Малышка предала друзей.

Глава 17 Утро было не просто плохим. Оно было сгустком тяжелого, липкого предчувствия, которое висело в воздухе Большого зала еще до того, как мы успели разглядеть меню сегодняшнего завтрака. Солнечные лучи, обычно такие дружелюбные и тёплые в начале ноября, сегодня казались бледными и безразличными хирургическими лампами. Они скользили по длинным дубовым столам, выхватывая не оживлённые лица и жесты, а замершие профили, шепчущие губы, руки, сжимающие кувшины с тыквенным соком так, что костяшки пальцев белели. Было тихо. Непривычно, зловеще тихо для места, обычно оглушающего утренней суетой сотен подростков. Звук ножа, режущего бекон, звенел, как сигнал тревоги. Шёпот передавался от стола к столу, как ядовитый газ, искажая лица слушающих. Я сидела между Гарри и Роном, но мы не разговаривали. Мы наблюдали. Рон беспокойно перебирал крошки от круассана. Гарри сидел неподвижно, его взгляд, скрытый очками, был прикован к преподавательскому столу, где профессор МакГонагалл о чем-то тихо, но очень серьёзно говорила с профессором Флитвиком. Её лицо было высечено из гранита. Затем появился директор. Не с улыбкой и добрым словом, а медленно, тяжело, словко каждое движение давалось ему невероятной ценой. Его длинная серебристая борода казалась сегодня не волшебным атрибутом, а признаком неподъёмной старости и скорби. Он поднял руку, и тишина упала мгновенно, абсолютно, давя на барабанные перепонки. «В связи с чрезвычайными обстоятельствами, — его голос, обычно тёплый и звучный, был глухим и лишённым колебаний, — все занятия на сегодня отменены. Все ученики должны оставаться в помещениях своих факультетов или, в крайнем случае, в Большом зале. Выход за пределы замка строжайше запрещён. Это распоряжение Министерства магии. До дальнейшего уведомления». Тишина, воцарившаяся после этих слов, была не пустотой, а физической субстанцией. Звонкой, леденящей, плотной. Это была не учебная отмена из-за метели или нашествия пикси. Это было похоронное объявление. По кому — было непонятно, и оттого ещё страшнее. Рядом кто-то из первокурсников на Слизеринском столе тихо всхлипнул. Моё сердце, уже сжавшееся в холодный комок с момента пробуждения, теперь забилось с такой силой, что я физически почувствовала боль в груди. Оно колотилось в такт единственной мысли, пульсирующей в висках: «Не Драко. Только не Драко. Пожалуйста, пусть это будет кто-то другой. Кто угодно». Под предлогом необходимости в библиотеке (которую, как мы только что услышали, скорее всего, закроют) я выскользнула из Большого зала. Каждый шаг по мраморной лестнице отдавался эхом в гробовой тишине. Коридоры, обычно полные жизни, были пусты. Даже призраки куда-то запропастились. Каждая тень от факела на каменной стене казалась силуэтом стражника. Каждый отдалённый скрип старого замка звучал как шаг по следу. Шёпоты доносились из-за полуприкрытых дверей классных комнат — обрывки фраз: «…арестовали ночью…», «…семья в полном составе…», «…говорят, нашли тёмные артефакты…». Каждое слово было иглой, вонзающейся в кожу. Я почти бежала к гостиной Гриффиндора, к безопасности, к своим. Но даже эта мысль теперь вызывала не облегчение, а новый виток тревоги. --- Гостиная была полна, но густое, тяжёлое молчание лежало поверх обычного гула голосов. Обычно шумное, уютное помещение с алым убранством и потрескивающим камином напоминало сейчас улей, внезапно замёрзший в ожидании зимы. Несколько семикурсников сгрудились у окна, беззвучно показывая друг другу что-то внизу, во дворе. Младшие ученики жались к стенам, глаза широкие от непонимания и страха. Рон и Гарри сидели в своих привычных креслах у огня, но они не были расслаблены. Гарри сидел, наклонившись вперёд, локти на коленях, и пристально смотрел на пламя, будто пытался разглядеть в нём ответы. Его лицо было бледным и напряжённым, шрам чуть заметно выделялся на лбу. Рон откинулся на спинку, но его нога нервно подёргивалась, а пальцы безостановочно барабанили по подлокотнику. Джинни сидела на диване, поджав ноги. В её руках дымилась кружка горячего шоколада, но, казалось, она забыла о её существовании. Её взгляд был устремлен в никуда, и лишь лёгкая дрожь в руках выдавала внутреннюю бурю. — Гермиона! — заметив меня, она махнула свободной рукой, и в её глазах на мгновение мелькнуло облегчение. Я с почти физическим чувством благодарности опустилась на мягкую обивку рядом с ней. Знакомый запах старой кожи, дерева и дыма, знакомые лица — это был островок в бушующем море неопределённости и страха. Но островок, который, как я уже чувствовала, мог в любой момент превратиться в скалу, о которую разобьётся моя лодка. — Что происходит? — спросила я, наклонившись к ней так близко, что наши плечи соприкоснулись. Мой голос прозвучал хрипло от сдерживаемых эмоций. — Что за «чрезвычайные обстоятельства»? Почему отмена? Это… это что-то из-за Не-Того-Кого-Нельзя-Называть? Гарри медленно поднял голову и перевёл на меня взгляд. Его изумрудные глаза за стёклами очков были похожи на озёра, в глубине которых плавали тени, слишком тяжёлые для семнадцатилетнего. В них читалась не только усталость, но и знание. Знание цены, которую приходится платить за войну, которая, казалось, никогда не кончится, даже с падением Волан-де-Морта. Он перегнулся через подлокотник своего кресла, и его рука легла мне на плечо. Прикосновение было лёгким, успокаивающим, но я почувствовала, как его пальцы слегка сжали ткань моего свитера. — Ты ещё не слышала? — спросил он так тихо, что слова едва долетели до меня сквозь общий гул. — От Тони, нашего связиста в Министерстве, пришла сова на рассвете. Министерство… оно не просто активизировалось. Там переворот. Фактический. К власти пришли «ястребы» из Отдела магического правопорядка. Они отменили Хабеас Корпус для подозреваемых в связях с Пожирателями. Началась настоящая охота. Не на доказанных убийц, а на «пособников, симпатизантов и лиц, представляющих потенциальную угрозу». Они вылавливают их по всем магическим Britain. Ночные обыски. Аресты без предъявления обвинений. Моё сердце, только начавшее было успокаиваться в этой знакомой обстановке, снова провалилось в ледяную бездну. Холод, острый и безжалостный, как клинок, пробежал от копчика до основания черепа. — Кого? — выдохнула я. Мой собственный голос показался мне чужим, доносящимся из-под воды. — Кого уже поймали? Есть имена? Я молилась. Всем богам, в которых не верила, всем силам вселенной. Пусть это будет Стэн Шанпайк. Пусть это будет какой-нибудь мелкий чиновник, замеченный в сомнительных связях. Пусть это будет хоть кто-то из тех, чьи имена я не знаю в лицо, чьё дыхание я не чувствовала на своей коже прошлой ночью, чьи серые глаза не смотрели на меня с немой мольбой сквозь маску бравады. Рон, до этого молча прислонявшийся к каменному косяку камина, оттолкнулся от него с резким движением. Его рыжие брови были сведены в одну гневную линию, а в голубых глазах, обычно таких ясных, плескалось странное, тревожное месиво из гнева, страха и глубокой, личной обиды. Он сделал два шага в нашу сторону, и его тень упала на меня. — Вот это ты нам должна рассказать, — сказал он. Его голос не был громким, но он резал тишину, как стекло. Он смотрел не прямо на меня, а куда-то мимо, в пространство между мной и Гарри, будто не мог вынести прямого контакта. — Как это — жить, спать, учиться, когда знаешь, что у тебя за стенкой прячется Пожиратель? А? Или ты думаешь, мы слепые? Что мы не знаем, что Малфой вернулся в школу? Что он тут окопался в башне Слизерина, как крыса в норе, после того как его папочку упекли в Азкабан? Слова ударили не как пощечина. Пощечина — это быстро, больно, но поверхностно. Это было как удар кулаком в солнечное сплетение. Воздух вырвался из моих лёгких с тихим всхлипом. Я почувствовала, как вся кровь разом отхлынула от лица, оставив кожу холодной и липкой. Защитная стена, которую я с таким трудом, кирпичик за кирпичиком, выстраивала все эти недели — стена из полуправд, отговорок, изменённых маршрутов и ночных встреч под мантией-невидимкой — дала глубокую, роковую трещину. И через неё хлынул ледяной поток паники. — Я… — мой язык заплетался, отказываясь формировать слова. — Я ничего не знаю. Не знаю, о чём ты. Прозвучало слабо. Жалко. Фальшиво до крика. Это была откровенная, беспомощная, детская ложь, и мы все это поняли в один и тот же момент. На лице Гарри отразилась не злость, а что-то гораздо худшее — глубочайшее разочарование и усталая печаль. Джинни смотрела на меня с немым вопросом и растущим непониманием. А лицо Рона исказила вспышка чистой, неконтролируемой ярости. — Гермиона… — начал Гарри, его голос был тихим, но в нём звучало предостережение, последний шанс. Но я уже не могла. Я не могла выдержать тяжести их взглядов. Не могла лгать им прямо в глаза, видя в них всю историю нашей дружбы — пещеру тролля, философский камень, Тайную комнату, Кубок огня, Орден, побеги, потери. И не могла сказать правду. Потому что правда звучала так: «Да, он здесь. Да, я его прячу. Да, я целуюсь с ним по ночам и шепчу ему, что всё будет хорошо, пока его мир рушится. И я выбрала его. Сейчас, в этот момент, я выбираю его». Единственным выходом, позорным и необходимым, было бегство. — Мне нужно… — я вскочила с дивана так резко, что Джинни вздрогнула, и кружка в её руках опасно накренилась. — Мне нужно проверить кое-что. В библиотеке. По поводу… заклятий защиты. — В день отмены занятий? — Рон фыркнул. Звук был сухим, лишённым даже тени былого веселья. — Когда всюду рыщут мракоборцы и библиотека, скорее всего, закрыта? Очень убедительно, Гермиона. Очень. Я не ответила. Я не могла. Я развернулась и почти выбежала из гостиной, прочь от их подозрений, прочь от обжигающего разочарования в глазах Гарри, прочь от боли и гнева Рона, прочь от немого вопроса Джинни. Я бежала по коридорам, не видя ничего перед собой, пока наконец не упёрлась в знакомую горгулью. — Конфетная палочка, — прохрипела я, и винтовая лестница понесла меня вверх, в башню старост. --- Здесь было пусто и тихо. Слишком тихо. Солнечный свет, лившийся из высоких окон, лежал на коврах пыльными золотыми прямоугольниками. Мой разум, обычно такой острый и ясный, сейчас метался, как пойманная в мышеловку птица. Мне нужен был план. Срочно. Нужно было узнать, кого именно арестовали. Была ли это его мать? Его тётя? Кто-то из дальних родственников, чей арест мог навести следствие на него самого? Нужно было предупредить его. Нужно было понять, насколько близко подобралась опасность. Дверь в общую гостиную захлопнулась за мной с глухим, окончательным стуком. Я кинулась к своему шкафу, откинула резными створки и стала лихорадочно рыться на верхней полке, сбрасывая стопки аккуратно сложенных свитков, учебники по древним рунам, записные книжки. Где она? Где она?! Мантия-невидимку. Без неё я была беспомощна. Она была ключом, единственным способом передвигаться по замку незамеченной, проникнуть в кабинет директора, может быть, добраться до Совиной почты или найти сегодняшний выпуск «Пророка». — Ее ищешь? — раздался тихий, знакомый, насмешливый голос прямо у меня за спиной. Я взвизгнула — коротко, по-звериному, от неожиданности и натянутых нервов — и резко обернулась, инстинктивно хватая палочку из кармана. Комната была пуста. Только я, солнечные лучи и пляжущая в них пыль. Но… но воздух. Я сделала короткий, прерывистый вдох. В нём витал едва уловимый, но абсолютно узнаваемый аромат — смесь свежескошенной травы (проклятая привычка Слизеринцев пользоваться дорогими лосьонами после бритья), горьковатого дорогого мыла и чего-то ещё, неуловимого, чисто его: кожи, напряжения и тёмного шоколада. Мой пульс, вместо того чтобы замедлиться, забился ещё чаще, но теперь уже от дикого, всезатопляющего облегчения. Он здесь. Он цел. Он не в цепях. — Драко? — прошептала я в пустоту, всё ещё сжимая палочку, но уже опуская руку. Пространство передо мной, в самом центре солнечного луча, заколебалось. Не как при обычном снятии мантии, а будто жаркий воздух над раскалёнными камнями пустыни — дрожащее, текучее марево. И из этого марева он материализовался. Бледный, как полотно, с синеватыми тенями под глазами, говорящими о бессонной ночи, но живой, целый, невредимый. На его плечах небрежно, как плащ аристократа, висела та самая шелковистая, серебристая, переливающаяся ткань мантии-невидимки. Словно плотина, сдерживавшая всё с того самого утра, разом прорвалась. Всё напряжение, весь леденящий страх, все эти часы невысказанной тревоги вырвались наружу одним сдавленным рыданием. — Господь, слава богу! — вырвалось у меня срывающимся, хриплым голосом, и я, забыв обо всём — о гордости, об осторожности, о возможных наблюдателях, — кинулась к нему. Я обвила руками его шею, вжалась лицом в его плечо, чувствуя под щекой тонкую шерсть его тёмно-серого свитера, вдыхая его запах, и ощутила, как дрожь, которую я носила в себе с самого утра, наконец начинает покидать моё тело, растворяясь в его твердом, реальном присутствии. Он на мгновение застыл, ошеломлённый, его руки повисли в воздухе по бокам. Затем, медленно, будто боясь спугнуть, он обнял меня. Одна рука легла плашмя между моих лопаток, тёплая и тяжёлая, другая впустила пальцы в мои непослушные волосы, прижимая мою голову к себе. — Легко, Грейнджер, — он пробормотал мне в волосы, и его голос, обычно такой острый и насмешливый, потерял все края, став низким, хрипловатым и невероятно успокаивающим. — Я же тут. Целый и невредимый. Всё ещё вольная птица, хоть и в очень дорогой клетке. А что так перепугалась? Рассказывай, что твои друзья-герои на этот раз натворили? Или наговорили? Я отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо, но не отпустила его, продолжая сжимать его предплечья, как будто боялась, что он испарится, растает в солнечном свете, как мираж. — Они знают, что ты здесь, — выпалила я, слова вылетали торопливо, спотыкаясь. — Гарри, Рон… Они в курсе, что ты вернулся в Хогвартс. И они… они думают, что ты Пожиратель. Что ты скрываешься здесь, потому что за тобой охота. Что ты представляешь опасность. Его лицо, только что смягчённое моей реакцией, мгновенно исказилось. Губы тонко поджались, брови слетели вниз, и в серых глазах, обычно таких холодных, вспыхнули искры чистого, ничем не разбавленного презрения и злобы. — Сука, — выругался он сквозь зубы, тихо, но с такой силой, что слово прозвучало как плевок. Его пальцы, всё ещё лежавшие на моей спине, непроизвольно сжали ткань моего халата. — Этот рыжий ублюдок Уизли… я так и знал. Он первый начнёт кричать «на вилы его!!!». У него мозгов-то с гулькин нос, зато чутья стаи — хоть отбавляй. — Драко, тихо! — я приложила указательный палец к его губам, резко оглядываясь на запертую дверь, хотя знала, что мы одни. — Сейчас не время для ваших дурацких школьных разборок! Это не Рон с его предрассудками. Это серьёзно. По-настоящему. В Министерстве переворот. Новые «ястребы» отменили основные права. Они охотятся на всех, кто хоть как-то связан с… с твоим кругом. По новым, чрезвычайным указам. Им не нужны доказательства. Им нужны головы. Он отвел мою руку от своего лица, но не отпустил её, а сжал в своей ладони. Его пальцы были холодными. Он кивнул, коротко, резко, и в его глазах мелькнуло понимание — не детское упрямство, а взрослое, трезвое осознание опасности. Его серые зрачки метались, просчитывая варианты, угрозы, слабые места. Мне нужно было вытащить его из этой спирали паники. Дать ему почувствовать хоть какую-то опору, хоть призрачный контроль над ситуацией. Хоть на минуту. Я отступила на шаг, высвободив свою руку, и отступила к своему прикроватному столику, где в простой глиняной вазочке лежало несколько яблок, припасённых мной на случай ночных бдений. Я взяла самое зелёное, самое твёрдое, с восковым блеском на боку. — Яблоко дать? — предложила я, и мой собственный голос прозвучал странно нормально в этом сумасшедшем дне, как попытка вернуть хоть каплю повседневности, хоть тень обыденности. Уголок его рта дрогнул. Не улыбка, но что-то близкое к ней, тень былой насмешки, которая теперь казалась удивительно хрупкой. — Давай. Я бросила ему яблоко коротким, резким, почти агрессивным движением, выплеснув в этот бросок часть своего страха. Он поймал его одной рукой, легко, почти небрежно, не отводя от меня взгляда. Мышцы его предплечья плавно сыграли под рукавом. Старый, отточенный рефлекс искателя «Когтеврана». В другом месте, в другое время, я бы усмехнулась этому проявлению чисто слизеринского снобизма, смешанного со спортивным мастерством. Сейчас это было просто фактом. Он ловок. Он жив. — Мантию отдай, — потребовала я, уже возвращаясь к сути, к плану, который начинал формироваться в моей голове — безумному, отчаянному плану. Он откусил кусок яблока, и хруст прозвучал громко в тишине комнаты. Он не сводил с меня глаз, жуя медленно, оценивающе. — Зачем она тебе? — спросил он наконец. — Чтобы украдкой навещать меня по ночам? Я, конечно, тронут, Грейнджер, но, кажется, в данный момент у нас проблемы поважнее свиданий. — Драко, слушай меня внимательно, — я подошла к нему вплотную, заставляя его смотреть на меня, забыв о яблоке. — У меня есть план. Он рискованный, он, скорее всего, безумный, но другого выхода я не вижу. Но для его работы мне нужна мантия. А тебе нужно сделать только одну, единственную вещь. Ты понял меня? Одну. Он перестал жевать. В его глазах вспыхнул интерес — острый, живой, почти голодный. Интерес к действию, к возможности что-то делать, а не просто ждать. — Сиди тут, — прошептала я, впиваясь в него взглядом. — Тише воды. Ниже травы. Ты — призрак. Тебя нет. Ты не появляешься даже в столовой Слизерина. Не умничай, не отвечай на провокации, не пытайся что-то узнать самостоятельно. Ты превращаешься в тень на стене этой комнаты или своей спальни. Ты меня слышишь? Он медленно проглотил, глядя на меня с тем самым внезапным, изучающим интересом, который всегда заставлял моё сердце биться чаще, даже когда я злилась на него. — Ой, — протянул он, низко, и в его глазах вспыхнул знакомый, дерзкий огонёк, но на этот раз смешанный с чем-то другим — с признанием, с вызовом, с внезапным восхищением. — Мне нравишься такая. Вся такая решительная. Командующий тоном. Это… возбуждает. — Драко! — я затопала ногой от нетерпения и страха, которые снова поднялись в горле. — Это не шутки, чёрт возьми! Тебя могут найти! Могут вытащить отсюда даже без доказательств, просто потому что ты — Малфой! Могут отправить прямиком в Азкабан без суда, без допроса, без шанса что-то доказать! Ты понимаешь это? Азкабан! — Я ничего не сделал, — парировал он автоматически, но бравада в его голосе поутихла, съёжилась. Тень Азкабана, реального, леденящего душу узилища, которое он знал лишь по рассказам, но которого боялся с детства, легла на его лицо. Он видел, во что превратился его отец после тех лет. Он понимал цену. — Обещай мне, — настаивала я, хватая его за рукав свитера, впиваясь пальцами в мягкую шерсть. — Обещай, что будешь хорошим мальчиком. Хоть ненадолго. Хоть до тех пор, пока я не выясню, что происходит и насколько близко они подобрались. Он наклонился ко мне, и его губы оказались в сантиметре от моего уха. Его дыхание, пахнущее зелёным яблоком, было тёплым на моей коже. — А что я получу, — прошептал он низко, игриво, но за этой игривостью сквозил настоящий, детский вопрос, жажда гарантий в мире, который рушился у него на глазах, — если буду хорошим мальчиком? Если буду сидеть смирно и не отсвечивать? В его тоне была привычная дерзость, но за ней сквозил страх. И в этот момент я поняла, что нам обоим нужен был не флирт, не игра в кошки-мышки. Нам нужен был якорь. Хоть какая-то уверенность. Хоть крошечная точка опоры в этом падающем мире. Я отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Потом поднялась на цыпочки, положила ладони ему на щёки — холодные, острые скулы под тёплой кожей — и мягко, но с абсолютной, не допускающей сомнений твёрдостью прижалась губами к его губам. Это был не страстный поцелуй, не поцелуй влюблённой девушки. Это было обещание. Печать. Договор. Это было: «Я здесь. Я на твоей стороне. Доверься мне». — Мы посмотрим на твое поведение, мой мальчик, — сказала я тихо, но очень чётко, когда наши губы разомкнулись. В его глазах мелькнуло мгновенное, подлинное удивление, а затем — медленное, кивающее, безмолвное согласие. Он понял. Не говоря больше ни слова, он скинул мантию-невидимку с плеч и накинул её на меня. Шелковистая, почти невесомая ткань упала на меня, укрывая с головой, и мир окрасился в лёгкие серебристые полутона. — Будь осторожна, Грейнджер, — его голос донёсся до меня уже из пустоты, тихий и лишённый обычной насмешливости. — Если тебя поймают с этой штукой там, где тебя не должно быть… ну… просто не попадайся. Мне будет скучно без твоих нравоучений. — Я не планировала, — пробормотала я себе под нос, поправляя складки невидимой ткани на плечах, ощущая её магиальную прохладу. Я выскользнула из комнаты, превратившись в рябь воздуха, в лёгкое дрожание пространства, в призрака в коридорах Хогвартса. План был рискованным до безрассудства. Мне нужно было пробраться в кабинет директора под видом посыльной от МакГонагалл, получить доступ к последним выпускам «Пророка» и, если повезёт, подслушать, о чём говорят преподаватели. Мне нужно было знать имена. Нужно было понять масштаб чистки, её направление. Была ли это просто показуха или настоящая охота на ведьм… или, в нашем случае, на определённые семьи. Но пока я двигалась по знакомым коридорам, обходя редких учеников и вздрагивая от каждого скрипа, в памяти всплывало его лицо. Бледное, испуганное, но пытающееся скрыть это за маской нарочитой бравады и старой, горделивой злобы. И его последний вопрос. И мой ответ. Мир снаружи рушился, охота началась, границы между правым и виноватым стирались в прах. Но у нас был этот странный, хрупкий, немыслимый союз. Этот невысказанный договор, скреплённый поцелуем и страхом. Он будет хорошим мальчиком. А я… я сделаю всё, абсолютно всё, чтобы у него был для этого шанс. Чтобы этот шанс вообще был. Мантия скользила по моим плечам, делая меня невидимой для всего мира. Но груз ответственности, который я теперь добровольно взвалила на себя — ответственности за него, за нашу тайну, за предательство друзей, — этот груз был тяжелее любой мантии. И он был виден только мне. Он давил на плечи, сжимал горло и жёг изнутри холодным, неуклонным пламенем выбора, от которого уже не было пути назад.