Пристрастие к иголкам

В свежем, спаянном Бермудами треугольнике криков, — снова ты причина всех провалов, всех обрушений и вроде бы сгнивших досок, подбери подолы, девочка, и отправляйся шить, — прокладывается светлое пятнышко: слеплено из песка, из тонкого железного подрагивания, — это и банджо, и сотни других щипково-струнных, музыка перебирает Касите рёбра, пересчитывает позвонки, встряхивает подсохшие дощечки, — вперёд танцевать, кафель прищёлкивает на порогах комнат. Бруно мечтательно водит носом, перебирая натянутые струны и выедая косточку из шершавого фрукта, и морщится, когда мелкие, пыльные, детские ладони вытряхивают его из каморок, или вытряхивают каморки, перебирая, примиряя, Бруно отталкивает Антонио от коробок, двигает локтем ягуара, — и удивляется, какой большой и мокрый у того нос. Бруно плетёт, вяжет, и ткёт, это и сердце Каситы, и её лёгкие с пуговичными глазами, лежат, сохраняются от пыли в хлипко сколоченных шкафах. Бруно успокаивает: ссоры проскользнут сквозь время, исчезнут песчинкой далеко за плечами, но чувствует игольницу в груди — это страх, что всё семейно-склеянное задышит ладаном, опадёт розмарином, распадётся, расклеится, будет громче ссор и выше гор, страшнее порозовевшего лица и слёзного инея, хотя страшнее, — Бруно протирает щеку под оправой очков, — кажется, уже не найти. Бруно старается развеселить — и машинной чёткой, блестящей нитью по лохматым краям, добавляет акриловую бабочку, — маленькую, незаметную, тёмную, — к стае больших, яркокрылых, скрывающих гнусно-грустное дерево. Гадает, из-за чего разойдутся огненные швы: из-за видящего вперёд стекла или чего-то посложнее, останутся только бритвенные осанки строгой общины, — нарисованная углём и солнцем тарелка на отростке стола, в «bruno» слегка стирается «u». Позволяет бегать мышам под воротниками, розовые носы чистятся в лохматых зубных щётках, — Бруно натирает им спинки, моет хвосты, полирует ноготочки, мыши пробираются сквозь каморочные перевалы. Акрил и ткань, столбики в пряже, помпоны, неприкосновенная коллекция театральных афиш, — и приносят весточки, что на обед, что на ужин, и какую красивую радугу делает Пеппа, мыши почти не прокусывают тонкие, в прожилках, записки, пищат почти так же, как Антонио. Бруно видит радугу не раз, — золотистые волосы, тонкие локти, бесконечное поле с мельницами, Касита ещё совсем молода, и они тоже, бескрайняя, бесхребетная жизнь, — Мирабель соглашается, но добавляет, что сотня ступенек в комнате все же перебор. Бруно прыскает, говоря, что их больше сотни, ступени склеиваются и дробятся, и они сами не знают когда, в каком месте это произойдёт. Бруно понимает детский восторг, — холодные капли бьют по щекам, хлещут под плечи, сахарно-ватное: пурпурный почти касается затылка Пеппы, а красный подсвечивает облака, — мыши косятся на лакированных актрис и клоунов, на высветленные солнцем цилиндры, Мирабель грозит пальцем. Водный песок расправляет смятое очками лицо, у Бруно новое увлечение: ели задирают юбки и теряют порыжевшую хвою, — хвоинка к пылинке, пылинка к хвоинке, и сахар, — Мирабель находит Бруно, осматривающего коллекцию, по кристаллической сахарной влажности. Касита не пугает шпаклёванными трещинами, Бруно пугает не низкими капюшонами, — а всеобъемлющей любовью к живорастущему, — его будоражат северные строгие сосны и пушистые ели, гнездящиеся в комнате у Антонио. И добрые вестники, он складывает злаки под плинтус, когда по крыльцу грохочет дождь. «Дожди всего-то точат клыки и скалятся», — Мирабель скашивает взгляд и с сомнением кивает, молния, — кошачий язык — электрическая пасть норовит откусить курносый нос, — но ударяет слишком далеко, за макушку горы. Под юбку, ставя зацепки на панталонах, ныряет черный крыс, с винно-красными глазами, — вылитый вампир, не хватает сюртука и грозной ночи, — крыс не прячет заострённый кончик хвоста и дрожит, едва пережёвывая злак за щекой, Мирабель заносит его в дом. Вампир лоснится жёсткой щетинкой шерсти и прогрызает книги Джозефины, — страницы цвета чопорных церковных свеч, — и сверкают закатом детские глаза, перекатывается мышцами спина ягуара, горы горбят седые спины, — Бруно переплетает их, пахнет воском, белёной тканью, он не вшивает марлю, а носится с героями по бесконечным лабиринтам, за красными масками, по непривычным улицам, где-то за горами есть города с вечно идущими ливнями, с не снимаемыми шляпками грозовых облаков. Дети лезут под руку, мешают, крадут заточенные ножи и ножницы, Бруно не рявкает, — по каморке вьются голубые ленты, шнурки, длинные разлохмаченные завязки кос, и шепчут кудри, — «слишком много думаешь». Дождь натачивает зубы и солнце выходит их сушить, мокрая трава пахнет пломбиром, сладким, сливочным, — это маленькому мальчику в огромной, гулкой комнате говорят зелёно-синие обложки, поплывшие дома, и смелые девушки, лежащие в пентаклях, сжимающие в кулаке ключ, — и весь страх скапливается в кончиках пальцев, в следах от ногтей, рассеивается, — сквозь песочную реку огнем бьётся сердце, — Бруно лежит, и думает, сможет ли он так, без телесного и без четкого, без имени, это похоже на заглядывание за циферблат и зримый край, — только безграничнее. Бесформенно, необдуманно, бездумно — нет четких каморочных стен и осознанного дома, — точнее, только дом и есть, везде и повсюду, бесцветный и собирающий себе все цвета, — как временное «ничто», секунда перед склеиванием зеркально-зеленоватого стекла. Бруно спит до полудня, зарываясь в переплёты, ремарки, диалоги, и не засыпает до рассвета, — среди не видевшего рек камня и не пропускающих звуков люков сложно просочится солнцу, сложно ускользнуть времени, — голова гудит, не хуже грозы, Мирабель хрустит шершавой бумагой, — «ты совсем забываешь о еде». Бруно откладывает переплёты, — крыс умывается из садовых вёдер свежей дождевой водой, а Джозефина совсем-совсем не злится, прессует творог в румяные сырники, — лакированный стол обрастает салфетками, приборами, расписными тарелками, Бруно убирает волосы за ухо. Он не ест яиц, часто шутит за столом — иногда уж слишком часто, и слегка грубовато, толстой корой по нежной персиковой кожице, — и пугается кактусов, выскакивающих на запечённой картошке. Мирабель смеётся в нос, Изабелла откидывает пласт волос, — «Извини, дядя», — кактус проглатывает сам себя, не оставляет иголок, — Долорес слышит, как под столом хлопают ладонью о ладонь. По тёмному срубу постукивают тугие ягоды и мелкие кристаллики — засахарившийся мёд, в городе булочник держит пасеку, Луиза помогает ему с досками и строящейся беседкой — свежий липовый сруб, шелушащиеся жёлтые спинки, стенки в сетке, как вишнёвые пироги. Бруно ест мёд ложкой, Мирабель раскусывает изредка попадавшиеся соты — в холодной комнате пахнет сандалом и неприступными засоленными булыжниками, — это окаменелые сине-зелёные, как серверное сияние, водоросли, — и чёрными, выточенными северными ветрами, хвостами дельфинов, русалок, подводными камнями — зеленоватый океан накрывает их ледяным саваном, и верным псом лежит у подножий, океан, огромный и глубокий, пустивший водные корни к центру планеты, рождается в книгах и умирает в перекликающимся с пальмовыми листьями зное. Бруно что-то любопытно, и не в его духе видеть временной край так близко, его дух воротит нос от проклятого дара, — и в тайне желает задуть свечу, но только для себя. Его дух не блестит глазами, расчерчивая круги, — крупная соль, плотно ввинченный в стену люк, и вьющаяся рядом Мирабель, — дух испускается и оставляет Бруно на попечение ребячьего азарта. Он не говорит, что ему любопытно — как и о сладких пальцах, подушечка к подушечке, шрам к шраму, — на запястьях, от прыгающих ножей и злостного времени: маленькая Мирабель думает, что будет как мама, а маленький Бруно боится, что вообще не будет, и не замечает острых краёв люка. Они идут по песку, идут как песок, — босые, — не спеша вместе с ними идут секунды, и нефритовые неоновые глаза обнажают кипящую душу, Бруно протягивает ладонь, — Мирабель медленно, едва подрагивая, сплетает пальцы.