Малышка предала друзей.

Мантия-невидимка прилипла к моей коже, словно вторая кожа, пропитанная холодным потом страха. Обычно уютные вечерние коридоры Хогвартса сегодня казались безжизненными артериями каменного исполина. Тени от факелов плясали на стенах, принимая угрожающие очертания. Каждый шорох моего платья под тканью отдавался в ушах громовым раскатом, преувеличенный параноидальным слухом. Я шла не в башню Гриффиндора. Я спускалась вниз, в самое сердце знаний и запретов — в библиотеку, чувствуя тяжесть выбора в каждой клетке своего тела. Мой план, наспех слепленный в гостиной старост после ухода от ребят, кристаллизовался в голове с холодной, безжалостной ясностью. Он был ужасен. Он был преступен. Он нарушал все, во что я верила, все принципы, которые делали меня Гермионой Грейнджер. Но он был единственным щитом, который я могла воздвигнуть между Драко и слепой яростью нового Министерства, между ним и целенаправленными подозрениями моих же друзей. "Они не остановятся", — повторяла я про себя, спускаясь по винтовой лестнице. Гарри, с его болезненной одержимостью Малфоями, унаследованной от лет противостояния. Рон с его глубокой, почти инстинктивной ненавистью, подпитанной годами унижений. Они начнут копать. Задавать вопросы. Наблюдать. И в нынешней атмосфере всеобщей подозрительности их голосов будет достаточно, чтобы привлечь внимание. А потом... Потом уже не будет значения, виновен Драко или нет. Его фамилия стала приговором. Картинка вспыхнула перед глазами с болезненной яркостью: Драко в волшебных цепях, подавляющих магию, его гордое, надменное лицо искажено животным страхом, серые глаза, обычно полные насмешки, теперь — лишь бездонные колодцы предательства, и они смотрят именно на меня. На того, кто мог предотвратить, но не сделал этого. Эта мысль пронзила мозг, как ледяная игла, заставив остановиться на полпути, прислонившись к холодной стене для поддержки. "Нет", — прошептала я в тишину коридора. — "Этого не будет. Не может быть". --- Дверь в библиотеку скрипнула натужно, словно протестуя против позднего посетителя. Внутри царила гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих в камине поленьев. Воздух был густым от запаха старой бумаги, пыли и чего-то ещё — знания, накопленного веками, которое сейчас давило на виски. За главным дубовым столом, освещенная единственной масляной лампой с зеленым абажуром, сидела мадам Пинс. Её орлиный профиль, острый нос и поджатые губы были погружены в изучение толстого фолианта в бархатном переплете. Свет лапы выхватывал из темноты лишь этот островок — стол, фигуру библиотекарши и бесконечные ряды темных стеллажей, уходящие в черноту. Тишина здесь была не мирной, а напряжённой, звенящей, она давила на барабанные перепонки, заставляя сердце биться ещё громче. Я затаила дыхание, прижавшись к косяку двери. Мантия делала меня невидимой, но не бесшумной. Я должна была двигаться как призрак, как само дыхание замка. Моей целью был не читальный зал, а маленькая, неприметная дубовая дверца с железной скобой, прятавшаяся в нише прямо за спиной Пинс. Её личный кабинет. Там, как я знала из прошлых... менее законных исследований, висел на медном крюке полный набор ключей — от всех отделов библиотеки, включая Запретный. Сердце колотилось так громко и отчаянно, что, казалось, его глухие удары разносятся эхом по тихому залу. Я прижала ладонь к груди, будто могла физически унять эту тревогу, и сделала первый шаг. Паркет под ногами слегка вздохнул. Мадам Пинс замерла, её спина напряглась. Я застыла на месте, превратившись в столб воздуха, в пылинку в луче света. Через мгновение она покачала головой, что-то неразборчиво пробормотала себе под нос — вероятно, ругая скрипучие половицы старого замка — и снова склонилась над книгой. Её перо снова заскрипело по пергаменту. Это был мой шанс. Я заставила себя двигаться, скользя вдоль рядов стеллажей, используя их как укрытие. Тени обнимали меня, дружелюбные и предательские одновременно. Наконец я оказалась прямо за её высоким дубовым креслом. От неё пахло камфарой и сухими чернилами. Я видела седые волосы, собранные в тугой пучок, и жёсткую линию её плеч. Ещё один шаг. Ещё один. Дверца в кабинет была приоткрыта на волосок. Внутри, в узкой комнатке, царил идеальный, почти пугающий порядок. На стенах — полки с каталогами, на столе — ровные стопки формуляров. И там, на медном крючке, вбитом в дубовую панель, висели они. Ключи. Десятки их: блестящих, серебристых, тёмных, фигурных. Каждый — символ доступа, доверия, власти над знанием. Я протянула руку из-под мантии. Пальцы дрожали. Прикосновение к холодному металлу заставило вздрогнуть. Я аккуратно сняла весь связный комплект, стараясь, чтобы они не звякнули, не выдали себя предательским звоном. Вес в ладони был неожиданно значительным — вес ответственности, вес нарушения. Один ключ выделялся среди прочих: самый длинный, из чёрного, неотполированного металла, с наконечником в виде стилизованной совиной головы с пустыми глазницами. Ключ от Запретного отдела. Я сжала его особенно крепко. Выскользнув обратно в основной зал, я почувствовала, как ключи в кармане халата оттягивают ткань, будто гиря на душе. Каждый шаг вглубь библиотеки, к тому самому дальнему углу, был шагом по точке невозврата. Я это знала. И всё равно шла. Кованая железная решетка, перекрывавшая проход, казалась частью самой скалы. За ней царила непроглядная тьма. Замок, массивный и старый, смотрел на меня слепым железным оком. Чёрный ключ вошёл в скважину бесшумно, будто был сдеван для неё. Я повернула его. Щелчок прозвучал глухо, но отозвался в тишине подобно выстрелу. Решетка отворилась с долгим, скрипучим вздохом, словно каменный исполин нехотя впускал меня в своё самое сокровенное чрево. Воздух за решёткой был другим. Он пах не пылью и пергаментом, а чем-то более древним и опасным: застоявшейся магией, горьковатым ароматом сушёных трав, которых нет в обычных учебниках, металлом, озоном и подпочвенной сыростью. Здесь было холоднее. Полки стояли ниже, будто пригибаясь под тяжестью хранимых секретов. Книги выглядели не как хранители знаний, а как стражники в потрёпанных, порой живых переплётах. Некоторые были закованы в серебристые цепи, которые тихо позванивали при малейшем движении воздуха. Другие, казалось, следили за мной — я чувствовала на себе незримые взгляды, слышала едва уловимый шепот страниц, переговаривающихся на забытых языках. Я шла медленно, всматриваясь в размытые надписи на корешках. "Проклятия Древнего Египта", "Некромантия: теория и практика", "Кровные обряды". Я искала не это. Не демонологию, не прямолинейные тёмные ритуалы. Мне нужно было нечто более тонкое, более опасное в своей изощрённости. "Магия Разума: манипуляции, защиты и этика". Этика. Горькая, искажённая усмешка застряла у меня в горле. Я отринула этику в тот момент, когда решила спасти Драко ценой лжи. Я переступила через неё, когда взяла ключи. Что такое ещё одна ступень вниз? Наконец, в самом дальнем углу, на нижней полке, почти у самого каменного пола, я нашла её. Толстый том в потёртом кожаном переплёте, без единой буквы на корешке. На ощупь кожа была странно тёплой, почти живой. Я потянула, и книга легко поддалась, словно ждала этого момента, этого касания. Она была тяжелее, чем казалось. На открывшейся странице, написанной не чернилами, а чем-то, напоминающим бледное серебро, горели строки: «Оккулентские и Ментальные Заклятия: сила и периль». И ниже, более мелким, кроваво-красным шрифтом: «Тот, кто владеет разумом, владеет всем. И теряет себя». Я лихорадочно листала страницы, и пергамент шелестел, как сухие крылья ночной бабочки. Иллюстрации были пугающими: схематические изображения мозгов, пронзённых светящимися нитями, лица с пустыми глазницами, диаграммы, показывающие связи между памятью и личностью. Предупреждения пестрели на полях, словно крики: «НЕОБРАТИМО!», «Риск потери воли», «Преступление против самой сути человечности». И вот оно. Раздел, озаглавленный «Заклятие Забвения (Обливиэйт): модификации для селективного стирания и переплетения воспоминаний». Описание было сухим, техническим, лишённым эмоций, что делало его лишь страшнее. Диаграммы показывали, как тончайшие нити заклинания должны проникать в нейронные сети, вычленять конкретный образ, слово, эмоцию и аккуратно вырезать их, сшивая края оставшихся воспоминаний иллюзорной тканью ложных ассоциаций. «Воля заклинателя должна быть абсолютна, — гласил текст. — Малейшая дрожь, тень сомнения может привести к катастрофе: стереть не только целевую память, но и сопутствующие нейронные связи, ответственные за связанные навыки, эмоции, фрагменты личности. Объект может забыть, как завязывать шнурки, если это ассоциировалось с моментом, который вы пытаетесь стереть. Может потерять вкус к шоколаду. Может перестать узнавать лицо матери». Меня вырвало. Тихо, судорожно, прямо там, в темноте Запретного отдела. Кислый вкус страха и отвращения заполнил рот. Я утерла губы тыльной стороной дрожащей руки и снова вгляделась в текст. Я должна была понять. Должна была освоить эту чудовищную хирургию разума. Мне нужно было не просто стереть факт сегодняшних подозрений о Драко. Мне нужно было вырезать сам путь к этой мысли, все ассоциативные цепочки, ведущие от слова "Пожиратель", "Малфой", "опасность" к конкретному образу бледного мальчика в соседней башне. Оставить неприязнь, школьное соперничество, но убрать тень реальной, смертельной угрозы. Это была безумная, чудовищно тонкая работа. Работа ювелира с бомбой. Руки дрожали так, что буквы прыгали перед глазами. Я сделала глубокий, шумный вдох, нарушив тишину отдела. Потом, действуя почти на автомате, я приложила страницы с нужными заклинаниями и диаграммами к пергаменту, который принесла с собой, и провела над ними палочкой, шепча заклинание копирования. Серебристые буквы поползли с одной поверхности на другую. После этого я, не глядя, вырвала оригинальные страницы из книги. Звук рвущегося пергамента прозвучал как выстрел. Книга вздрогнула у меня в руках, и на мгновение мне показалось, что из неё вырлся тихий стон. Я судорожно засунула вырванные страницы и копию внутрь халата, к сердцу, где они жгли кожу, как раскалённое железо. Вернув книгу на полку, я почувствовала, как что-то навсегда изменилось. Не только в библиотеке. Во мне. Возвращаясь через решётку (она скрипнула ещё громче, будто упрекая), я положила связку ключей на край стола мадам Пинс, когда та отвернулась, чтобы поправить занавеску на высоком стрельчатом окне. Её профиль на мгновение осветила луна, выглянувшая из-за туч, — строгий, не знающий компромиссов. Она так и не узнает, что её царство было осквернено, что доверие, воплощённое в этих ключах, было растоптано. --- Оставшуюся часть дня я провела взаперти в своей комнате в башне старост. Солнечный свет, лившийся из окна, казался насмешкой. Я расстелила перед собой украденные страницы, и каждая буква на них кричала о предательстве. Я повторяла движения палочки перед зеркалом, отрабатывая точнейшие, едва заметные взмахи, описанные в манускрипте. Я закрывала глаза и оттачивала в уме образы, которые должна была стереть: выражение лица Рона, полное гнева и разочарования; сосредоточенный, подозрительный взгляд Гарри; собственную ложь, вылетевшую из моих губ: "Я ничего не знаю". Я визуализировала эти воспоминания как чёрные нити в клубке светящихся нейронов, которые нужно аккуратно вытянуть и уничтожить, не задев соседние. Я должна была быть точна, как скальпель. И так же беспристрастна. Но как быть беспристрастной, когда на кону стоит жизнь одного и доверие других? Каждая строчка заклинания отзывалась во мне внутренним криком, протестом той Гермионы, которая верила в правила, в справедливость, в святость дружбы. Та Гермиона медленно умирала, заменяясь холодной, расчетливой тенью, готовой на всё. Когда стемнело, я подошла к окну. Замок лежал внизу, погружённый в глубокий, тревожный сон. Окна светились тускло, редкие фигуры сторожевиков пересекали дворы. Где-то там, в другой башне, спал Драко, не подозревая, какую цену я собираюсь заплатить за его безопасность. А в башне Гриффиндора спали те, кто доверял мне больше, чем кому-либо. Я снова надела мантию-невидимку. Ткань, обычно лёгкая, сейчас казалась неподъёмной, как саван. Палочка в моей руке была ледяной, будто вырезанной из зимнего озера. --- Сначала — комната Джинни. Я проскользнула внутрь, прислушиваясь к ровному дыханию четырёх спящих девочек. Лунный свет, пробивавшийся сквозь готическое окно, выхватывал из темноты её рыжие волосы, раскиданные по белой подушке, словно расплавленная медь. Она спала, слегка нахмурив брови, будто и во сне решала какую-то сложную проблему — может, тактику квиддича или как сказать что-то Гарри. Моя подруга. Девочка, которая в первом классе поделилась со мной шоколадной лягушкой, когда я сидела одна в купе, которая смеялась над моими планами по подготовке к экзаменам, но всегда следовала им, которая доверяла мне свои страхи и мечты. "Прости, — беззвучно прошептали мои губы, сформировавшие слова, которым не суждено было быть услышанными. — Прости меня, Джинни. Но ты бы поняла. Ты любишь. Ты знаешь, как это — готовность на всё". Я подняла палочку. Концентрируюсь. Не на спящей девушке, а на эфемерной, неосязаемой субстанции внутри её черепа — на памяти. На утреннем диване в гостиной. На ощущении тревоги, витавшей в воздухе. На звуке моего собственного голоса, лживого и слабого: "Я ничего не знаю". На образе Драко Малфоя, который должен был всплыть в её голове в связи с обрывком фразы "Пожиратель за стенкой". Этот образ, эту связь нужно было найти, вырезать. Аккуратно. А затем сшить края другими, нейтральными воспоминаниями о тревожном утре, об отмене занятий, о неопределённости. Я сделала вдох, представляя, как моя воля превращается в остриё, в световой скальпель. — Обливиэйт, — выдохнула я, и тончайшая, почти невидимая струйка золотого света брызнула из кончика палочки, не рассеиваясь, а целенаправленно устремившись к её вискам, проникая внутрь. Джинни вздохнула во сне, глубже, и повернулась на другой бок, прижимая подушку. Её лицо, до этого слегка напряжённое, разгладилось, стало безмятежным, пустым. У меня свело живот от волны тошноты и вины, такой острой, что я едва удержалась на ногах. Это сработало. Я только что совершила акт ментального насилия над своим другом. --- Комната Рона и Гарри. Я стояла между их кроватями, в полосе лунного света, разрезавшего темноту пополам. Два самых важных человека в моей жизни. Два полюса моего мира. Рон спал на спине, рот приоткрыт, храпя тихими, посапывающими звуками. Его рука свесилась с кровати, пальцы слегка подёргивались. Таким я видела его тысячи раз с первого курса. Мой первый друг в мире волшебников. Наивный, верный, вспыльчивый, бесконечно дорогой Рон. Брат, которого у меня никогда не было. А рядом — Гарри. Он лежал на спине, но его сон никогда не был мирным. Одна рука была закинута на лоб, прикрывая знаменитый шрам, даже во сне неся невыносимое бремя своей судьбы, своих потерь. Лицо было сосредоточенным, губы сжаты. Человек, ради которого я не задумываясь бросилась бы под заклинание. Почти что брат. А сейчас я готовилась ударить ему — и Рону — в спину самым подлым, самым невыносимым способом. Сначала Рон. Его подозрения были самыми ярыми, самыми личными, выросшими из лет унижений и классовой ненависти. "Жить с Пожирателем за стенкой..." Эта фраза жгла мою память. Заклинание должно было найти именно её, этот ядовитый корень гнева и подозрения, и выжечь дотла. Заменить его на что? На смутное, общее беспокойство о политической ситуации в Министерстве. На абстрактный страх, не привязанный к лицу. Палочка дрогнула в моей руке. Я сжала её так, что мои собственные кости затрещали, побелели суставы пальцев. "Без колебаний. Абсолютная воля". — Обливиэйт. Золотой свет, чуть более интенсивный на этот раз, коснулся его рыжих волос, окутал голову на мгновение сияющим ореолом. Рон фыркнул, как будто отгоняя назойливую муху, и перестал храпеть на несколько секунд. Потом его дыхание снова стало ровным. Но что-то в расслаблении его лица изменилось. Какая-то тень, какая-то заноза, сидевшая с утра, исчезла, оставив после себя просто сонного подростка. И наконец, Гарри. Самое сложное. Его интуиция, его почти животный нюх на ложь и опасность, отточенный годами выживания. Его личная, болезненная паранойя, направленная именно на Малфоев. Я должна была стереть не просто сегодняшнее подозрение. Мне нужно было найти и уничтожить сам паттерн, глубинную ассоциативную связь в его мозгу, которая связывала "Драко Малфой" с понятиями "опасность", "Пожиратель", "враг". Оставить школьную вражду, взаимные колкости, даже неприязнь. Но убрать тень чёрной метки, шепот о предательстве, ту самую нить, которая заставляла его инстинктивно хвататься за палочку при виде блондина. Я смотрела на его спокойное, уставшее лицо и видела не Поттера, Избранного, а мальчика. Мальчика, который в одиннадцать лет не задумываясь бросился между мной и горным троллем. Который никогда, ни разу не усомнился, что я — настоящая ведьма, достойная быть здесь. Который делился со мной своим самым страшным горем и своими самыми сокровенными надеждами. Слезы, горячие, солёные и абсолютно предательские, хлынули из моих глаз, оставляя влажные, невидимые следы на ткани мантии. Они катились по моим щекам, попадали в уголки губ, и я чувствовала их вкус — вкус самой горечи. — Я делаю это, чтобы спасти жизнь, — прошептала я ему в полную, беззвучную тишину комнаты, зная, что он не услышит, но отчаянно нуждаясь в том, чтобы хоть как-то оправдаться. — И чтобы спасти часть себя... ту часть, которая... которая любит его. Прости. Прости меня, Гарри. Пожалуйста. Я подняла палочку в последний раз. Кончик её теперь дрожал видимо, плясал в лунном свете. Я зажмурилась, собрала всю свою волю, всю свою ярость, весь свой страх и любовь, и спрессовала это в ледяное, неумолимое намерение. — Обливиэйт. Заклинание вышло не лучом, а тихим, проникающим сиянием, похожим на светлячка, который медленно погрузился в его шрам. На мгновение мне показалось — или мне это померещилось? — что он поморщился, будто от внезапной острой боли. Я замерла, сердце остановилось в груди, превратившись в комок ледяного ужаса. Я перестаралась? Я повредила что-то? Но через секунду его дыхание выровнялось, стало ещё глубже. Рука с лба упала на грудь. Выражение лица стало... обычным. Просто спящего усталого юноши. Я сделала это. --- Я стояла посреди комнаты, в полосе лунного света, дрожа всем телом, как в лихорадке. Опустошённая. Осквернённая. Палочка выпала у меня из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на ковёр. Я даже не наклонилась, чтобы поднять её. Воздух вокруг меня гудел тихим, неумолимым обвинением. Я только что совершила самое страшное преступление, какое только может совершить друг. Я вторглась в святая святых. Я стерла частичку их доверия, их свободной воли, их памяти. Я сшила их реальность ложными нитями. Выскользнув из комнаты мальчиков, я не пошла, а поплелась, прислонившись к холодной, шершавой каменной стене коридора. Волна физической тошноты накатила снова, и я подавила её, давя кулаками на глаза, чтобы заглушить беззвучные, разрывающие изнутри рыдания. Горечь предательства стояла во рту настоящим вкусом — вкусом пепла, меди и соли. Я сделала это. Ради бледного, высокомерного, напуганного до смерти мальчика с серыми глазами и язвительной улыбкой, который ждал меня сейчас в другой башне, не ведая о цене его спокойствия. Мысль о Драко в цепях, в Азкабане, была невыносима. Она разрывала душу. Но мысль о том, что я только что надела на себя — эти невидимые, но прочные, вечные цепи вины и лжи — возможно, была ещё страшнее. Я продала часть своей души, лучшую её часть — честность, верность, чистоту помыслов — чтобы защитить его. Чтобы купить ему время, шанс, безопасность. И теперь мне предстояло жить с этой пустотой внутри, с этой чёрной дырой, выжженной на месте совести. И смотреть в глаза своим друзьям, смотреть на их открытые, доверчивые лица, и знать, что я обкорнала, изувечила их воспоминания. Что отныне между нами всегда будет стоять эта невидимая стена моего преступления. Мантия волочилась за мной по каменному полу, безжизненный клок ткани. Я брела по коридорам обратно в башню старост, но чувствовала, что возвращаюсь уже другой. Ночь за окнами была ещё темна, но внутри меня не было теперь ни единого просвета, ни искры надежды. Только холодное, кристально ясное, невыносимое знание: путь назад был отрезан навсегда. Я вступила на тёмную тропу. Не по неведению, не по принуждению, а по собственному выбору. И теперь единственное, что мне оставалось — идти по ней дальше, неся на своих плечах, в каждой клетке своего существа, невыносимую, удушающую тяжесть этого тихого, совершенного в ночи, ужасного заклятья.