Another love

Панталоне входил в то странное состояние, когда всё так плохо, что переживать уже не о чем. Тонкие пальцы в пластырях проходились по гематоме на боку, там отпечаталась подошва одного из служителей закона. За окном бушевала метель, парнишка закидывал ступни в рванных кедах на подоконник, что уже проседал под его весом. Пойти некуда, скоро и отсюда сгонят старухи с нижних этажей. Пустая пачка сигарет рассматривалась так долго, будто табак должен был материализоваться под строгим взглядом. А в карцер страшно не хотелось, ни за курение, ни за нарушение комендантского часа. Холод обгладывал кончики пальцев и заставлял задуматься о перспективе ночевать у полицейских, зато в тепле и относительном покое. Взгляд обходил каменные ступени. На них совсем не вариант — ещё одну простуду он не переживёт. Спасение нашло его само, как будто боги смиловались на секунду, послав незнакомца в протёртых домашних штанах и с теми же сигаретами. Зажигалка и пепельница, как оказалось, хранились под батареей. Воняло сыростью, разрастающейся плесенью, старшего по виду это совсем не смущало, он протягивал пачку, как родному, тянул на чердак пятиэтажки. Из распахнутого окна намело, на дрожащие плечи легла проеденная молью шинель. — Отцовская, — поясняет лениво, взбирается на подоконник, прямо руками выбрасывая снег через раму. Кожа покраснела, мгновенно накрылась ладонями чужими. Незнакомец на жест отреагировал скудно, смерил взглядом пару тёмных прядей, выпавших из хвоста, пьяницу, что слабо подавал признаки жизни, шевелясь и бормоча себе под нос, вернулся к глазам, точно две пропасти. — Как тебя хоть? — дым отдаёт в глотку, мальчишка кашляет с непривычки. Вроде бросить пытался. Второй затяг идёт лучше, помогает собрать расплывающиеся от никотина мысли. — Панталоне, можно просто Лоне, — собеседник кивает, давая знать, что расслышал за гулом ветра. Отворачивается к городскому шуму, вглядывается кровью радужки в разноцветные огни. Он притих на десяток минут, заканчивая сигарету, думая о чём-то своём, а представившемуся неловко было продолжать бессвязный диалог. Его всё таки угостили за бесплатно, потому парнишка безмолвно кутался в потёртое старье и смотрел вдаль, стараясь разгадать тяжесть размышлений в голове рядом. — Из дома сбежал? — мальчишка вздрагивает от хрипа голоса, невольно оборачивается на мужчину позади них. Такой прокуренный баритон принадлежал бы кому-то подобному. — М-м, — табак закончился, фильтр выброшен. Панталоне греет ладони у рта. — Куда идти думаешь? — Да куда-нибудь, — неожиданная заинтересованность им душит невыплаканными слезами. Взгляд уводит, рассредоточенно рассматривает полки с картонными коробками, чья-то шаль накрывает разрезанное кресло. Пыль, мрак и уныль. Собеседник умолкает, не находя надобность в продолжении перебросом фраз. Они стоят так, сохраняя тишину, пока незнакомец, что так и не представился, предлагает заманчиво опасное: — У меня сейчас никого. — Я не хочу умирать, — Панталоне хмыкает, чуть склоняет голову на бок, — ни быть съеденным, ни изнасилованным. Спасибо за предложение. Хохот отражается от хлипких, продуваемых стен чердака. — Я Дотторе, Иль Дотторе, — он вбирает в грудь побольше морозного воздуха и улыбается. Искренне, на что Лоне лишь хмурится, отступает на шаг назад. Безумец протягивает ладонь с глубоким шрамом поперёк и начинает говорить, долго, размеренно, будто перестал чувствовать едкий холод, скользящий из щелей, цепляющийся за оголённые кусочки кожи. На впалых щеках таяли снежинки, уползал пьянчуга в угол от их приглушённых голосов. Информация игрой в тетрис укладывалась в голове, Панталоне рыбой открывал и закрывал рот, не зная можно ли ему перебивать, страшась сбить монолог. А там было что послушать, парень выложил всю свою историю от рождения, заставив сильнее убедиться, что такие на мясо порежут. Он не собирался, правда, еды было впроголодь, но ему нужно не это. Порождение человека нуждалось в человеке. Его слушали — Дотторе упивался вниманием. Хотел душу, эмоции рядом с собой. Боялся сам себя в невозможности испытать полной картины чувств. Озирался на окружающих, пытался сделать так же, не выходило. Осиротевший мальчик, оставленный собственной матерью. А здесь был другой, живой и тёплый, плакал и кричал от горя и радости. Соболезновал чему-то, пытался на пальцах объяснить, начиная понимать, почему его зовут в пустую квартиру. Так то мальчишка под опекой бабки, да вот она им совершенно не заинтересована, оставила захолустную однушку и сгинула в деревне, на родине. Это было безумством. Испещрённая шрамами ладонь сжимала его, чистую, белую, как метель за тонким стеклом и тщедушной рамой. Он поил его горячим чаем из жестяной кружки с оторванной ручкой, разогревал на конфорке тушенку, рядом в горелой кастрюле неумело варил макароны. Говорил о химии, а Панталоне слушал и был так щедро за то награждён. Тёплая еда, колючий плед укрывает спину, парень прислоняется к неряшливо покрашенной в белый трубе с горячей водой. Он мечтает о ванне, мыча в ответ на полный реестр костей нижних конечностей. Дотторе заливается о протезах, о будущем. Всё говорит, говорит, запинается и в страхе поднимает глаза в ожидании казни за оплошность. Собеседник кротко просит продолжать. Каясь, слушать можно было и внимательнее, но мысли сжирали его самого. Горький шоколад тает на кончике языка, Панталоне прячет остатки в холодных руках, просит убрать. Он слишком честен, стыдлив. Так не возьмёт, совесть до смерти ночами изведёт. Помыться и правда отпускают, когда горло у будущего медика-механика окончательно пересохло, а язык начал заплетаться. Нет ничего дороже этой ржавеющей воды в облезлой ванне. Панталоне льёт на ладонь немного шампуня, заполняет лёгкие приторно-сладковатым запахом. Дотторе сказал, что только женский был, ну, он и взял, голову мыть чем-то нужно. А то, что запах, так это не такая проблема. Лучше, чем по старинке желтком из яиц. Парнишка был с ним категорически согласен, вычёсывая пряди. Не мог нарадоваться вернувшейся нежности. Мокрые следы отчего-то вызвали улыбку у Дотторе. Он проводил взглядом сожителя, задержался на кровоподтёках около голеней. Такие росчерки, будто удерживали. «Почему будто?» — вопрос риторический. Лениво проводит по линолеуму половой тряпкой, не может отвести глаз от фигуры, расположившейся на продавленном диване в растянутой футболке и штанах, которые пришлось раза три подворачивать, чтобы можно было хотя бы кончики пальцев ног видеть. — Чай будешь? — голос у него осипший, ласковый и оттаявший от пара из ванны. Панталоне поджимает ступни под себя и кивает несколько раз для верности. Всё та же кружка украшает тонкие пальцы, старенький телевизор отражается в зрачках. Сидят они порознь недолго, холод сближает тела. Руки обвивают предплечье Дотторе, кончики волос мочат домашнюю рубашку. Разговор тянется догорающим огнём. Приютивший его не спрашивает многого, перевязывает раны выверенными движениями, когда вечерние программы кончаются. На ногах шерстяные носки, они ютятся на диване. На раскладушке продувалось слишком сильно, невозможно было, а у Панталоне голова не до конца высохла, простудится на раз два. Думая о возможной болезни, он вспоминал ящик с лекарствами, где половина давно просрочены, но верностью служат хозяину в голубоватых одноразовых перчатках. Начинающий лаборант хвастался домашней установкой, которая, впрочем, служила для приготовления самогона. Кушать хотелось и очень сильно, приходилось выкручиваться нелегальной продажей алкоголя. А жили они неплохо. Утро ленивое и сонное, по радио снова какая-то бодрая музыка для разминки. Оба игнорируют указания, Дотторе мешает бурду в кружке. Он называл это кофе, Панталоне с него страшно плевался, отдавая предпочтение чёрному чаю. Сосед подгонял неплохие сорта за смешные деньги, а жена его задарма всё вареньем их подкармливала. Поэтому уже второй месяц жевали бутерброды то с перемолотой клубникой в сахаре, то с клюквой и прочим приторно-сладким. Хозяин однушки переносил тяжко, наваривая себе овсянки или гречки, Лоне просил не завидовать, причмокивая испачканными губами в хлебных крошках, моментально слизанных. Пару дней назад закончилась волокита с документами, получилось избежать детского дома, благодаря протрезвевшей матери, которая раз в жизни решила сделать для сына что-то хорошее — подписала договорённость, что она не против его проживания за пару сотен километр от неё самой. И со школой уладил, тоскливые глаза решили всё прежде, чем раскрылся рот. Дотторе стоял со спины, наблюдал лениво. Парень и правда был старше, но всего на год. Педагога, кажется, обрадовала их связь. По крайней мере, несносный ученик, любивший разносить кабинет химии, поутих и носился с новообретённым подопечным, так искренне стараясь приладить его в коллектив, в котором сам был едва не изгоем. У Лоне выходило лучше, смазливое личико любили девушки, меж парнями всплывали худшие дни в карцерах. Опыт общения с быдлом помогал найти общий язык с кем угодно, увиливая от драк. В них большим спецом был Дотторе, губы у него постоянно разбитые, в уголках ссадины, нос ломал столько раз, что горбинка намертво въелась. Он не жалел, так лучше держались маски, и обидчики обходили десятой дорогой. Как то ведь умудрился перелом со смещением. В двух местах. Панталоне только ахнул, несколько недель старательно отмазывал его у полиции. Тогда впервые картинно всплыли его дипломатические навыки. Пусть вынужденные, за жилку он зацепился, хоть и пошёл на финансиста. Протёртые книжки устилали пол, Дотторе зубрил лицевые мышцы на сожителе. Сдал всё таки, Панталоне день в день с ним. Обнимались до хруста костей, открыли бутылку дорогого шампанского, которую выкрали ещё давно у директора. Тот побесился, одного учителя уволил и забыл о потере, что теперь шипела на розоватых языках, сплетавшихся друг с другом. Тогда говорил Панталоне, до того же срыва в голосе и завтрашней хрипоты. И кружка у него та же, с мелким сколом по кайме. Дотторе не мог ответить, он руку на сердце клал и просил понять за него. «Всё же не совсем психопат», — изламывались уголки глаз, целовал в обветренные губы снова и снова. Будущий доктор был способен лишь подчиняться и соглашаться, соглашаться на всё, что только предложит его эрос. Любовь живёт три года — в пору было смеяться, расставаться на этой весёлой ноте. Жуткий собственник с психопатическим категорически отказывался. Он взлетал на просевший подоконник, окружал себя знакомым едким дымом дешёвых сигарет. Шинель с оторванным рукавом украшала совсем не юношеское тело. Звенели скромные кольца, соприкасаясь друг с другом. Они прощались с домом, взрастившим их.