Изуверство

Он смотрит на свою ладонь — на светлой коже отпечатались кровавые разводы, — а затем переводит взгляд на Осаму. На шее того в свете уличного фонаря видны порезы, из которых тонкими дорожками стекает алая кровь. Дыхание его немного учащенное — опаляющая боль от увечий дает о себе знать. Чуя смотрит на него ни то с презрением, ни то с толикой сожаления. А в карих омутах Дазая по-прежнему ничего, кроме бездны, до краёв заполненной безразличием и холодом, узреть нельзя.   В тишине, прерываемой лишь дыханием обоих, Накахара отбрасывает в сторону, куда подальше запятнанное лезвие, прежде зажатое в его руке. После чего присаживается и протягивает эту же руку Дазаю, что оперся спиной о стену, сидя на полу. Пальцы Чуи тянутся к израненной шее, задевая свежие порезы, отчего Осаму шумно вбирает носом воздух, но на своего истязателя глаз не поднимает. Взгляд Дазая направлен куда-то сквозь, но если за ним проследить, то несложно догадаться, куда так безразлично и в то же время пристально смотрит юноша — лезвие у дальнего угла комнаты, которым, собственно, Накахара и ранил его. Намеренно. А после отбросил, словно это вовсе и не его рук дело.   Пальцы с шеи плавно перемещаются на затылок. Чуя аккуратно, даже нежно, перебирает мягкие каштановые пряди, зарываясь в них и массируя кожу головы. Когда он замечает, что никакой реакции со стороны Дазая это не влечет, Накахара грубой хваткой, как можно жестче, зажимает волосы между пальцев и притягивает юношу к себе. Опаляющим слух дыханием он шепчет Осаму на ухо:   — Ненавижу.   А затем Чуя бесцеремонно и нагло впивается в чужие разбитые губы. На языке и собственных губах ощущается привкус соленого металла, но это лишь заставляет кровь в венах сильнее закипать. Ожидаемо, Дазай отвечает на поцелуй, тем самым выходя из временной прострации. Он как-то горько улыбается в рот Чуе, после больно кусает за нижнюю губу. Тот, от неожиданности и внезапно нахлынувшего возбуждения, издает протяжный выдох, и Осаму, довольствуясь такой красноречивой реакцией, проталкивает ему в рот свой язык, сплетая с чужим. Грубо, резко, жестоко, но именно это им и нравится. Ранящая и искренняя ненависть доставляет обоим настоящее удовольствие. А искренность в этом мире — достаточно редкое явление, не так ли?   Когда Дазай притягивает Чую как можно ближе к себе за ворот наполовину расстегнутой рубашки, и впивается в бледную кожу на плече, Накахара перемещает руку с затылка обратно на шею того, пальцами надавливая на раны с уже начинающей подсыхать кровавой коркой, тем самым заставляя Осаму отвлечься на резкую боль и оторваться от его плеча. Когда коньячные глаза встречаются с синими безднами напротив, Чуя замечает всю ту похоть и нескрываемое желание, что таится за отливающей золотым радужкой.   Дазай, ловя не менее похотливый взгляд, нагло перемещает свою руку на чужой пах, скрытый темной тканью брюк, надавливая, от чего Накахара выдыхает ему чуть ли не в губы, а другой крепко сжимает запястье Чуи, пригвоздив ладонью к полу.   — Какая же ты сука, Чуя, — сладким шепотом изрекает Осаму, — извращенец, — он впивается ногтями в тонкое запястье.   Внезапный удар и обжигающая боль от нанесенной свободной рукой Накахары пощечины, вынуждают Дазая отстраниться.   — Это тебе за суку, — Чуя кривит губы в гадкой улыбке, — придурок.   Дазай ответно улыбается, а зрачки наливаются черным, что вызывает у Чуи мурашки. Но вовсе не от страха. От возбуждения и довольства таким Дазаем. Ведь такой Дазай — жестокий и немилостивый — нравится Чуе куда больше лицемерного шута за сотней масок.   — Как грубо, — Дазай сжимает его запястье всё сильнее, — сам напросился, — он не может удержаться от тихого смешка.   Он толкает Чую в грудь, отчего тот падает на пол, больно ударяясь спиной. Руки Дазая смыкаются на его тонкой шее в попытке удушья. Дазай сжимает его горло, надавливая на кадык. Чуя пытается вдохнуть, но у него ничего не выходит. Когда он уже начинает задыхаться, издавая хрипы и дергая ногами, Осаму ослабляет хватку, и, естественно, получает острым коленом в живот.   — Не охуевай, скумбрия, — Накахара довольно наблюдает за шипящим от боли Дазаем.   Когда боль в животе хоть и не до конца, но отступает, Осаму кидает в сторону рыжего «сиди, я сейчас» и поднимается, скрываясь за дверным проёмом одной из комнат.   Возвращается он совсем скоро, в одной руке держа ремень, а в другой — моток бинтов и тюбик со смазкой.   — Издеваешься? — язвительно произносит Чуя, когда Дазай вновь опрокидывает его на спину и фиксирует руки над рыжей макушкой ремнем.   — Слишком уж ты буйный, — нежно поцеловав в губы, Осаму берет бинты, завязывая вокруг рта синеглазого юноши. — Так-то лучше, — он улыбается, слушая недовольно мычание под собой.   Покрывая шею и плечи Чуи влажными поцелуями, сменяющимися укусами, Дазай ловким движением пальцев расстегивает пуговицы на чужой рубашке. Возможности снять вещь из-за связанных рук не предоставляется, потому он решает оставить так. Когда руки Осаму тянутся к брюкам Чуи, а длинные пальцы подцепляют конец ремня, выуживая из металлической бляшки, Накахара начинает ёрзать в нетерпении. Стянув с накаченных ног штаны, Дазай обнаруживает чужой стояк, натягивающий ткань боксеров. Стащив трусы и отправив их вслед за брюками, он накрывает рукой чухой пах, а вторую вновь сжимает мертвой хваткой на горле. Накахара стонет, несмотря на заткнутый рот, и раздвигает ноги шире.   — Шлюха, — шепчет у самого уха Дазай, проводя ладонью по всей длине ствола. Накахара вздрагивает, но не может не ударить Осаму пяткой. Из-за невозможности поднять голову, он промазывает, задевая конечностью лишь воздух. Шатен прослеживает его жест, сдавливая горло сильнее.   — Ты ногами не размахивай, — ровным тоном молвит он, ударяя рыжего по бедру, от чего по комнате разносится звонкий шлепок и недовольный стон, — себе дороже.   Выдавив на руку смазку и растирая ее между пальцев, Дазай обхватывает рукой неизменно  стоящий член и начинает водить по нему ладонью, постепенно наращивая темп. Большой палец надавливает на головку, вызывая у Накахары тихий вздох. С шеи рука перемещается на грудь, оглаживая набухшие соски. Пальцы сдавливают один сосок с такой силой, что на рыжих ресницах выступают слезы. Дазай оглаживает впалый живот с проступающим прессом, касается бедра и медленно царапает кожу ногтями, от чего по спине Чуи пробегает стая мурашек. Осаму двигает рукой всё быстрее, параллельно расцарапывая чужое бедро чуть ли не до крови. Чуя закатывает глаза, тяжело дышит и ёрзает по полу от чуть ли не болезненного ощущения.   Тут Осаму убирает руку с члена и, коротко замахнувшись, дает Чуе очередную пощечину. Глаза вновь слезятся, когда его нежно целуют в раскрасневшуюся, горящую огнем щеку.   — Я не могу позволить тебе так легко кончить, — слизав несколько хрустальных слезинок с лица, он развязывает узел, убирая ткань и давая Накахаре возможность говорить. — Умоляй.   Услышав ответное «ни за что», он проводит пальцами по горячему члену, легко и невесомо, лишь больше возбуждая и заставляя Чую выгнуться в спине. Вновь шлепок по бедру, рука, стиснувшая шею и провоцирующие вождения по готовому взорваться половому органу. Накахара стойко терпит, не желая подчиняться, но все его стальное терпение рушится, когда Дазай захватывает его приоткрывшиеся губы и утягивает в поцелуй. Рука на члене двигается раздражающе медленно, не давая возбуждению отступить. Чуя закатывает глаза, дергается, стонет.   — Я… хочу кончить, — пытается произнести Чуя, через дрожь в голосе и недостаток воздуха.   — Я тоже много чего хочу, — Осаму улыбается уголком губ, оглаживая бедро.   — Придурок… Дазай… — он закусывает нижнюю губу, — дай мне кончить.   — Нет.   — О-..Осаму! — взмолившись, смотрит на него Чуя, — прошу…   Темп становится в разы быстрее, в несколько движений Дазай доводит его до оргазма и тот изливается ему в руку. Судороги от удовольствия сводят тело Чуи, он неровно дышит и дрожит от долгожданной разрядки.   Накахара прикрывает веки, распластавшись на полу, но чужой член не дает ему окончательно расслабиться. Он открывает глаза: Дазай, опустившись на колени, поднес свой член к чужим губам, выжидающе заглядывая в синие омуты.   — Твоя очередь.   Дазай притягивает его за ремень на руках и ствит на колени перед собой, а сам опирается спиной о стену. Чуя лениво склоняется, целуя головку, и проходится по стволу языком. Осаму опрокидывает голову назад, выдыхая и сжимая огненные пряди Чуи у корней. Вскоре Накахара берет в рот на пол длины, двигая языком. Дазай издает протяжный стон, когда чувствует, как член упирается в чужую глотку. Рыжий насаживается на всю длину, а влажные губы едва касаются лобка. От таких манипуляций Дазай кончает ему в рот, и Чуя брезгливо сплевывает, улыбаясь.   — Ну ты и шлюха, — выдыхает Осаму, притягивая его к себе и жадно целуя.   Когда руки освобождены от давящего на запястья ремня, Чуя хватает оставшийся моток бинтов и приближается к Дазаю. Грубо, но аккуратно обмотав израненную шею того, он завязывает сзади маленький узелок, и коротко целует под скулой.   — Как мило, — кривится Осаму на такой жест.   — Заткнись, — как-то беззлобно отзывается Накахара, вставая, — ненавижу тебя, — бросает он, быстро скрываясь за дверью ванной.   Дазай лишь усмехается себе под нос, прикладывая руку к только что бинтованной шее. Изуверство с обеих сторон — то, что дает им силы окончательно не свихнуться, проживая в этом до ужаса лживом и искусственном мире; то, что позволяет прочувствовать хоть что-то. Пускай это «что-то» и является ни чем иным, как болью, ненавистью и ранами, которые никогда не заживут окончательно.