Игра длиною в жизнь

      Голубые глазки слепит яркий свет, из-за чего она тут же прикрывает их рукой, чувствуя неприятные сухость и покалывания. Больно. Через пару минут вновь раскрывает и оглядывается вокруг. Это… Какое-то пространство? Но точно не реальность. Впереди темный лес. Даже слишком мрачный, словно так и желающий утянуть и никогда не отпускать, подобно Аокигахаре. Оборачивается назад — ничего, пустота. В мыслях это прозвучало странно, но пространство там состояло лишь из белого света, которому не было конца.       В один миг из девичьей груди словно вырвали сердце, а душа каким-то образом отделилась от тела и теперь давила на него и разум извне. Пожирающая пустота и эта страшная боль теперь заменили душу. Следом — удар в спину, судя по всему, чем-то острым — нож или что-то наподобие его. Ещё и ещё. Риана падает на колени, пока руки поражает крупная дрожь. Сзади чья-то тень, чем-то похожа на очертания любимой мамочки, и девчачьи глаза тут же в ужасе раскрываются. Нет, нет, нет!.. Она что, убьет её сейчас? В теле чувствуется отягощающая слабость, разум не может успокоиться, бешено метаясь в черепной коробке от стенки к стенке. Но он вовремя получает столь необходимую сейчас дозу адреналина, и Риана срывается с места, теперь стремясь в страшащую неизвестность. Но которая, видимо, была менее страшной в её понимании, когда опасность уже настигла прямо здесь. Сама не понимает, откуда в ней такой бешеный страх, близкий к страху дикого зверя перед человеком, но разум банально был не в состоянии что-то оценивать или решать, и она лишь бежала среди тонких деревянных столбов, которые словно кто-то окрасил в черный вместе с кустами, травой и всякими кочками. Хотелось спать, но ей бы не дали. Давили — и это даже не проходило при попытках молиться. Был лишь бесконечный страх и пустота, заполоняющие все тело. Изо всех сил старалась сопротивляться, но это было безуспешно, как и лечь наземь и свернуться калачиком. Но это уже, правда, тело просто не позволило бы.       Да что это за безумие?! Почему так больно и страшно?!       В какой-то момент спотыкается об одну из кочек и падает на землю, негромко вскрикнув. И тишина… Гробовая, словно сейчас ничего такого и не произошло. Даже птички не пели, и животные не давали о себе знать. Словно в этом лесу она была единственным живым существом, за которым нечто открыло охоту. Но также быстро прекратило. Осталась лишь какая-то странная пустота в душе, которую она так давно не чувствовала.       Мельком оглядывается. Темно. И куда идти?       Неожиданно взор цепляется за белого голубя, промелькнувшего среди деревьев и оставившего огненный язычок на одном из них, но который, к её удивлению, не охватил дерево — просто продолжал гореть, никак не разрастаясь. И сразу в душе появляется какой-то проблеск надежды, и, не проходит и пары секунд, как она уже вновь вскочила, только теперь стремясь за Ним. Так быстро, на сколько может и на сколько позволяют оставшиеся силы. Хотя казалось, что у неё сейчас вообще второе дыхание открылось. Даже не понимает, куда Он её ведет, но и не задумывается об этом — не похож просто на того, кто заведет во тьму. Но неожиданно чувствует, как чьи-то длинные липкие пальцы схватили за руки, с силой сжимая. И этому кому-то даже не нужно было бежать за ней. А ей теперь бесполезно было вырываться. Её поймали так легко, словно она и не бежала вовсе, а просто мирно шла. Может разглядеть лишь темные долговязые силуэты людей и, вроде даже, черты лица. Такие искаженные, что душа начинала невольно трепетать и искать безопасное место, подобно разуму пару минут назад. Но безуспешно. Девчачий крик разнесся по всей беспространной душе, что вернулась на свое законное место, но до этой реальности так и не дошел — ей словно вырвали язык, тем самым сделав немой, что она даже кричать не могла…       Слышала лишь чужую ругань, а следом получила пощечину, затем вторую. После удар в живот, из-за чего тут же осела, но при этом её отпустили. Посыпался град ударов сзади, и из девичьих уст наконец вырвался истошный крик, а крупный хрусталь хлынул из глаз. Но её все также не слышали, её крику никто не внял, и она могла лишь голову закрывать руками, пусть и это не шибко помогало. Вновь впала в объятия неизвестности и океана тишины, из которого с таким трудом вынырнула, разлепив глаза. Было больно не то что шевелиться, но даже дышать. И лишь в один миг взгляд зацепился за стоящую на поляне между деревьев мать, что презрительно глядела на неё, а после и начала медленно уходить.       — Мама… Мамочка!.. — то ли голос в мыслях, то ли её хрипящий голос. Словно ребенок, через неимоверную боль тянет руку к уходящей женщине, но её будто бы обжигают, из-за чего она замертво падает на чернозем.       Сама виновата… Она не обязана ей помогать. Она ведь столько глаголила ей, что такая жизнь ни к чему не приведет. А она, дура наивная, стояла на своем, уповая, что рано или поздно мамочка поймет, что просто все неправильно поняла.       Трясущий за плечи брат зовет её, пытается привести в чувства, и лишь после Риана обращает на него полные слез глаза и утыкается в плечо, вновь крича от боли. Пока что лишь моральной. Но уже через пару минут чувствует, как очагом начинает разрастаться боль в плечах, а под ногтями мельком замечает темно-алую кровь.       "Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем".       Ведь все было так хорошо. Но она не выдержала и вновь сорвалась. Словно наркоманка какая-то, честное слово… Хотя, там и разница небольшая была: наркоманы получают удовольствие от веществ, она — от ощущений. Дома это чаще всего происходило в ванной, а в квартире отца она это чуть ли не где угодно может делать, но излюбленными местами остаются ванная и собственная комната.       Боль превращается в искусство на собственном теле, оставляя некое подобие красных птичек, каждая из которых несла в себе то, что она была не в силах выдержать. Следом они умирают, сереют, и на белом — даже где-то словно полупрозрачном — небе превращаются в шрамики и рубцы, что уже долгое время могут не сходить, ведь никто небо латать не будет, словно разорванную игрушку.       Опять папа будет ругаться, если увидит… Хотя, кто он такой, чтобы это делать? Смешно. Ещё зависимый с частыми рецидивами будет ей рассказывать о том, как плохо уродовать себя. Ничем не лучше её мамаши, честное слово. Сама не научила толком дочь родную плакать, из-за чего та нашла другой способ для успокоения, когда её упованием остался один лишь Господь, и семьи не стало.       Мама умерла, когда ей было двенадцать, остальные — лет в тринадцать-четырнадцать. Папа умер, когда ей было четыре, уйдя из семьи. Выходит, что сейчас она с ходячим трупом живет, который называет себя её папой. Но папа никогда бы её не бросил, никогда бы не назвал сектанткой. Не назвал бы, ведь так? Хотя… Её и не обязаны принимать такой, какая она есть. У всех семей ведь есть свои косяки. И у её семьи тоже.       Любит она девочек наравне с мальчиками или только мальчиков — не имеет значения. Есть лишь один правильный вариант. Шаблон идеальной семьи, которому она должна следовать. Она должна все делать правильно: иметь правильные политические и религиозные взгляды, выбрать хорошего мужа, жить в процветающей стране, учить то, что ей действительно пригодится и читать правильные книги. Иначе… Жить можно, конечно, но не нужно. Иные варианты — это где-то далеко, это не про них. Слишком поздно она осознала это, ведь столько лет девчачьи глаза были застелены пеленой иллюзий в безусловную любовь со стороны взрослых, которые всегда поймут её и поддержат. Но сняли с неё пелену силой эти же взрослые, которые, как оказалось, могут делать больно из-за своей недальновидности под благими предлогами. Они, сами того не зная, лишили её дома и семьи, а она это поняла лишь много лет спустя, когда раны начали сильнее кровоточить и болеть, а мозг наконец очнулся ото сна длиною в семнадцать лет и задал логические вопросы.       Что есть безусловная любовь? Что есть дом? Где грань между родительской любовью и её отсутствием? Действительно ли она чувствует боль и она так важна? Действительно ли это то, с чем нужно идти к врачу?       Ведь и не помнит даже многое из того, что с ней было — воспоминания размываются подобно грязи на земле после сильнейшего ливня. И хочет вспомнить, хочет понять, действительно ли она пережила что-то страшное, или просто утрирует. Может, все не так серьезно, на самом деле, и пубертатный мозг из мухи слона раздул? Забывает при этом все месяцы с желанием разрыдаться. Забывает, как когда-то вычеркнула семью из своей жизни. Забывает, что она просто хотела жить так, как хочет.       «Господь, зачем Ты выбрал меня тогда? Ты знал, что я пройду через все это. Но Ты уверен, что я точно выдержу это?»       Уже на протяжении нескольких лет думает об этом, из раза в раз прокручивая в голове. Не ошибся ли Бог в Своем выборе? Она ведь далека до идеала, да и её служение тоже. А, впрочем, кто из приходящих к Богу был действительно близок к идеалу? И у Него ведь не бывает ошибок. Все те, кого Он избирал, и кто действительно внес свой вклад в Церковь, никогда не отступали от того, к чему Он их призвал. Не смотря на то, как им ломали кости, сдирали кожу, унижали. Бог не дает непроходимых испытаний, ведь так? Значит и она должна выдержать и не отпасть от Древа Жизни подобно засохшему листу.       Вообще, лучше просто не думать о своих проблемах, пока нет возможности их решить, а просто работать, работать и ещё раз работать.       «Молитесь так, как будто все зависит от Бога, а когда закончите, идите работать так, как будто все зависит от вас», — повторяет это себе из раза в раз. Работать и молиться, не забывая о Боге, и все ради хорошей жизни. Ради того, чтобы вылечиться и стать свободной. Не стоит думать о том, что такое безусловная любовь — от людей её не дождешься, да и никто не обязан её дарить. Не стоит думать о своих проблемах, пока они не дают о себе знать. Можно будет потом — когда возможность решить эти самые проблемы появится. Только тело все равно будет реагировать иначе, не давая возможности забыть: начиная от простых одышек и вплоть до панических атак… От которых не скроешься даже в каком-то бреду. Когда было так хорошо, а потом вновь стало отвратительно.       Есть ли вообще у души от Бога дом, кроме неба? Есть ли в этом мире место, где она может обрести покой?       Совсем неожиданно проваливается в какое-то пространство, как это произошло в первый раз. Было также темно, но теперь… Так спокойно. Оглядывается. Впереди было озеро, за которым можно было разглядеть густой лес. Тихо стрекотали сверчки, а половину неба занимала полная луна, пока вокруг летали светлячки. Такая благодать. Риана долго не думает — оглядев берег и убедившись, что острых камней и веток нет — снимает обувь, а после осторожно ступает на водную гладь. Вместо того, чтобы ногу окатила вода, она делает шаг. Второй, третий… в какой-то момент и вовсе начинает бежать, раскинув руки в стороны и даже смеется, словно самый счастливый ребенок на свете, давняя мечта которого наконец исполнилась, ещё и столь неожиданно. А после и вовсе падает на водную гладь — словно знает, что не утонет. И вода принимает её в свои объятия, она идет ко дну, но совершенно не переживает из-за этого. Лишь на миг глядит на недосягаемую луну сквозь водную толщу, но после прикрывает глаза. Это бесконечное спокойствие, будто бы ей не нужно — да и не хочется — ни о чем волноваться и не решать кучу важных дел и вопросов, как лучше устроить свою жизнь.       Разиэль с ужасом может наблюдать, как сестра поначалу отпрянула от него и просто смотрела куда-то в пустоту. После уже вытерла слезы и начала тихо смеяться, а затем вновь затихла, глупо и легко улыбаясь, но при этом никак не реагируя на него. Спустя время снова обняла его и уткнулась в плечо, прикрыв глаза с длинными белыми ресницами.       — Риана?..       Но та мельком зыркнула на него, затем опять отстранилась, чтобы после уже завалиться на свою постель и довольно быстро заснуть, немного сжавшись.       Юноша на это тяжело вздыхает, пытаясь понять, что это вообще было. Стоит потом расспросить, что ей такого наговорили, или это вообще от переработок. А пока пусть отдыхает. После чего он уже покидает её комнату, тихо прикрыв дверь.