Кошачий князь

– Предатель! Предатель! – кричал Деичи, не видя перед собой ничего, кроме черной пропасти, разорвавшей мир, да лица человека, по чьей вине она разверзлась. – Я отрублю тебе голову! Я сварю тебя в кипятке! Я заставлю бамбук прорастать через твое тело! Но лицо Нисинаги Йошито, главы замковых самураев, оставалось бесстрастно. Если ему и больно было слышать угрозы юного господина, он ничем не выдал своих чувств. – Вы молоды и не понимаете... – Я верил тебе, я любил тебя, ты был мне как дядя, как второй отец, а ты все это предал, предал! – Напротив! – возвысил, наконец, голос, Нисинага. – Я верен вам! Да только вам я и верен, черт возьми, почему вы не видите этого, ведь прямо сейчас я спасаю вашу жизнь! – Не нужно спасать мою жизнь! – запальчиво крикнул Деичи. – Они еще не ворвались в замок, еще не начался бой, а ты уже сдался! – Или вы слепы, или не желаете принять действительность! – отвечал ему глава самураев. – Стены почти разрушены, а у Йендо пострадала лишь одна баллиста. Или вы ждете, когда начнется штурм? Тогда забудьте выбраться отсюда живым! Войско Йендо в полтора раза больше нашего, и он призвал Шичининтай, и только то может вас спасти, что он пришел не за вами. Он хочет отомстить за свою дочь, ему нужен лишь ваш отец, что отдал приказ сжечь женщин замка Котоямы. Вы не отдавали приказа, ему ничего от вас не нужно. Ваш отец хотел бы, чтобы вы продолжили его род, а не пали в чужой битве. – Не смей говорить, чего хотел бы отец! Уж всяко он не просил отрубить ему голову, чтобы идти на поклон к Йендо! Это моя битва в той же мере, что его! – Я уже отправил ему послание, – будто не слыша его, отвечал Нисинага. – Оставайтесь здесь, я сам выйду к нему. Деичи хотел было рвануться следом, но самураи не дали ему догнать Нисинагу. Да слушает ли его здесь хоть кто-нибудь! Ненавидя себя, Деичи взмолился: – Можно и мне хотя бы выйти на стену, взглянуть, что происходит, или и этого нельзя! Нисинага обернулся к нему, махнул рукой. – Выйдите. Его отпустили. Полуразрушенный форт являл собой удручающее зрелище, они едва нашли место, на которое можно было подняться, не боясь, что кусок стены обвалится под ними. Но в куда большее уныние повергал вид войска, стоящего под этой стеной. Сейчас, когда баллисты прекратили огонь, видна сделалась вся его подавляющая мощь. Куда ни глянь – знамена с камелией тянулись далеко за горизонт. Нечего было и пытаться одолеть это чудище, но и сдаваться так позорно, еще до начала битвы, было преступно. Деичи должен был казнить главу замковых самураев – желательно собственноручно отрубив ему голову, а затем покончить с собой, но ему не позволили бы осуществить даже первого. Ведь он еще не совершеннолетний. Ему оставалось лишь смотреть на разворачивающееся действо, испытывая стократно более тяжелые муки от ярости и тоски, чем если бы его варили в кипятке. Йендо, получивший, должно быть, послание Нисинаги, подъехал к воротам. Он был в броне и глухом шлеме, словно не слишком доверял противнику и опасался стрелы, пущенной со стен. Нисинага высоко поднял пику с насаженной на нее головой господина, и Деичи почувствовал дурноту. – Йендо! – крикнул Нисинага так, что услышали его, должно быть, даже задние ряды войска. – Не за этим ли ты пришел! Я дам тебе что ты хочешь, чтобы ты принес голову твоей дочери и увел бы войска! Замерев, Деичи ждал, что ответит противник. – Спустись, – отвечал, наконец, Йендо, – чтобы я мог рассмотреть твой подарок и увериться, что ты меня не обманываешь. Но не вздумай брать с собой оружие, иначе закончишь, как твой господин! Вот и все. Так все и завершится. Взрослые договорятся без него, и все идеалы, что ему так старательно прививали в детстве, разобьются пред лицом прагматичного расчета и страха за собственную жизнь. Деичи больше не было здесь места, и он хотел сойти со стены, как вдруг Йендо произнес: – Дитя, стой. И было что-то в его голосе, что заставило Деичи замереть. Нисинага спустился со стены, и медленно, высоко держа пику, двинулся к вражьему стану. Остановившись перед Йендо, он с силой воткнул пику в землю прямо перед его конем. Лошадь отступила на шаг, словно ее напугал вид и запах смерти, а Йендо, напротив, подался вперед. Некоторое время он рассматривал голову на шесте, будто желая увериться, что это не обман и она действительно принадлежит его врагу. Смотреть на это было тошно. Затем Йендо внезапно махнул рукой, и прежде, чем Деичи успел даже охнуть, Нисинага пал замертво, пораженный прилетевшей ему в горло стрелой. – Смотри, дитя, – Йендо снова повернулся к нему, – так я советую тебе впредь поступать с предателями, в каких бы добрых намерениях они тебя ни заверяли. С этими словами он тронул поводья и направился обратно в лагерь, словно ни Деичи, ни даже голова на пике больше его не занимали. Но в этот раз уже Деичи крикнул: – Стой! Йендо остановился. – Что мне делать! Вопрос был странный, и, верно, задан не тому человеку, но вырвался сам собой. Вся его жизнь лежала в руинах, все, чему его учили, оказалось пустым звуком: глава самураев убил отца, чтобы спастись, Йендо на его глазах застрелил безоружного, Шичининтай, еще луну назад шедшие с его войском, нынче в составе вражеской армии, даже сам отец, которым Деичи неизменно восхищался, отдал приказ сжечь каких-то женщин, будь они прокляты! – Это тебе решать, – отвечал Йендо. – Хочешь – становись моим вассалом. Деичи не хотел. – Ты враг мой. Я должен отомстить или погибнуть, но не служить тебе. – За что ты хочешь мне мстить? Я не убивал твоего отца, я убил только предателя. – Сразись со мной! – Я не буду с тобой биться, ты еще дитя! – Вовсе я не дитя, я давно уже воин, семь лун осталось мне до совершеннолетия! – Тогда приходи через семь лун. Йендо снова развернул лошадь, но Деичи снова закричал в ярости: – Стой! Конь остановился. – Ты разрушил мой дом, мой род, мою жизнь, теперь и честь мою хочешь втоптать в грязь, не дав мне возможности даже умереть достойно! И ты зовешь себя самураем! – Спустись ко мне, – неожиданно предложил Йендо. Злые слова застряли в горле, так и не сорвавшись с уст. Йендо принял его вызов? Деичи растерянно глянул на противника, но тот ничего больше не говорил, словно ждал его, и он осторожно стал спускаться по приставной лестнице. Самураи у ворот хотели его остановить, но Деичи отвечал только: – Трусостью вашего командира я теперь глава рода. Как вы можете не пропустить меня? Йендо не говорил ему спускаться безоружным, стало быть, думал Деичи, он готов сразиться с ним. Или, быть может, просто хотел оказать ему честь, коли он, Деичи, так ее жаждал. Он ощущал биение крови в висках, когда шел между рядов вражеского войска к его командиру. Йендо не внушал ему доверия: каждый миг Деичи ждал, что вот-вот из рядов вылетит стрела и поразит его так же, как бесчестного Нисинагу. Но войско оставалось неподвижно. Лишь зловещие камелии на знаменах реяли вокруг. Когда Деичи устал считать знамена, он, наконец, добрался до Йендо. Тот спешился, и Деичи надеялся, что сейчас он согласится на поединок, уже положил ладонь на рукоять меча, но Йендо произнес: – Ты неразумное дитя, раз ищешь возможности красиво умереть. Многие, кто сидит в осажденных крепостях или защищает замки от ворвавшегося врага, отдали бы все за милость, которую я тебе оказываю – я оставляю тебя в живых и даже не требую за это унижаться передо мной. Твой отец не оказал моей дочери такой милости. Ты мало что глуп, так еще и неблагодарен. Умереть легко, но нет в том ни славы, ни достоинства. Однако я не стану тебе мешать. Если так хочешь погибнуть от меча, ступай к Банкотсу – к тридцать второму шатру по левую руку – он противник, которого ты ищешь. ... Что ж, думал Йендо, глядя как неуверенно идет по лагерю юный Хиджиката. Он не отец ему и не воспитатель, чтобы отговаривать от верной гибели. Еще когда они шли к замку, уничтожая пограничные отряды на своем пути, Йендо заметил, что Банкотсу словно бы ведет некий счет во время каждой битвы. Тогда Йендо спросил, что он считает, и Банкотсу отвечал, что считает воинов, павших от его меча. На этом клинке, пояснил Банкотсу, он загадал желание, и когда он убьет им тысячу демонов и тысячу человек, то сам обретет могущество демона. Йендо подумал тогда, было ли это знаком доверия, которое Банкотсу ему выказал, или история о заточенном в клинок злом духе и так не была тайной. Он не сомневался, что злому духу внутри меча было все равно, какие люди войдут в эту тысячу – будь то воины, крестьяне, дети, женщины – всякая жертва сгодится ему. Но не всякая сгодилась бы Банкотсу. Убивать глупое дитя он, конечно, не станет, почтя ниже своего достоинства, но, если самонадеянный глупец бросит ему вызов – другое дело. Хиджиката Деичи обретет желанную смерть, а Банкотсу станет на одну голову ближе к цели. Он же, Йендо, больше не хотел иметь к этому отношения. ... Отсчитывая тридцать второй шатер слева, Деичи думал, что, верно, мало где воин будет чувствовать большую скованность, чем во вражьем стане. Каждый шатер, каждая пика со знаменем, каждый встречный, чудилось ему, смотрят на него насмешливо и враждебно. Разум услужливо подсказывал, что это вовсе не так и большинству здесь вовсе нет до него дела, и Деичи не знал, что хуже. Когда ему показалось, что он сбился со счета, он, наконец-то, увидал Банкотсу. Предводителя Шичининтай он видел пару раз мельком, когда наемники пришли к отцу, и помнил его плохо. Сейчас тот сидел в траве перед шатром и играл с отвратительного вида кошкой без куска хвоста. Без оружия и доспехов, с неубранными волосами, он выглядел вполне мирно, и не знай Деичи его невероятной силы, воспринял бы как насмешку слова Йендо о достойном противнике. Банкотсу его, как и следовало ждать, не запомнил и сейчас не узнал. Он поднял глаза, и Деичи произнес, сам не зная, с ехидством или с укором: – Удивительно, как переменчива судьба. Вчера ты штурмовал замок с моим отцом, а сегодня пришел под мои стены. В темно-синих глазах Банкотсу мелькнул проблеск узнавания. – Ты сын Хиджикаты, что ли? – Я Хиджиката Деичи, ныне глава моего рода. – Ты что же, хочешь мстить? – улыбнулся наемник, явно не воспринявший его всерьез. – Очень ты мне нужен! – надменно отозвался Деичи и тут же укорил себя за ребячество. – Ты всего лишь наемник, меняющий господ чаще, чем вишня сбрасывает листья. Но Йендо не хочет убить меня в битве и сказал бросить тебе вызов, если я хочу умереть с честью. – Ты же ребенок, – насмешливо обронил Банкотсу. – Я убью тебя в первые мгновения боя. – А я и не говорил, что хочу вызвать тебя на бой, – запальчиво возразил Деичи. – Я вызываю тебя на состязание! – Вот как. – Наемник склонил голову к плечу, и его сходство с любопытствующей кошкой сделалось почти комично. Деичи непременно прыснул бы, не будь он так взволнован. – Да, мы будем... – Он хотел сказать «скакать на лошадях» или «стрелять из лука» – Банкотсу происходил из простонародья и явно не был обучен ни тому, ни другому, но некий голос внутри его разума – должно быть, та самая душа воина, которую все эти годы пытался воспитать в нем отец – подсказал ему: выбирать нужно не то, в чем, как ты думаешь, противник слаб, ибо ты не знаешь его силы, а то, в чем ты сам силен, ибо свою силу ты знаешь. И Деичи произнес вовсе не то, что собирался поначалу: – Мы будем бросать метательные звезды. Никто в замке, да что в замке – во всей провинции – не бросал звезды точнее, чем то делал юный Деичи. Одним броском он мог расколоть ствол старого дерева, попав в «незримую трещину», как говорил Нисинага. От мыслей о предательстве Нисинаги ему сделалось тошно, и он поспешил вернуться к мыслям о состязании. Метанию звезд Банкотсу в силу его происхождения тоже, верно, не был обучен. Даже если он и победит, благодаря врожденным дарованиям, победа не дастся ему легко. Этого Деичи будет более чем достаточно. – Как пожелаешь, – отвечал наемник. Он несколько раз хлопнул в ладоши и позвал: – Химетаро! Из шатра показался юноша ни днем не старше самого Деичи, по-видимому, слуга. – Принеси нам метательные звезды и доски, – велел Банкотсу, и, когда Химетаро ушел, отодвинул страшненькую кошку и принялся убирать волосы. Кошка принялась тереться о ноги Деичи, и ему отчего-то сделалось неловко. Эта неловкость, впрочем, не шла ни в какое сравнение с тем, что он испытал, когда вернулся Химетаро. Слуга, кажется, тоже был смущен. Вместе с досками, которые использовали для испытаний лучников, он нес небольшие топоры – такими валят молодой лес, а не бросают их в цель. – Метательных звезд не нашлось, господин. Подойдет ли вам это оружие? – Да, сойдет, – отозвался Банкотсу, которому, кажется, было совершенно все равно, что метать. Не сойдет, хотелось крикнуть Деичи. Но он не собирался выставить себя капризным ребенком, если уж противник согласился с неожиданным изменением. – Здесь неподалеку площадка, где упражняются лучники, пойдем туда, – предложил Банкотсу. Деичи послушно потащился за ним. Площадка, расположенная, по словам наемника, неподалеку, находилась почти на самом краю лагеря, и крепостная стена едва не скрылась из виду за сотнями шатров и знамен, когда они, наконец, добрались. На небольшом поле были установлены в несколько рядов треноги с вознесенными на них мишенями. Разметка у мишеней была разная, но в большинстве своем повторяла разметку на досках, что нес Химетаро – алый круг в середине, размером от края до края с мужскую ладонь, желтое кольцо вокруг него и, наконец, широкое белое кольцо снаружи. Химетаро установил одну из мишеней на свободную треногу. Деичи взвесил в руке топор. Тот был не слишком массивен – от одного броска рука не устанет – но что если этих бросков будет два десятка? Сотня? Мысли тревожно метались в голове. Впервые с тех пор, как выказал желание погибнуть в битве, Деичи усомнился в нем. Он хотел, чтобы его убил Йендо, а не этот варвар, для которого происходящее – не более чем игра в скучный день. Банкотсу, словно уловив его мысли, произнес: – Ты бросай первый, затем я. Победишь – проси у меня чего хочешь. А проиграешь – не взыщи! – рассмеялся он. И такая уверенность в победе, такое предвкушение добычи звучали в этом смехе, что Деичи охватила злость. Ну уж нет, подумалось ему. Победит он или проиграет, но сотрет эту самодовольную улыбку с его лица. С этой мыслью он поудобнее перехватил топорик и метнул в цель. Острие вонзилось прямо в середину алого круга – даже в последние часы рука была верна ему. Деичи подавил улыбку, глядя, как Химетаро вынимает его топор из доски. Точно в сердце мишени остался глубокий шрам от вонзившегося острия. Банкотсу бросил свой – и тоже попал. Когда Химетаро вынул его топор, следы от ударов едва пересекали друг друга. Слуга снова поднес им оружие, и состязание продолжилось. Банкотсу не обладал совершенной меткостью своего противника, но все же его топор ни разу не вышел за границы алого круга. Кроме того, удачливый варвар наделен был силой реки, и топор в его руках словно бы ничего не весил, тогда как Деичи через десяток бросков начал уставать. Он думал уже, не стоит ли переменить руку, чтобы мышцы не подвели его в самый неожиданный миг. Звезды он бросал одинаково хорошо обеими руками, но все-таки был правшой и боялся ошибки. Лишь раз его топор выйдет за границу алого круга – и победа останется за Банкотсу. Вскоре лучники, кто был на стрельбище, и воины из ближайших шатров стали подтягиваться к месту состязания, и вокруг них собралась небольшая толпа. Всем было любопытно, что же победит в этом затянувшемся поединке – сила или точность. Трудно было понять, за кого они болели, ибо собравшиеся встречали радостными возгласами любое попадание и посмеивались над Химетаро, бегающим туда-сюда с топориками. Несколько мишеней были уже разбиты от бесконечных ударов: Банкотсу – из-за силы, вложенной в бросок, и Деичи – из-за попадания в ту самую незримую трещину, находить которую его учил наставник. Даже тучи над лагерем стали рассеиваться, словно и солнцу любопытно было взглянуть на поединок. Золотой глаз показался в разрыве облаков, и Банкотсу сощурился, метнув топорик, и тихий возглас пронесся по толпе. Острие вонзилось в белое внешнее кольцо, и Деичи замер, не веря своим глазам. Все его тело болело, правая рука словно потяжелела в десяток раз, волосы на лбу вымокли и облепили лицо, а Банкотсу, казалось, даже не вспотел. И все же именно его топор торчал сейчас из белого круга. Отерев пот дрожащей рукой, Деичи произнес хрипло: – Выходит, я победил? – Выходит, так, – нехотя отвечал Банкотсу. – Чего ты хочешь? Деичи поискал хоть немного слюны в пересохшем горле. – Коли ты так легко отвернулся от моего отца, иди с моим войском против Йендо, – сказал он первое, что пришло в голову. Банкотсу рассмеялся. – Проси чего другого, дитя, а этого я не исполню. – Почему? Чем Йендо отличается от любого другого князя? Или ты теперь его вассал? Банкотсу пожал плечами. – Я его не знаю толком. Но я назвал его дочь сестрой, и теперь получается, что ее родня – моя родня, в том числе старый Йендо. Деичи хотелось спросить, знает ли Йендо, что в его родню затесался неграмотный варвар, но промолчал. Не нужно было обладать большой проницательностью, чтобы понять: меньше всего волнует Банкотсу, что сам Йендо об этом думает. Деичи попытался вспомнить что-нибудь о его дочери, но вспомнилось только, что она была замужем за тем князем, против которого отец собрал войско. Голос внутри его разума снова сказал ему: не думай о Йендо, не думай об отце, проси только для себя – лишь в этом случае сделка будет выгодна. – Но ты же ему не вассал? – осторожно уточнил Деичи. – Срок вашего договора когда-нибудь истечет? – Через полгода, – отвечал Банкотсу. – В таком случае через полгода приходи ко мне. Тогда никто уже не посмеет сказать, что я дитя. Я поведу войска против Ишиды на севере, он богаче всех князей на островах, и против Макото Кэцуо на западе – говорят, его средняя дочь несказанно красива, и против родов Золотого леса на северо-востоке – они никогда не выказывали нам почтения. – Ну и жадный же ты! – удивленно воскликнул Банкотсу. – Твое какое дело, – огрызнулся Деичи. – Прошу чего хочу. – Да как пожелаешь, – наемник повел плечом. – Как стает снег – увидимся. Но чтобы увидеться в конце зимы, нужно было не умереть в конце лета, это знал даже Деичи. Не ощущая ничего, кроме дергающей боли в плече, он оставил площадку и поплелся прочь. Воины молча расступились перед ним.