Another love

Я принес тебе нарциссов в симпатичной обертке, Но они не будут цвести, как прошлой весной. И я хочу поцеловать тебя, чтобы тебе было хорошо. Я просто так устал делиться своими ночами. Я хочу плакать и хочу любить, Но все мои слёзы уже были пролиты. @Another love — Tom Odell

Он никогда не слышал его голос таким. Панталоне имел привычку напевать что-то под нос, пребывая в отличном расположении духа, но не более. А сейчас он действительно пел, что-то тоскливо щемящее, складно так, а взгляд всё скользил по горловине водолазки и вниз — на крепкую грудь, вздымающуюся при наборе воздуха. Ноты струн вторили ему, трепетали под умелыми пальцами, наслаждаясь, что инструментом наконец овладел профессионал. Он оборачивается и улыбается непривычно мягко, манит рукой к себе, Дотторе идёт заведённой куклой, не знающей, как ослушаться. Садится подле и снова слушает, затаив дыхание, боясь спугнуть. — Красиво, правда? — доктор кивает, забывая начисто про собственное притворство, спохватившись рот открывает, чтобы опровергнуть, но видит лишь смех в чужих глазах. Вздох его обречённый и кислый на вкус. — Знаешь, я пробовал себя в музыканты. И теперь смеётся уже Дотторе до сведённого живота: — И много...ты заработал? — На лепёшку хватало, — Лоне отвечает с совершенной честностью, чуть призадумавшись и по-дружески толкает в плечо. Доктор скрывает улыбку под руками в накрахмаленных перчатках. — Представляю глаза остальных, если кто-то узнает об этом, — вытирает невольно выступившие слёзы с уголков глаз. — У большинства есть такие истории, — банкир задумчиво поглаживает древко инструмента, пробегается по струнам с нежностью порхающей бабочки. Дотторе откровенно засматривается, он резервирует его вторую руку для череды поцелуев — несколько в пальцы и внутреннюю часть ладони, так что пошли мурашки по спине, дёрнулся с инстинктивным желанием вырваться — хватка лишь усилились. Ласки продолжались, пока они оба не были сыты. Доктор проводит по припухшим губам, раздумывая над словами любовника. Есть ли у него «такие истории»? Он вспоминает годы в академии, его детство в Сумеру, но не находит ничего кроме темноты. Панталоне смотрит в ответ и улыбается чему-то своему, целует подставленные пальцы, вырывая Дотторе из пучины воспоминаний. Рубины глядят в ответ. — Это ведь счастливые истории, так? — банкиру требуется несколько секунд, чтобы осознать сказанное, он приподнимается на локте и кивает, поправляя упавшие на щёки прядки, заправляет их за уши второму, поглаживает щёку с глубоким рубцом. Давно он к ним привык, ведь этот человек, как бы не была страшна его внешность, доставлял ему только удовольствие. — У меня нет никого... — Лоне пьёт вино со взглядов, откидывается на подушки, наслаждаясь откровенно тем, как его пожирают, сжимают бока крючковатыми пальцами. — Кроме? — подсказывает. И его губы дрожат. Он не может, правда не может, хмурится неистово, а зрачки мечутся из угла в угол, не находя себе пристанища. Банкир всегда был жестоким, но сегодня пожалуй особенно: — А я тебя люблю, — мужчина выглядит настолько непринуждённо естественно в своей шёлковой ночной рубашке, что норовит соскользнуть с узких плеч, и с улыбкой мягче свежей выпечки, что выть хочется. — Мы никогда не говорили об этом, хотя кажется обсудили весь мир. И это было правдой. Второй и девятый нашли в друг друге отличных слушателей. Им нужно было внимание, но достойных кандидатов не представлялось. Вокруг доктора безмозглые механизмы, которые очень увлекательны, но скучны; вокруг банкира деловые партнёры — перед ними череда из оскалов и кукольных полуулыбок. Не было в том необходимой искренности, а они, всё же, оставались людьми. Людьми, которым нужны люди. Делиться успехами, говорить вскользь о неудачах, о бесполезных помощниках, которых бы уволить к чертям, глупых новобранцах или противных дипломатах, горячих идеях, идеалах, засевших ржавым гвоздём в груди. Они не могли наговориться, сбивая дыхание, руша осанку и сдирая маски вместе с кожей. Лоне не улыбался, он кричал и ходил туда-сюда, проминая пол, взмахивал руками, рассказывая про совершенно отвратительного магистра Мондштадта, а Дотторе вдруг расплылся в лучшей своей ухмылке и пальцами поманил, в самое ухо шептал историю, как подставил ему подножку. Боги, как они тогда смеялись. Панталоне опирался о чужой рабочий стол, держался за живот и сгибался пополам, не сдерживая эмоций. А у доктора было так много детской забавы в искрах глаз и он продолжал, забывая, что им нужно дышать, есть, пить. Это всё было совершенно не важно, ведь у него есть верный слушатель, кто с искренним любопытством вникал в самые бредовые теории. У таких имелась черта воплощаться. — Ты мой друг, — выпаливает, пока весь воздух не покинул грудь. Лоне улыбается, толкает в плечи, заваливая на диван, на полу старой памятью покоится струнный, ожидающий своей очереди на ласки прозорливых рук. Банкир сидит верхом, Дотторе кажется, что он умирает. Сердце разбивается штормовыми волнами о рёбра, отчаянным самоубийцей, стоящим на краю скалы и подставляющим свои щёки жестоким ветрам. Он сейчас прыгнет, точно прыгнет. Доктор собирает в пальцы простыню, острое чувство жалкого человека захлёстывает, ведь перед ним действительно бог — с кожей, нежнее цветов по весне, с глазами ярче северного сияния и улыбкой, за которую не жалко жизни. И губы его снова размыкаются в знакомых словах, смеющихся над своей очевидностью. Дотторе головой мотает так отчаянно и глаза зажмуривает в попытке сморгнуть наваждение. Панталоне опускается к нему, целует щёки, как делал тысячи раз и гладит грудь, скользя по многочисленным ожогам и швам — безудержные попытки создания клонов. Он принимает это, кладёт чужую ладонь на своё сердце, улыбается отвратительно влюблённо. А под грубоватыми пальцами бьётся. Он впервые видит его слёзы, сцеловывает их с покрасневших сморщенных уголков глаз и нет в этом ничего постыдного. Дотторе только крепче к себе прижимает, говорит. Много и долго, его голос срывается. Предвестник рассказывает то, на что не хватало сил. Про академию, про начальное признание его гения, последующее отторжение и исключение. Он всё ещё был жалким человеком, чьи идеи назвали помоями. Панталоне вторит с заботой, гладит волны волос и жмёт к своей груди. Он стал его первым слушателем, другом и возлюбленным. Дотторе кладёт все изобретения и сердце к его ногам, а Лоне, непослушный мальчишка, садится на колени следом и укладывает рядом все накопления, что у него были и снова улыбка расцветает на нежных губах. — Ведь я люблю тебя, а ты меня.