Кошачий князь

Путешествие прошедшей ночи развлекло и утомило Мадоку и Кимико. На следующий день лишь далеко за полдень удалось Мадоке разлепить глаза – и то только потому, что ее настойчиво будила Рен. – Вставай, госпожа, вставай, некая Сару Турешмат хочет видеть тебя. – Кто? – зевая, слабо соображая спросонья, спросила Мадока. – Да черт ее знает, из эбису, наверное. Но не из простых, раз прибыла в паланкине. Тебе бы принять ее. – Да... да, конечно, пусть ее позовут, – пробормотала Мадока, – сейчас я выйду. Она не понимала, какие дела могут быть к ней у знатной женщины из эбису. Пока Рен одевала и убирала ее, Мадока пыталась вспомнить, жили ли когда-либо варвары на землях ее отца, но в голову ничего не приходило. Наконец, кое-как приведя себя в порядок и умыв лицо холодной водой, чтобы проснуться, Мадока поспешила в приемный покой и устроилась на дзабутоне прежде, чем створки дверей раздвинулись и в покой шагнула высокая смуглая женщина. На груди ее Мадока увидела несколько рядов бус из морского камня и крупный серебряный диск между ними. Но больше ничего в ее наряде не выдавало в посетительнице эбису. Белое кимоно ее было расшито узором из лепестков персикового дерева, и легкость этого узора создавала странное противоречие с тяжелыми чертами ее лица. Но эта разница не отталкивала, а напротив, словно бы притягивала взгляд, и Мадока рассматривала женщину с любопытством, которое можно было счесть даже невежливым. Проходя мимо головы Кошачьего князя, женщина замедлила шаг и скользнула по отцовскому трофею любопытным взглядом, но тут же, словно вспомнив свое дело, отвернулась и направилась к Мадоке. Устроившись на циновке перед ней, посетительница склонилась, сложив руки на коленях, едва коснулась лбом пола и тут же выпрямилась. – Я Сару Турешмат, госпожа. Я жена оружейника Сару Нобору. Мы живем в городе Хантон, что в полудне пути отсюда. – Мы хорошо знаем твоего мужа, почтенная Сару Турешмат. Он умелый мастер и знаток своего дела, и я помню, что мечи отца и Сугиямы – его работы. Но если у твоего мужа есть дело к моему отцу, ты прибыла слишком рано. Отец и его войско еще не вернулись из похода, вам придется подождать. – У моего мужа нет дела к твоему отцу, я пришла к тебе, – заявила Сару Турешмат. – Я хочу жаловаться на твою дочь. – На мою дочь? – тупо повторила Мадока. – На Кимико? – Видно, так, я слышала, у тебя только одна дочь. Это произошло четыре дня назад. Нас с мужем не было дома – мы отправились в Кобаяси, чтобы навестить его родню, а когда я вернулась домой, мне обо всем рассказали слуги. Моя младшая дочь, Айя, играла у реки, а мимо несли в паланкине девочку лет двенадцати. Девочка заметила у Айи на шее ожерелье из жемчуга, и оно так понравилось ей, что она попросила его продать. Но как могла моя дочь продать ожерелье, каждую жемчужину в котором своими руками достала со дна моря мать ее отца! Она сказала, что оно не продается, что это семейная драгоценность, тогда девочка в паланкине сказала, что она внучка Йендо-даймё и все в его провинции принадлежит ей, и велела слуге отнять у моей дочери ожерелье. Если так Йендо относятся к своим верным подданным, мы покинем Хантон и уйдем к другому господину, где к нам будут относиться с большим уважением! – возмущенно закончила она. Так вот откуда было то прекрасное ожерелье, что Кимико принесла Небесной Танцовщице! Мадока вспомнила, что несколько дней назад дочь действительно пожелала выйти в город, и Мадока отправила с ней несколько слуг, но она и предположить не могла, что и в городе, среди чужих людей, Кимико будет вести себя столь же нахально, как в замке. – Почтенная Сару Турешмат, – произнесла она миролюбиво, – знай же, что моя дочь – это еще не Йендо. И ты, и твое семейство увидите, что мы чтим тех, кто нам верен, и не обижаем их без нужды. Кимико принесет тебе извинения и вернет ожерелье, а я в оплату твоей обиды дам пять шелковых кимоно. – Десять, – не моргнув глазом, заявила Сару Турешмат. У Рен по левую руку от нее вытянулось лицо, да и сама Мадока была не меньше служанки удивлена наглостью посетительницы. – У тебя большая семья? – осторожно спросила она, пытаясь хоть как-то оправдать в своих глазах ее требование. – Сколько у тебя детей? – Семеро, – отвечала Сару Турешмат, но тут же поспешила добавить, будто опасаясь, что госпожа захочет проверить правдивость ее слов: – Ну, то есть со мной живут трое. Мои старшие дочери давно вышли замуж, и старший мой сын, Таро, тоже ушел из дома, как вырос. И хотя мало ли мальчиков на островах имели мать-варварку, имя Таро и трех сестер, Мадока воскликнула, не то спрашивая, не то утверждая: – Ты Змеешейка! Та недоуменно взглянула на нее. – Мы раньше встречались, госпожа? Меня звали так, когда я жила в Тецуе. – Да... виделись как-то, – неопределенно отозвалась Мадока. Рассказывать, откуда ей известно имя Змеешейки, было слишком долго. – Слышала ли ты, почтенная Сару Турешмат, о наемниках Шичининтай? – Кто о них не слышал, госпожа, – ровно отвечала та, и Мадока поняла, что Змеешейка знать не знает о том, где пропадал в последние годы ее старший сын. Она хотела уже сказать, что предводитель Шичининтай, Банкотсу, и есть тот самый Таро, но что-то остановило ее. В словах Змеешейки не звучало ни малейшей тоски по сыну, да и Банкотсу, когда говорил о матери, не казался слишком уж опечаленным их разлукой. Он рассказывал, что, когда ему было восемь лет, мать отправила их с сестрами к какой-то дальней родне, где он и провел остаток детства и отрочество, и ни он, ни сестры его не получали от матери никаких известий. Тем временем Змеешейка просто искала себе партию получше. Торговца шелком она, видимо, бросила, и, возможно, решила, что дети от прежнего любовника будут мешать ее новому браку. Предводителем знаменитых Шичининтай Банкотсу, конечно же, будет ей нужен. А она ему? Но Мадока тут же поправила себя: ей неизвестно, что там происходило! Как может она, посторонний человек, решать, нужны ли мать и сын друг другу! Разве не сочла бы она жестоким, если бы кто-то другой решил, что она не нужна повзрослевшей Кимико! – Почтенная Сару Турешмат, – наконец, произнесла Мадока. – Я прошу тебя быть моей гостьей до возвращения моего отца и остаться с нами на празднование его свадьбы. Теперь настал черед Змеешейки удивляться. Она была как будто смущена неожиданным приглашением и произнесла нерешительно: – Я... не знаю, госпожа. Мне нужно предупредить слуг, чтобы они сказали мужу... – Нет нужды. Лучше приезжай к нам вместе с твоим мужем и детьми, скажем, послезавтра. Как вернется войско, у твоего мужа будет много работы, отец хорошо ему заплатит. Сару Турешмат снова поклонилась. – Благодарю тебя за приглашение, госпожа. Я и мои родные прибудем послезавтра к вечеру, и, надеюсь, не слишком обременим тебя своим присутствием. С этими словами она поднялась и поплыла прочь из приемного покоя. Рен смотрела ей вслед с крайним неодобрением. Когда створки сомкнулись за спиной посетительницы, она спросила: – Зачем ты пригласила ее? Ты ее знаешь? – Это мать Банкотсу. Рен поджала губы. – Тогда ничего удивительного. Она такая же горделивая и алчная, как ее сынок. – Мне казалось, ты любишь Банкотсу, – удивленно отвечала Мадока. – Как бы я его ни любила, я не могу отрицать очевидного. Мадоке сделалось смешно, и она велела, все еще улыбаясь: – Будь добра, позови ко мне Кимико. Думаю, нам о многом нужно поговорить. Кимико явилась к ней заспанная, на ходу протирая глаза, и Мадока подумала, что дочь сейчас, вероятно, ожидает одно из самых неприятных пробуждений в ее жизни. – Приходила мать девочки, у которой ты велела отнять ожерелье, – сказала она, едва Кимико приблизилась. Как она и ожидала, остатки сна мигом слетели с дочери, и лицо ее приобрело выражение угрюмое и замкнутое. Но возразить или огрызнуться по привычке она не попыталась. – Я знаю, ты хотела взять его не для забавы, а чтобы сделать подношение в храме для благополучного возвращения тв... наших воинов, – тут же поправилась она. – Но если мы будем обижать верных нам людей, кто же останется с нами? Я сказала ее матери, что ты вернешь им ожерелье и принесешь извинения. И с этого дня я велю слугам каждый твой приказ, который касался бы других людей, не исполнять до тех пор, пока на то не будет дозволения моего или Рен, раз уж ты не видишь предела твоей власти. Тогда будет снят этот запрет, когда я пойму, что ты стала видеть в других людях их собственное достоинство, а не средство исполнения твоих желаний. Кимико молчала, и Мадоке сделалось больно. Никогда до этого она не наказывала дочь, да в том и смысла не было. Ругать ее всегда было прерогативой Рен, а как ведет себя Кимико в отцовском доме, никому не было дела, ведь они никогда не покидали замка, и Кимико не общалась ни со сверстниками, ни с чужими людьми, ни с кем, кроме слуг и матери, и привыкла, что все достается ей по первому требованию – до тех пор, во всяком случае, пока то не мешает ее отцу. Лишь Рен и Химетаро могли возразить ей, но не слуги замка Йендо, никогда прежде не видевшие юную госпожу. – Как бы я хотела, чтобы ты не держала на меня обиды, – проговорила, наконец, Мадока, не в силах молча отправить дочь восвояси. – Но знаю, что это невозможно, и я подожду, пока твоя злость утишится. Следующие два дня были омрачены для нее ссорой с Кимико – та все еще пребывала в угрюмом настроении, но спорить с матерью не стала. К вечеру второго дня прибыла Змеешейка с ее семейством. Сару Айя, у которой и отняли ожерелье, оказалась совсем крохой – ей было едва ли пять лет, и Мадоке снова сделалось стыдно за то, что ее дочь обидела такого маленького ребенка. Но, не дожидаясь приказа матери, Кимико подошла к девочке, слегка поклонилась ей и вложила в ее руку злосчастное ожерелье. – Возьми, маленькая Айя, и прости меня. Я забрала твое ожерелье, чтобы принести в дар Небесной Танцовщице, но теперь вижу, что никакой дар не пойдет на пользу, если взят насильно. Маленькая Айя была, казалось, смущена тем, что взрослая девочка просит у нее прощения. Родители ее тем временем подошли и поклонились Мадоке, и Сару Нобору приветствовал ее так: – Приятно снова видеть тебя в добром здравии, госпожа. Ты могла меня не запомнить, но я видел тебя еще подростком и подумал тогда, что эту девицу неизменно должна ждать счастливая судьба. Мадока слабо улыбнулась ему. Сару Нобору она и вправду почти не помнила. Он был худощав, смугловат и отращивал усы и показался ей добрым человеком. Чтобы развлечь своих гостей, у нее было совсем не много времени: вскоре снова прибыл Мезэнори Кио и сообщил, что отец вернется через два дня. Мадока спросила, желает ли отец отпраздновать победу дома, на что Мезэнори отвечал утвердительно и несколько удивленно, словно она спрашивала об очевидных вещах. К сожалению, для самой Мадоки они не были столь очевидны: супруг ее, возвращаясь из удачного похода и в целом отмечая любое торжество, любил отправляться в различные развлекательные заведения, где ему прислуживали бы красивые женщины, а не его опостылевшая жена. Как будто если храбрым воинам будет наливать саке Мадока, а не девица из квартала развлечений, вся радость победы улетучится у них. Она почти забыла за эти двенадцать лет, как готовить праздники дома, и, конечно, не могла провести все время с семейством Сару. Тем не менее она успела показать гостям сад – дети остались играть у реки – и знаменитые камелии, среди которых вырос, по преданию, Цвет Надежды, и святилище Небесной Танцовщицы – Сару дружно решили оставить ожерелье ей, возможно, опасаясь, что богиня рассердится из-за отнятого подарка, и Мадока сказала, что распорядится дать ожерелье ей в руку, чтобы та поднимала жемчуг к солнцу. Отец вернулся на третий день ранним утром. Войско его по возвращении представляло собой куда менее внушительное зрелище, чем то огромное море знамен, которое отправлялось из замка несколько недель назад. Не знай Мадока, что отец одержал славную победу, она решила бы, что они потерпели поражение. Потом только она вспомнила, что отец имел обыкновение, проходя с войском по своей земле, отпускать домой тех, кто жил в местности, через которую они проходили. И так, пока войско добиралось до замка, с ним оставались почти одни только самураи из призамковых сел и городов. Мадока стояла на стене вместе с Кимико – яркое солнце позднего лета слепило ее, а прохладный по ранней поре ветер норовил пробраться под одежду, но приподнятое торжественное настроение не давало ей сойти со стены. – Ты счастливица, – наконец, сказала Кимико. – Хотела бы я, чтобы кто-нибудь собрал армию ради меня. – Пускай лучше ради тебя готовы будут двинуть войска, – отвечала Мадока, – но не придется делать этого в самом деле. Когда отец с ближайшими его вассалами поднимались по опоясывающей замок дороге к воротам, Мадока все же спустилась со стены, чтобы встретить их. Когда возвращался ее супруг, Котояма Ичиро, она, как правило, стеснялась выходить к нему. Ведь в такой торжественный миг он не хотел бы, верно, чтобы его встречала уродливая жена. И сейчас она все еще чувствовала тот стыд, что сковывал ее последние одиннадцать лет, и все же – все же улыбалась, глядя на отца, и весь этот ослепительный день, казалось, улыбался вместе с ней. Кимико дед мало занимал: она тоскливо оглядывала поднимающихся воинов, словно надеясь увидать Химетаро. Но Химетаро отправлялся вместе с Шичининтай, упросив их взять его как прислугу, и сейчас тоже должен был быть с ними, а Шичининтай пока видно не было. – Мало дней на земле встречала я в такой радости, – произнесла, наконец, Мадока, когда отец смог слышать ее. – Мне столько нужно тебе сказать, но ты, верно, устал с дороги. Я распорядилась нагреть воду в купальнях и затем подать обед, а вечером в замке будет пиршество в честь вашего возвращения. Я не подойду к тебе сама, чтобы тебя не потревожить, но, пожалуйста, когда ты отдохнешь, позови меня. Но отец протянул к ней руку и сказал только: – Идем со мной, раздели мою трапезу. И провел ее в ворота. ... Мадока чувствовала себя необыкновенно счастливой, и даже ее собственное дело, с которым она хотела обратиться к отцу, казалось, могло подождать. Ей хотелось говорить с ним о чем угодно, и она спросила: – Как вышло, что ты победил врага, не штурмуя замок? Они сдались? Вряд ли бы это спасло Хиджикату, тут же подумала она. Ведь отец отправлялся затем, чтобы принести его голову. – Почти, – отвечал Йендо Арета. – Глава его вассалов убил Хиджикату, чтобы я отвел войска, а я велел пристрелить его. У него еще оставался сын, четырнадцатилетний Деичи – с ним было посложнее. Он все пытался вызвать меня на бой, но я не воюю с детьми. В конце концов, я отправил его к Банкотсу. Не знаю, что там у них случилось, но вскоре Хиджиката Деичи вернулся ко мне невредимым и сказал, что желает быть моим вассалом. – К Банкотсу? Зачем? – удивилась Мадока. – Что еще мне было с ним делать, – фыркнул отец. – Он так хотел красиво умереть, что я подумал, пускай он бросит вызов Банкотсу, и тот убьет его. Паренек получит что хотел, а Банкотсу принесет еще одну жертву своему клинку. – Жертву? – Он сказал, что, когда убьет своим мечом тысячу демонов и тысячу человек, то обретет могущество демона. Мадока так и не донесла рисовый шарик до рта. Будто снова повеяло на нее прохладой из горлышка кувшина, будто снова услышала она: когда Кошачий князь убьет тысячу людей и тысячу демонов, никому не под силу будет его одолеть. Она тогда не придала этому значения, да и Кошачий князь давно мертв, но, выходит теперь, что не так уж мертв, как многим того хотелось бы. Это известие было так поразительно, что Мадока почти забыла о собственном деле. Почти – да не совсем. И решив, что тянуть с выяснением своей судьбы бессмысленно и неприятно, осторожно спросила: – Я еще хотела узнать, собираешься ли ты в ближайшее время отдать меня замуж? Теперь настал черед отца изумляться. – Замуж? – повторил он так, будто не верил своим ушам. – Зачем? О, как могла она объяснить ему свое желание! Как мог он понять ее! И все же Мадока попыталась подобрать слова. – Через пару лет Кимико станет чьей-нибудь женой – и тогда я останусь в одиночестве, и так проживу до скончания дней. Но как мне жить, если... – Она замялась, не зная, как сказать об этом. Как сказать о любви, которая, никому не нужная, томится внутри как в дурном котле, все эти годы. Одной Кимико много этой любви, и не примет она больше, чем сможет взять, а других детей нет у Мадоки, а вскоре их не останется вовсе. Не разорвется ли тогда ее сердце от нерастраченной нежности? Не превратится ли ее жизнь в бесконечную борьбу с собой? По счастью, отец избавил ее от необходимости объясняться. – Я понял, – сказал он. – Но, если ты хочешь иметь детей, а не выйти замуж, ты могла бы так и сказать. Мадока молчала. Она уже услышала за это утро столько удивительных вещей, что решила не перебивать отца. – Видят небеса, я не хочу отдавать тебя замуж. Что если ты вновь ошибешься и окажешься во власти дурного человека! Но и лишать тебя материнства во имя приличий, которые ты все равно не в силах соблюсти, я не стану. – Он помолчал, затем произнес резко: – Знайся с кем хочешь, хоть с тенгу, я закрою на это глаза. У Мадоки пересохло во рту. Она забыла даже о Кошачьем князе. – Не будет ли... не будет ли в том бесчестья? – севшим от изумления голосом спросила она. – О, ты знаешь о бесчестье больше прочих, – язвительно произнес отец. – Ты не сможешь обесчестить себя больше, чем когда отказалась уехать со мной одиннадцать лет назад. Тогда всякий мог сказать «вот дочка Йендо, любой может обидеть ее и не понести за то наказания». Может ли кто-нибудь сказать так сейчас? Мадока мотнула головой. – Спроси того несчастного мальчика, что мне присягнул, – продолжал отец. – Он и имени-то твоего не назовет, а уже знает, что, если хотя бы волос упадет с твоей головы, вся земля будет предана пожару. Нет большего бесчестья, чем любить презирающих тебя, а любящих тебя презирать. Мысли роем испуганных пчел метались в голове. Мадока не могла даже понять, рада ли она отцовскому позволению. Больше всего она боялась неверно истолковать его слова и тем навлечь на себя беду. Нужно было хотя бы уточнить, насколько далеко может простираться ее свобода. – Даже если бы я, – она попыталась подобрать сравнение, – даже если бы я зналась с Кошачьим князем и всеми его кошками? Отец взглянул на нее недоуменно, будто не мог понять ее странной фантазии, затем дернул плечом: – Пусть так. – Тогда благодарю тебя, – горячо произнесла Мадока. – И постараюсь, насколько это возможно, чтобы ты не пожалел о своем решении. Они снова вернулись к трапезе, хотя Мадока была уверена, что оба сейчас думали о чем угодно, только не о еде. Отец вдруг поднял голову и обернулся к ней – странное выражение было на его лице, и Мадока подумала, что он только сейчас понял ее слова. – Одного не вздумай, – сказал он. – Не смей натравить на меня своих кошек, или, клянусь небесами, ты горько о том пожалеешь. Удивленная тем, что ему вообще пришла в голову столь чудовищная мысль, Мадока отвечала: – Я не натравила бы на тебя и лягушки. ... Она покривила бы душой, если бы сказала, что никогда не имела даже в мыслях допустить кого-либо из Шичининтай на свое ложе. Но эти мысли больше забавляли ее, чем волновали, и Мадока скорее развлекалась ими, чем принимала всерьез. Думать об этом было столь же приятно, сколь глупо. Но теперь, когда оказалось, что ее дурацкие фантазии могут обрести плоть, она погрузилась в глубокую задумчивость. Мадока не умела соблазнять мужчин. Приемы обольщения и любовные игры были чем-то из развлечений простолюдинок, и для Мадоки все это было запретно. Ведь если дочь самурая попадется на чем-то подобном, это грозит ей и ее семейству бесчестьем, а в замужестве ее могли и казнить. Не то чтобы она не завидовала незнатным девицам, скорее, просто не сравнивала себя с ними, но теперь как никогда хотела быть на их месте. Мадока казалась себе неуклюжей и глупой, и сознание собственного уродства лишь сильнее сковывало ее. И все же она решила не красить лицо и не пользоваться благовониями – ведь в этот вечер ее всяко ждет не любовное свидание. Ей просто нужно объясниться с ними, только и всего. Праздновать решили в саду – с утра слуги сооружали на берегу широкие навесы на случай дождя, а когда солнце коснулось нижним краем границы земли, в сад стали стягиваться люди. Мадоке тоже нужно было быть там. Но прежде, чем выйти к реке, она зашла в пустующий приемный покой, чтобы еще раз взглянуть на так хорошо знакомое ей чудище. В тусклом красноватом свете заката, едва пробивающемся через рисовую бумагу, кошачья голова в пустом помещении выглядела одиноко и жутко. Мадока приблизилась к тумбе и осторожно – впервые в жизни – дотронулась до ужасной, искаженной предсмертным страданием морды. Ничего в ней не было необычного. Мех оказался жестковат, но молния не пала с неба и не поразила Мадоку, даже челюсти не сомкнулись на ее руке. Мертвая голова выглядела все так же отталкивающе – потому что дыхание жизни давно покинуло ее – но больше не казалась страшной. Мадока знала: останься в этом теле дорогая ее сердцу душа, она любила бы Кошачьего князя, и эта морда казалась бы ей даже милой. Ведь, вспомнила она старую сказку, Кошачий князь не забыл спасшего его рыбака и служил тому до самой его смерти. Так примирилась она с ужасом своего детства, и, когда опустились сумерки, сошла в сад. Там она увидела, наконец-то, Шичининтай, и, едва закончив обносить выпивкой отца и его ближайших военачальников, поспешила к ним. – А, сестрица, – улыбнулся Банкотсу, когда она опустилась на дзабутон рядом с ним. – Твоя дочь всем хвастается, что вы ходили на гулянья в город демонов – это правда? – Ну, вы же развлекались в другом месте, должна была и я как-то повеселиться, – отвечала Мадока под многоголосый хохот. – И, к слову говоря, знаешь, что я там узнала? Банкотсу склонил голову к плечу, и его сходство с кошкой сделалось так очевидно и ярко, что Мадока не могла понять, как раньше его не замечала. – Я узнала, что ты Кошачий князь! – объявила она. Но Шичининтай, казалось, не были впечатлены новостью. Они, похоже, не имели понятия даже, кто такой этот Кошачий князь. Лишь Ренкотсу заметил: – Если это тот демон-людоед, что пришел сюда восемнадцать лет назад, то тебе ли не знать, сестрица, что Йендо Арета давно обезглавил его. – Вот именно! – воскликнула Мадока. – Тебе сейчас должно быть... семнадцать лет, – обернулась она к Банкотсу. – Покинув мертвое тело, душа Кошачьего князя возродилась снова – сыном варварки Змеешейки из Тецуи! – Ты хочешь сказать, что в прошлой жизни я был огромной кошкой-людоедом, которую убил твой отец? – Ну, – Мадока смутилась, – да, но в твоих устах это звучит не так... – Если я был демоном, почему сейчас лишен всякой сверхъестественной силы? – спросил Банкотсу, и в голосе его вдруг почудилась Мадоке древняя неутолимая тоска. – Я... не знаю. Может, боги наказали тебя за жадность. Шичининтай расхохотались снова. Банкотсу, казалось, тоже окончательно уверился, что она шутит, а Мадока подумала вдруг: какая разница! Ведь она тоже не поверила, что в прошлой жизни была богиней, с чего ему сейчас ей верить. Да так ли важно это, в конце концов. Каждый кем-то был в прошлой жизни, разве жизнь нынешняя от этого станет ему легче или труднее. – Я пойду поднесу гостям угощение и вернусь к вам, – сказала Мадока, поднимаясь. – А что, слуги не могут принести? – осведомился Джакотсу. – Я думаю, отцу будет приятно видеть меня, – улыбнулась Мадока. И у нее будет время подумать, как начать неловкий разговор. Но этого она не сказала. Уже возвращаясь в сад с широким подносом, на котором стояли десяток пиал с рисом и оленьим мясом и большое блюдо с красными раками, она заметила, что в беседке у реки, куда едва доставал свет фонарей, кто-то стоит. От неожиданности Мадока едва не выронила поднос. То была Змеешейка. Смуглая, в темно-синем кимоно, она казалась черной, как сама эта ночь. Она неотрывно смотрела на Шичининтай, кажется, не в силах отвести глаз, и, стоило ей увидеть Мадоку, спросила: – Кто это? – Где? – спросила Мадока, хотя прекрасно знала, кого имела в виду ее гостья. – Юноша с косой – кто это? – Это Банкотсу, предводитель наемников Шичининтай, – ровно отвечала Мадока, внимательно глядя на Змеешейку. Та казалась растерянной и печальной – ни следа обычной надменности не осталось в ее лице. Мадоке хотелось поскорее закончить эту жестокую игру, но сначала нужно было хотя бы обслужить гостей, поэтому она оставила Змеешейку наедине с ее печалью и направилась к отцу. Змеешейка шагнула следом. Она шла медленно, будто нехотя, не отрывая глаз от Банкотсу, и прежде чем Мадока оглянулась на нее, внезапно бросилась к его ногам. – Таро, о, Таро! Мадока, едва поставившая поднос между отцом и Сугиямой, чуть не подпрыгнула от неожиданности. Гости стали оглядываться на незнакомку, так нежданно нарушившую их веселье, и Мадока подскочила к Змеешейке, насилу подняв ее на ноги. – Пойдем, пойдем, у тебя будет много дней, чтобы с ним поговорить, а сейчас не лучшее время, пойдем. Прошу прощения, это моя гостья, она уже уходит. Шичининтай, казалось, были удивлены не меньше прочих, и все же Мадока видела, что Банкотсу узнал мать. То было неудивительно, ведь ее прошедшие годы изменили куда меньше, чем его. – Это сын мой, Таро, скажи мне? – Змеешейка вцепилась в нее мертвой хваткой, пока Мадока тащила ее в сторону замка. – Да, да, не волнуйся, это твой сын и, как видишь, он в добром здравии, лучшем даже, чем ты могла бы ему желать. Он мой добрый друг, и я хотела, чтобы ты сама его узнала, потому ч... Она замолкла, смутившись. Потому что ей показалось, будто Змеешейке не нужно ее дитя? Какими глупыми теперь казались ей собственные недавние догадки. – Шичининтай будут в замке еще полгода, ты сможешь увидеть его когда пожелаешь. – О, если бы я знала все эти годы, если бы я знала! – Что же, теперь ты знаешь, что твой сын вырос сильнейшим среди воинов. Я скажу Рен, чтобы принесла тебе вина, ты успокоишься – и прошу тебя, подожди до завтра. Ведь у меня тоже есть к нему дело! Мадока прекрасно понимала, что говорит глупости. Как бы сама она могла уснуть, если бы увидела сына, о котором не слышала много лет? Но сейчас она была так озабочена своим собственным делом, что даже чувства Змеешейки, как ей казалось, могли подождать. Она не видела его десять лет – и еще день не прибавит ей печали. Оставив Змеешейку, она вернулась к Шичининтай и, едва присев с ними, почти тут же оказалась в объятиях Банкотсу. – А, сестрица, ты лучшая женщина на земле! – воскликнул он. – Я и не думал, что ты решишь позвать мою мать, мне казалось, она давно умерла. Проси у меня чего хочешь! – Ты рад? – удивленно спросила Мадока. Ей казалось, Банкотсу должен был пребывать в растрепанных чувствах – и из-за этой неожиданной встречи, и из-за того, что не всякому приятно, начав новую жизнь и взяв новое имя, встретить напоминание о былом. Но Банкотсу, кажется, относился к этому гораздо легче, чем она могла подумать. За эту легкость Мадока Шичининтай и любила. – Отчего не радоваться, – рассмеялся он, наконец, выпуская ее из объятий. Шичининтай, очевидно, были в прекрасном расположении духа, и Мадока подумала, что такой настрой ей как нельзя кстати. О, как не хотелось ей разбивать эту легкость своим неловким признанием, ведь она не представляла даже, как начать. Сколько она ни думала об этом, ничего не пришло ей в голову лучше, чем спросить: – Скажите мне... скажите, я вам нравлюсь? Шичининтай, казалось, были сбиты с толку столь резкой сменой настроения. Джакотсу отвечал, широко улыбаясь: – Что за вопрос, конечно, нравишься, ты же сестра наша. – Я не о том, – покачала головой Мадока. – Ты красивая, не переживай, – заверил ее Банкотсу. Ей хотелось сказать, что она и не об этом, но внезапно сделалось стыдно за свои попытки начать издалека. Шичининтай не заслужили, чтобы она так говорила с ними, ведь они-то с ней всегда были честны. – Как вы предложили мне свою дружбу, – проговорила Мадока, устремив взгляд на колени, – так я предлагаю вам мою любовь. Каждый из вас, кто пожелает, может прийти ко мне, и я приму его, и приласкаю, как если бы я была его женой. Она ожидала любого ответа, кроме взрыва хохота. На них стали оглядываться, и Мадоке сделалось еще более неловко. – Черт возьми, сестрица, я жизни не слыхал ничего смешнее! – воскликнул Суикотсу. – А еще говорят, женщины не умеют шутить. – Прошу вас, не надо смеяться, – мягко попросила Мадока. – Женщине и без того непросто сказать такое. Смех замолк, но, судя по улыбкам, Шичининтай явно не восприняли ее слова всерьез. – Ты что же, – фыркнул Джакотсу, – серьезно это говоришь? – Конечно! – О, сестрица, неужто мои молитвы были услышаны, – заулыбался Мукотсу во весь щербатый рот. Он потянулся было к ней, но Суикотсу рявкнул: – Сядь! Не видишь – она пьяная! – Иди спать, – улыбаясь, произнес Банкотсу. – Так черт знает до чего можно договориться. – Да, пожалуй, – вздохнула Мадока. – Доброй ночи. Убеждать их в собственной искренности, особенно после того, как она отмочила прекрасную, по мнению Шичининтай, шутку про Кошачьего князя, было бессмысленно. Во всяком случае пока наемники не протрезвеют. Конечно, Мадоке было обидно, но она прекрасно понимала, что Шичининтай менее всего хотели ее оскорбить. Уже в спальне, когда Рен помогала ей раздеться, Мадока подумала, что правильно сделала, не став краситься и окуривать одежду благовониями. Сейчас бы это выглядело как никогда глупо. Но, хотя вечер скорее разочаровал ее, Мадока решила не пускать в сердце обиду и прояснить недоразумение сразу, как это сделается возможным. – Милая Рен, завтра созови ко мне Шичининтай – пускай придут после полудня, когда уж точно проспятся и протрезвеют и с ними можно будет объясняться. Рен фыркнула, выразив в этом звуке все, что она думала о пьяных празднествах и их участниках. «Цвет воинства, тоже мне», слышалось Мадоке в ее недовольном сопении. И впервые в жизни она готова была признать, что во многом понимает старую служанку. ... Явившись к ней после полудня на следующий день, Банкотсу начал сразу, не дав Мадоке рта раскрыть: – Я знаю, что ты скажешь. Я прошу прощения! Мы были пьяны. Голос его звучал так странно, что Мадоке подумалось: уж не в первый ли раз в своей жизни Банкотсу просит извинить его? И от этой мысли отчего-то сделалось смешно – как могла она всерьез на него сердиться. – Мы думали, что и ты пьяная, – хохотнул Кёкотсу. Уж он-то всяко не чувствовал никакого раскаяния. – В любом случае мы не хотели тебя обидеть, – примирительно произнес Банкотсу. Мадока улыбнулась. – Я не держу на вас зла, хотя, не скрою, мне было обидно. Я открыла вам свое сердце, а вы насмеялись надо мной. Ведь я была в ясном сознании и ничуть не шутила. – Так... – Банкотсу словно пытался искать слова, затем махнул рукой, – ты что же, и вправду решила предложить нам всем свою любовь? – Да. Примите, если хотите, – просто сказала Мадока. Почему-то сейчас говорить это было куда проще, чем вчера вечером. – Кто же откажется от такого предложения, – усмехнулся Суикотсу. Мукотсу сиял, будто ему только что сообщили, что он назначен не менее чем императором. – А твой отец что об этом думает? – спросил Ренкотсу. – С каких пор вас занимает, что думает отец, – удивилась Мадока. – Не хотелось бы, чтобы у тебя были из-за нас неприятности. – Он не против. – О, сестрица, если это прекрасный сон, то я не хочу просыпаться, – протянул Мукотсу. Его признание звучало бы подкупающе, не заверши он его привычным низким смехом, похожим на кваканье гигантской жабы. – Если это прекрасный сон, то что ты тут делаешь, – фыркнул Джакотсу, и Мадока рассмеялась, ощутив, как уходит ее неловкость. ... Много ли нужно глупой женщине, чтобы быть счастливой. Мысли лениво вертелись в голове, и ни одна не казалась Мадоке достаточно важной, чтобы приглядеться к ней поближе и изучить внимательней. Банкотсу дремал рядом – она не открывала глаз, но чувствовала под локтем, как вздымается при каждом вдохе его грудь. Шичининтай не потребовалось много времени, чтобы принять ее предложение, и в последние дни, миновавшие со свадьбы отца, Мадока обнаружила в себе бездны животной нежности. Сейчас эта нежность выплескивалась из нее, не ведая исчерпания. Первым, как она и ожидала, пришел к ней Мукотсу, и Мадока не оттолкнула его. И нисколько о том не пожалела. «Ох и славно мы развлеклись», – посмеивался мастер ядов, глядя, как она одевается, а ей хотелось чесать нос, чтобы скрыть смущение. Воистину никогда бы не подумала она, что в постели с мужчиной можно заниматься такими вещами. Одно было плохо – Мукотсу, кажется, совершенно не умел держать язык за зубами. Во всяком случае, как заявил Джакотсу, явившись к ней, Мукотсу ему все уши прожужжал о том, какая она страстная. И хотя свирепый друг ее пришел из чистого любопытства, Мадока и его не стала прогонять. И хищное пламя погасло в его глазах – не было ему ни малейшей возможности устоять против ее ласки. «А, сестрица, похоже, женщины не так уж бесполезны», – смеялся он, выпуская ее из объятий. «Что ж, с открытием тебя», – смеялась в ответ Мадока, целуя его потный лоб. К Гинкотсу она подошла сама, смущаясь и своей настойчивости, и глупого своего положения. Сам Гинкотсу никогда бы не посмел прикоснуться к ней, боясь ей повредить. Но Мадока знала, что его опасения напрасны, и никогда не ранит он ее, как не ранят котят клыки и когти ужасных кошек. Она осталась с ним и ласкала его весь вечер, и Гинкотсу, несоразмерный уродливый Гинкотсу, в котором живой плоти осталась едва ли половина, казался ей похожим на страшного, но ласкового пса, которого всякий сочтет свирепым по одному лишь его виду, не задавшись вопросом, так ли он ужасен внутри, как снаружи. И когда к середине ночи железное чудище дремало у нее на груди, забыв свои опасения, Мадоке казалось, будто и в ее душе что-то встало на место, словно выпала старая заноза. Наконец, одна мысль все же показалась ей достойной внимания, немного скинув сонную одурь. Теперь, увидев Шичининтай без одежды, Мадока не могла не замечать, что никто из них не носил боевых отметин. Ей казалось, участвуя в стольких боях, они должны были быть покрыты шрамами, но редкие следы, которыми все же наградила Шичининтай их прошедшая жизнь, не были оставлены ранами, полученными в битве. Стало быть, думала Мадока, они никогда и не бывали тяжело ранены, ни клинку, ни стреле, никакому оружию не давали себя коснуться. Зачем же тогда... Сонное оцепенение окончательно слетело с нее, Мадока открыла глаза. На что же тогда им Цвет Надежды? Почему Банкотсу так жаждал его и был так расстроен одной только мыслью о том, что вожделенная награда может ему не достаться? Какие раны он собрался исцелять его водой, если их мастерство и без того делает Шичининтай почти неуязвимыми? Тут же она вспомнила Змеешейку. «Десять», – без тени сомнения сказала женщина, которая сама могла купить десять шелковых кимоно и ничуть оттого не обеднеть. Развеселившись своей догадке, Мадока громко хохотнула. – Что? – лениво спросил Банкотсу, приоткрыв глаза. – Я подумала, как алчен человек до сокровища из чужих рук, а сам и не знает, что уже имеет его, – отвечала Мадока. Банкотсу усмехнулся и уткнулся носом ей в волосы. Он ее не понял. Но разве кошке обязательно понимать человека, чтобы ее любили?