее человека, чем человек за пять минут до оргазма. — Ты же жаждешь отдаваться, а не трахать... — Попов тем временем продолжает, голос настолько низкий, что это пускает по заднице Шаста дополнительную волну огромных мурашей. Пальцами же ласкает лицо напротив, гладит скулы, губы, зарывается в волнистый затылок, целует в кончик носа, прямо в любимую родинку. — Твоё тело хочет мужчину, мужского внимания, Антох... С ним не поспоришь, если с башкой ещё можно, то тело-то не врёт... Ты же плавишься весь и течёшь от меня... Твой член всегда стоит рядом со мной... — Ты что, пытаешься в дёти толк? — как-то нервно уточняет Шастун, хотя Арсений уже с минуту назад понял его реакцию на свои слова, точнее — всей ладонью ощутил. — Да, расслабься... Я обожаю то, что всегда уверен: в любую секунду залезу к тебе в штаны, а твой хуй меня уже ждёт... Всегда твёрдый и уже влажный... Ты течёшь от меня, как сука по весне, Шаст, какие тебе женщины, скажи? — Никакие... — сдавленно, будто ему руку на горло положили, лепечет парень, сам же начав круговые движения по уретре, прекрасно зная, что вот тут уже у его оппонента не будет ни единого шанса на сопротивление. — Ты живёшь только теми моментами, когда я дорвусь до твоей задницы... — Арса уже переёбывает от движений пальцев этого мальчика, этих красивых тонких пальцев этого красивого мальчика, но он продолжает, хоть и с паузами на стоны и то, чтобы перехватить немного воздуха. — Либо вылижу каждый её миллиметр, проникну языком в дырочку, растрахаю тебя, мокро и пошло, чтобы ты содрогался от каждого моего входа языком... — Попов содрогается уже и сам, Шастун ощущает это, забирает все капли предсемени и снова спускается на ствол, не давая закончить так рано, ему уже понравилось слушать. — Продолжай... — хрипит прямо в губы, трётся щекой о щетину, поскуливает, стараясь приблизиться к уху — тоже выучил свои сильные стороны, перед которыми хладнокровный, казалось бы, во многом Попов устоять никогда был не в силах. — ... либо трахну тебя пальцами, войдя сразу тремя... Смотря, как уплывают твои зрачки, прямо как щас, как ты весь напрягаешься от такого вторжения... Ощущая, какой ты горячий и узкий, но впускающий и покорный, доверяющий мне своё тело... Как позволяешь тянуть себя, как выгибаешься, чтобы задел простату, как блядски красиво ты выглядишь, когда я забиваю на растяжку и просто начинаю ебать тебя пальцами, массировать и наминать бугорок... Да, Шаст? — голос срывается на хрип, заставляя откашливаться, будто вот-вот пропадёт вовсе. Мужчина уже упёрся лбом во влажный лоб партнёра, им бы просто додрочить друг другу и упасть без сил на очередной казённый диван. Но один не хочет переставать говорить, а второй — слушать. — Да... что ещё? — Антон задыхается уже, давится слюной и воздухом, член его настолько самоувлажняется, что никакой лубрик не нужен. Арсению это льстит. — ... а как ты любишь тот момент, когда я приставляю член к твоей заднице... Как ты замираешь и задерживаешь дыхание, но настолько расслабляешься, что я вхожу легко... А ты сжимаешься вокруг, будто отпускать меня не хочешь... И как ты стонешь подо мной... Шастун непреднамеренно стонет и сейчас, ну потому что на грани уже, причём они оба. И кончить хочет, и ощущает чужой подступающий оргазм. — ...и как тебя заводит, хоть ты никогда и не признаешься, если я беру немного за горло... Или за волосы сильно... Арсений запускает руку в кудри, сжимает жёстко, тянет назад, запрокидывая голову любовника так, чтобы открылась полностью шея. В которую он прямо-таки впивается губами. Длинная, бледная, красивая, без яркого кадыка, так с ходу и не признаешь, мужику или девушке принадлежит, если тот побрился хорошо. Сбоку остаётся розоватый след — пройдёт, синяка быть наутро не должно, он аккуратно. — Люблю тебя... — снова вырывается вне контекста грязных разговорчиков, просто потому что. — Арс... и я тебя... — Шаст уже без голоса совсем, падает лбом на плечо, покусывает и посасывает его, оба мокрые как мыши, но даже слой пота не отвращает от любимого и желанного тела, напротив, Антон даже мажет языком по солоноватой коже, куда способен дотянуться. — ...и ты принимаешь каждый мой миллиметр... Всегда как награду... — Попов продолжает уже на грани, срываясь сам на хриплый скулёж, потому что они оба вышли на финишную предоргазменную прямую. — А я знаю, что могу иметь тебя в любой позе, на любой поверхности, с любой скоростью... И ты мне позволишь всё это... И будешь сдавленно просить не останавливаться... И кончить в тебя... Да, малыш?.. — Даааа... Аррррс... Я почти... — А как ты сходишь с ума каждый раз, когда я заполняю тебя спермой... Будто доказывая, что ты только мой... А ты этим наслаждаешься, настолько кайфуешь, что иногда способен кончить даже без рук... От одного осознания, что принадлежишь мне... От того, как мой хуй тебя заполняет и растягивает... И как твои стенки дрожат и пульсируют вокруг от трения... — Блять, Аааарс... — Антон выстреливает тому в руку горячей струёй, зубами прихватив влажное плечо. Сам тоже знает партнёра до миллиметра, поэтому пара ласкающих движений большим пальцем по щёлочке — и его ладонь также заполняет тёплое, обильное, густое. — Ты обожаешь ощущение пульсирующего и кончающего члена в своей руке... А ещё больше — во рту... Но сильнее всего — в заднице... Поэтому не беги от себя, Шаст... Ты прекрасен тем, кто ты есть, — параллельно с попытками восстановить дыхание после оргазма, заканчивает Арсений и пламенную речь свою, гладя парня нежно и успокаивающе по спине, покрытой слоем пота. Они стоят посреди гостиничного номера, переплетясь влажными скользкими телами, желаннее которых нет для каждого из них. — Я обожаю тебя, Антох. Ну какой из тебя натурал и казанова, ну? — Никакой, Арс, никакой... — послушно шепчет он всё в то же плечо. — Научишь меня противостоять ёбаному миру, который заточен под натуралов? — Думаешь, ты бы нравился всем, будь гетеросексуалом? — Арсений усмехается как-то немного с болью, убирает со лба парня насквозь взмокшую чёлку и целует туда. — Я был им лет до двадцати с небольшим. Но мною снова были недовольны: то моя девушка для кого-то слишком некрасивая, то слишком худая, то грудь маловата, то она меня не достойна, то я её. Это жизнь, Шаст. Общественность — большая помойка, которая всегда найдёт, до чего доебаться, даже если ты — ни разу не трахавшийся священник в лохмотьях, который жертвует всю свою зарплату одновременно в дома престарелых, голодающим детям и исчезающим видам животных... Антон хохочет, обнимает с благодарностью, видно, что ему было важно и нужно услышать правильные слова сейчас. — А у священников разве есть зарплата? — Ты запомнил только это из всей моей речи, дурачок? — Попов будто в танце меняет их местами и валит парня плашмя на кровать, сверху наваливаясь и сам. Оба ржут, обоим сейчас охуенно хорошо, для обоих вот так — правильно. — Нет, я всё услышал. Спасибо. — Скажешь это иначе, — Арс похотливо облизывается и накрывает уже довольно сильно обкусанные губы любимого. — Жопушкой своей охуительной! — Прям уж охуительной? — тот ржёт под ним, потно елозит, делая вид, что сбросить хочет, но естественно не хочет. — Да. И в следующий раз, Антон, пожалуйста... Безо всяких дебильных решений в одиночку, ладно? Если накроет, просто приходи — поговорим. — Или потрахаемся? — тот уже тянется к члену своего мужчины, дабы выйти на второй круг. — Сперва поговорим, а потом потрахаемся. Не списывай пользу разговоров со счетов, ок? — Ок. — Теперь твоя очередь в дёти толк, — смеётся Арсений, видя округлившиеся от ужаса глаза своего парня. — Нет, я не умею, это будет топорно и не возбуждающе, — тот мотает башкой изо всех сил, Арс ловит её под щёки обеими руками и мягко целует. — Хорошо, если хочешь, давай снова я. Ну, или в тишине. — Давай ты... Люблю. — И я тебя, Шаст. Сильно.