Another love

Снег скрипел под ногами, Панталоне поправлял непослушные пряди, озирался вокруг, грея одну из рук о стаканчик с кофе. Давно он не был здесь, взгляд заинтриговано скользил по ярким вывескам. Всё так изменилось, в груди теплело, когда мужчина встречал знакомые здания, кажется, даже люди в них остались прежними. Звон живой музыки, танцы в тёплых куртках неуклюже-забавные. Ведёт танцовщица в коротком белом пальто, под наряд снегурочки, в обеих руках билеты на предновогоднее шоу. Банкир забирает одну брошюру интереса ради, рассматривает кричащие надписи, невольно улыбка ползёт на тонкие губы. Пусть полежит пока в кармане напоминанием о первом дне дома. Родной перекрёсток, ларёк со свежими газетами, Панталоне засматривается на светофор. Вот что-что, а техника отродясь не менялась. Ломалась только. Переживать нет смысла, убогая стабильность цвела и пахла. Скользит тенью меж улиц в лёгком драповом пальто, собирает взгляды на серебряной цепочке у оправы очков. Улыбается невинно, подмигивая одной из дам, даря румянец солнечным зимним днём. Мороз жёг щёки, пробирался под складки термобелья. Даже ему банкир был рад, усмехаясь про себя. Здесь всё его детство: покрасневшие пальцы, примерзшие к качели, накатанные горки и ледянка, забытая в порыве догонялок, варежки, что он постоянно терял, а на резинке носить отказывался, это ведь так по-детски, а он в свои шесть был, ну, очень взрослым; белая школа вперёд по переулку, выброшенная тетрадка с первой двойкой в ближайшей мусорке, старое пианино в окнах первого этажа музыкальной школы. Прошлась ладонь по стволу клёна. Панталоне смотрел на него, сколько себя помнил, просыпался и засыпал, глядя на раскинутые ветви, что стучались в окно по весенней пышности. Стоял и сейчас, лишь крепчая с годами, прибавляя в кольцах на срезе. Затёртая панель домофона, легко угадывался пароль, но мужчина набирал сам. Мышечная память легко вела руку по нужным цифрам. Тот же звук, та же лестница и тарахтящий лифт. Банкир поправлял волосы, смотрясь в зеркало со сколом у края. Вышел, поздоровался с женщиной у окна на лестничном пролёте так буднично, будто не уезжал никогда. Цветастая кофточка в обтяг, легинсы. Панталоне ласково помогает полить растения, но он торопится к себе, потому отказывает в предложении зайти на чай. Дотторе уже ждёт за дверью с диванной обивкой. Он обнимает крепче обычного, усмехается в ответ на счастье в черни глаз и ничего не говорит. Нужно разуться, помыть руки и крикнуть, чтобы колонку включили. Закоченелые пальцы принимали прохладную воду, как кипяток. Всё те же полотенца, только выстиранные по случаю праздника. Старушка-мать жмётся к молодой крепкой груди, Панталоне застывает на долгие минуты, они разговаривают вполголоса, пока док занят разливанием кипятка по фарфору. Пришёл тот день достать памятный сервиз. Пара занимает почётное место на диванчике у выбеленной батареи, за разговором сладости особенно приятные, пальцы под столом сцеплены по давней привычке. День обещает быть сказочным. Больше у них никого не осталось, Дотторе не проронил ни слезы, когда хоронили его родителей, говорил с мертвецким спокойствием: «Это было быстро и безболезненно». Панталоне плакал за него каждый раз, чувствовал дрожь чужих рук, но запрещать ему никто не стал бы. Док лишь сотрёт мокрые дорожки большими пальцами и вздохнёт устало, головой качая. Смотреть на партнёра больно, а объяснить не может, почему внутри всё в узел скручивает. Медицина привычно разводила руками. Банкир засобирался за продуктами, но был оставлен с матерью. Нет, Дотторе действительно сильнее физически, но его старые замашки показать силу перед роднёй возлюбленного умиляли в высшей мере. Никто не смел быть против. — За маленьким не хотите? — о, эти вопросы. Панталоне задумчиво склонял голову и протягивал ладони к старушке, обнимая хрупкие крючковатые пальцы. — Мы думаем над этим. Сейчас проходим курс, ты же знаешь, как это сложно. Особенно с детдомовскими, — женщина охотно кивает, поглаживая сына в ответном жесте нежности. — У Дотторе ещё и расстройство, — вздыхает, головой качает. Старый-старый разговор, дошедший тогда до крика и хлопка входной дверью. Панталоне уходил единожды и то был его первый и последний раз. — М-м. Ничего не поделаешь, любить то он умеет, — с этим матушка согласна, тема давно закрыта. Дотторе никогда сильно и не скрывал чувств, особенно в доверенном кругу лиц. Он просто не умел в совершенстве контролировать те немногие эмоции, которые искренне испытывал и обжигающая привязанность к мальчишке с чернилами в волосах, задорной улыбкой на розоватых губах — не исключение. — Чужого ребёнка? — обеспокоенность сквозит в дрогнувшем голосе. Она всё же так сокрушалась по выбранному партнёру, но не могла всерьёз противостоять — видела улыбку своего дитя и все слова застывали в горле. Он действительно был с ним счастлив. «И пусть будет так», — неосторожная фраза слетела с языка однажды. — Чужого ребёнка, — соглашается Панталоне. Так легко и просто. Не самая серьёзная проблема из возможных. Всё поправимо кроме смерти, той, что танцует в шершавых ладонях доктора. Танго. Дотторе любил танго, ужасно ошибался в движениях, залетал на поворотах, зато руки на талии держал отлично и за его харизмой терялись все недочёты. Панталоне млел, жмурясь — любит. Кошмарно любит. Долго ещё они просидели друг напротив друга, говорили, казалось, чуть больше бесконечности. Дотторе звенел ключами, проворачивая в скважине. Сгружал пакеты на пол, разувался, на скоро оставляя ботинки посреди коврика, за что раньше получал по шее. — Ну, набрал, — Панталоне смотрел на объём работы, скрестив руки на груди, получая тычок локтем в бок от партнёра. Обмен усмешками заканчивался кратким поцелуем губы в губы. А матушка снова сделает вид, что не замечает, зарываясь с головой в покупки, сортируя почти вслепую — и так слабое зрение с возрастом сошло на нет. Панталоне знал, что его ждёт та же слепота в старости, но не привык бояться, пока в сплетении рук юлой вертелся язвительный докторишка. С годами страсти в нём поутихло, добавилась размеренность движений, шёл, что вальсировал, отвердел размах плечей, только вены выступали всё также, кожа привычно бледна, то и дело прятал её под выбеленными халатами, перчатками. Солнце байкотировал, при любом удобном случае напоминая о раке кожи. А банкир смеялся только, вот и сейчас, улыбался слишком счастливо, чувствуя ладонь, спустившуюся на талию в привычном любовном жесте. — Будет вам, — женщина щурила глаза на такой знакомый манер, что тут даже Дотторе от улыбки не устоял. Мерный стук ножей о доски, разговор медлительный, ни о чём и обо всём. Новостей так много, одна цепляет другую, Панталоне начинает совсем из далека, док прикрывает глаза, работая руками в привычном темпе. Он любит его голос, не может отказать себе в удовольствии вслушиваться из года в год. Дотторе поднимал карминные глаза от кучек овощей, смотрел на него одного: шевеление розоватых губ, едва уловимая дрожь ресниц, витиеватые локоны у щёк и эти милые ямочки, что изредка появлялись при широкой-широкой улыбке. Панталоне редко показывал их, придерживаясь улыбки деловой — только уголки приподнимались. Но здесь, в кругу семьи, он был так искренен, вело даже закалённого хирурга. Сжимало кратко у ребёр. Переплетение гормонов, невроз, что должен был изжить себя десяток лет назад. Как же, Дотторе смотрел мальчишескими глазами на свою любовь. Летящую голосами птиц по весне, шипящую в ссоры по-змеиному едко, капая ядом на персидские ковры. Он любил его. Утверждал обратное, взмахивая руками, обрушая стеллажи с документами. Сортировал их ночи напролёт, извинялся поутру. Панталоне стоило порвать с ним, оставить всю дрянь в прошлом. В самом деле пытался, продержался целый год до первого собрания, где был бывший возлюбленный. Никто уж не вспомнит кого сорвало первым, только стены уборной упрячут в себе стоны, глушимые ладонями. Рубашки мятые, бельё испорчено, банкир искусал все губы, и свои, и чужие. Дотторе дышал рвано, сознавался в чём-то, пока был способен складывать слова в осмысленные предложения, сбивался, начинал сначала, сдаваясь, говорил краткое «люблю». Кого конкретно спрашивать было кощунством. Панталоне, смеясь, принимал самые яркие маты в свой адрес, но заветный ответ получал. Всегда получал, что хотел. Дотторе поцелует незаметно в висок, пока ложкой мешает салат. Вообще-то они могли заказать еду у лучшего шеф-повара, но банкир считал это преступлением против семейного праздника. Говорил глухо: «У меня остались вы двое, отметим тихо. Ни к чему этот шик.» Док смотрел чётко в глаза и кивал. Эту часть Панталоне он особенно уважал. Приближается заветное время, трое становятся торопливее обычного. Дотторе лавирует с тарелками на руках, получает смешки и пожелание сменить профессию, за что шут награждён подзатыльником, но смех становился лишь громче, приходилось менять тактику, становиться на один уровень. Док дёргал распущенную прядь и касался губ мимолётно. Панталоне успокаивался моментально, мурлыкал довольно и важно расхаживал, контролируя сервировку праздничного стола, что был иррационально огромен для одинокой вдовы. Старушка хранила множество вещей, как память, по-тихоньку начинала сортировать по мешкам, чувствуя приближение смерти. Страшно не было, незрячие любящие глаза лишь искали сына, подрагивающие руки сжаты его — молодыми ещё, окрепшими. Скрипучий голос рождал горечь: «Жаль ты у меня такой поздний был». Ставили бесплодие, но после сотен попыток и обследований женщина добилась заветного. Души не чаяла в желанном дитя, заботилась излишне, но все те разногласия забыты стенами маленькой кухоньки с кричащим чайником. Казалось, что жизнь налаживалась. Всегда было это «казалось». Смерть приходила под солнцем и забирала молодых. Панталоне потерял отца, его матушка мужа. То взросление было инородным, ему пришлось. Пришлось быть сильным, крепким, работать. Взгляд тускнел, темнел, женщина не могла перестать плакать. Со всей любовью юноша хотел дать ей всё самое лучшее, забывая о собственном существовании. Один человек напомнил. От взбалмошного учёного такого ждать было неправдоподобной закономерностью. Зрит в корень и скалит зубы, посмеиваясь над чужой глупостью. Было в нём что-то. Панталоне никогда особо не думал почему и зачем начал эти отношения, уверен, что и док тоже. Зародилось само собой, само собой продолжалось. Они не были влюблены, когда заключили сделку взаимоотношений, не были близки, ложась в одну постель. Дотторе говорить не любил, банкир не начинал, озабоченный карьерой в стократ больше, чем любовью. Вышло всё так странно, признались в один день жестокого осознания. Их первое свидание, букет цветов. Панталоне смотрел на партнёра и с ужасом понимал, что не может насмотреться, наговориться, ему не хватало жизни рядом. Разве достаточно и двух? Дотторе только хохотал, ничего не отвечал, целовал особенно напористо. И после всё было по-другому. Другие взгляды, касания у талии, губы исследовали всё новые грани, секс перестал быть спонтанным у первой приличной и не очень поверхности. Панталоне жмурился, скрывая лицо, полное наслаждения в подушке. Отвечал раскалённым желанием, так отвратительно искренне, вело обоих. Лились глупые обещания, что по той же глупости исполнялись. Слова на ветер — обязательство для инфернального союза. Те же слова, что сейчас закорючками на бумаге. Сжечь, пепел в бокал и до дна под звон курантов, в тени свечей. Играет бликами гирлянда, сплетаются руки под выглаженной скатертью. Ещё несколько минут и начнут греметь салюты. Панталоне клал голову на плечо матери, сжимал пальцы Дотторе. Улыбался до ямочек на щеках своей семье.