Только ты

Все прошло, как по канонам чертовых фильмов. Широкая, два метра вглубь, яма. Черный дубовый гроб, резной и позолоченный снаружи, темная, будто сплошное чернеющее пятно, толпа людей, оплакивающих покойника, и сильнейший ливень. Лола никогда не видела такого дождя: грозного и величественного. Лужи набирались с мгновенной скоростью, а земля, рыхлая после недавних раскопок, уже не могла впитывать в себя воду. Серые тучи клубились на небе, и солнца, редко появляющегося в последнее время, не было видно вообще. Она стояла с темным, под цвет гроба, зонтом, и совершенно спокойно наблюдала за погребением, улавливая на себе чьи-то удивленные взгляды. Лола не скорбила; это был не тот человек, которого она любила. Актриса горько усмехнулась своим мыслям. Вся жизнь в фильмах; и что там, что здесь — чертовы утраты, отпевания, дубовые гробы, цветы, которые бросают в могилу, и проливные дожди. Все в жизни — как чертов сценарий к драме, и конец ее мало того, что предрешен, так еще и печален. Нет. Скорее, банален. Отец Лолы, проживший всего пятьдесят три года, был ужасным человеком. Женщина не могла скорбеть по нему, даже если бы хотела этого, а потому стойко терпела на себе чужие взгляды и думала о совсем ином. О Белль. О том, как ее возлюбленная, наблюдая за похоронной процессией, плакала вместе с самой Лолой, когда хоронили ее мать. Как утешала растерзанную внезапной кончиной ближайшего человека Лолу, как брала ее за руку и давала крепко, до режущей боли сжать свои ладони, как прижимала к своей груди измотанную и обессилевшую девушку, и, положив одну руку на голову, а другую — на спину, шептала. О том, что Лола могла злиться, могла плакать, могла скорбеть и чувствовать себя плохо. Она должна была делать все это, потому что иначе ей стало бы еще хуже. И Лола слушалась. — Прошу прощения! Миссис, вы не могли бы подать мне ключ? — какой-то старый мужчина, остановившись на дороге, растерянно глянул на Лолу. — В последнее время совсем спина разболелась… — Я не миссис, — вымученно улыбается та и поднимает с земли брелок с эмблемой Мерседеса. — Держите. — Ох, правда? — незнакомец растерянно смотрит на безымянный палец Лолы, снова приметив аккуратное кольцо. — Простите мою грубость. — Он поспешно принимает из чужих рук ключи и на мгновение замирает. — Всевышний, я вас сразу и не узнал! Примите мои соболезнования, мисс. Ваш отец был прекрасным партнером и лидером. Лола сдержанно кивает, ни капельки не усомнившись в словах этого человека. Ее папа был прекрасным работником… но никудышным и омерзительным родителем. Она не общалась с ним последние пять-шесть лет после того, как услышала, что тот опять ссорится с Белль. Когда узнала, как отец проклинает любимую женщину и хочет заставить ее уйти. То чертово интервью три дня назад совершенно сбило с толку. Она всю жизнь готовилась к этому моменту и с благоговением ждала возможности ответить на заковыристые вопросы Мортиса, но, наконец, когда попала в яркую и слишком вычурную студию, была готова зарыдать от ненависти к своей жизни. И от осознания, как последний вопрос и ответ на него растоптали многолетние барьеры чувств. Она не должна была говорить этого; Лола хотела, чтобы ее тайна — сокровенная и причиняющая боль — умерла вместе с ней. Погрузилась в сырую землю рядом с драгоценной матерью и ненавистным отцом. Но обреченный крик рвался из глубин ее загнанной души. Дома тихо. На секунду актриса позволила себе помечтать о той старой и, на самом деле, плохой двухкомнатной квартире на окраине центра, о веселом цокоте лап любимой собаки и о звонком, громком, родном смехе. Двухэтажный особняк же встречает практически полной пустотой. Пеппер — старый и ленивый мопс — медленно появляется из столовой, шурша по паркету колесами собачьей инвалидной коляски, и подходит к своей хозяйке. Лола стаскивает черные лакированные туфли и садится на мягкий пуф в коридоре. — Привет, Пеп. — Женщина ласково треплет собаку за ухом. — Скучал? Мопс слабо тяфкает и утыкается сырым носом в ногу Лоле, при этом хрипло вдыхая и выдыхая спертый воздух дома. — Когда-то ты был таким резвым, Пеппер. — Она грустно вздыхает. — Вечно лизался, как дурак, и носился по комнате. Мой ты старичок. — Лола обреченно усмехается и гладит спину своего питомца. Она направляется в большую залу. А куда еще? Просторная комната с камином, креслом-качалкой и целым алкогольным баром. Баром, в котором был выпит весь крепкий алкоголь, а потому красное сухое вино, как панацея от ее горя, заботливо наливается в бокал. И вместе с красным вином приходит мнимое забвение. Белль, поначалу скромно и робко просившая приготовить завтрак в доме Лолы, сбрасывающая все звонки от напарников и опекунов, обнимающая со спины и уверенно, но трепетно сжимавшая полные покатые плечи в знаке искренней привязанности. Белль, которая в самые трудные минуты жизни всегда выбирала ее. Не страшилась ничего, пока знала, что у нее есть Лола, которая примет, обогреет и окружит своим теплом, чего бы ей это не стоило. Пока они обе строили нереалистичные и несбыточные планы на будущее: свадьба в Праге, прогулки по мостовым, как по самым значимым местам их жизни, общий небольшой домик в частном секторе, утренние посиделки за чашкой ягодного чая и, по личной просьбе Белль, собака с самым смешным названием породы — лабрадудль. Но у Лолы сейчас любимая верная собака, которая может умереть в ближайший год, пустой и унылый двухэтажный дом, насквозь пропитанный отчаянием и сожалением, и, конечно же, работа на износ — пусть и любимая. Белль рядом не появится больше никогда. Лола добивает вторую бутылку вина, с ногами забирается в кресло-качалку, бросает мимолетный взгляд на сонного Пеппера, устроившегося на мягком белом ковре, и запрокидывает голову назад.

***

— У меня мало времени. — В узкий темный коридор врывается Белль, в страхе оглядываясь по сторонам, и плотно прикрывает за собой дверь. — Шесть утра… Что-то случилось? — растерянно спрашивает Лола и широко зевает, укутываясь в легкий домашний халат. — Да. Да, Лола, случилось, — сухо выдает бандитка и прижимает к себе возлюбленную. — Я буду говорить, а ты не смотри, только слушай. — Хорошо. — Мои родители — не просто чертовы эгоисты и ублюдки, — Белль горестно хмыкает, вспоминая, как пыталась познакомить мать с Лолой, — они выродки, преступники и убийцы. Тело Лолы непроизвольно сжимается, но женщина лишь сильнее прижимается к чужой черной куртке, которая, признаться, не идет яркой и самоуверенной Белль. Что-то здесь не так. — Я мало чего рассказывала о своем детстве, но… Нет, сейчас не время, я… Я сдала их, Лола. И попала под программу защиты свидетелей. Они все еще будут помнить все мои преступления, но я искренне хочу, чтобы… Чтобы… весь тот ужас, который испытала я в этом месте, не пережили остальные невиновные. — То есть… как же… — непроизвольно вылетает у Лолы, которая сразу же понимает, что все это значит. — Да. Лола, мне разрешено взять близких людей с собой. Я не знаю, куда нас отправят и что сделают, чтобы скрыть, но… Байрон едет со мной. И я зову тебя. — Почему ты не говорила мне об этом? — тихо произносит Лола, желая, чтобы слезы на глазах остались заметны лишь ей одной. Они были в отношениях пять чертовых лет. — Белль, я не могу вот так сразу сказать, что… — Я понимаю, Ло. — Женщина сильнее прижимает к себе возлюбленную и утыкается носом ей в волосы. — Я боялась быть раскрытой раньше времени. — Но… ты… у меня здесь столько всего, я не могу этого оставить! — Лола высвобождается от чужих рук и пятится назад. — Есть же какой-то другой выход? Скрыться вместе где-нибудь в штате и переждать… — Ло. — Белль вздыхает и обреченно смотрит в глаза собеседнице, потому что не знает, как сказать следующие слова. — Меня хотят убить. Если я не покину страну, меня гарантированно найдут.

***

Лола плохо помнит, что произошло дальше. Но ее рыдания, сопровождающиеся тихим и нервозным шепотом второй женщины, не прекращались до момента, пока Белль не ушла. Потому что Лола предпочла старую размеренную жизнь своей женщине. И поняла, как ошиблась, спустя четыре долгих и невыносимо тяжелых года. — Я не успела подумать, а ты решила все за меня, — в пустоту говорит актриса и ставит бокал на низкий журнальный столик. — Знала бы ты, в каком я сейчас положении — наверное, отругала бы. Смешок разносится по пустой темной комнате. Искусственный огонь в камине слабо подрагивает, а из динамиков доносится треск дерева. Лола опирается локтем на ровный подлокотник кресла и кладет голову на свою руку, а потом, с головой погрузившись в свои мысли, начинает судорожно вспоминать то немногое, что еще не стерлось из ее больного сознания. Белль с самого начала привлекла внимание именно своей таинственностью. Резким приветствием и широкой улыбкой в свете луны. Лоле было всего двадцать три. Как бы хотелось снова быть той счастливой и мечтающей добиться успеха девушкой с малюсенькой квартирой, всегда забитой радостными возгласами и заливистым смехом, с редкими второстепенными ролями и ее молодым подопечным — Фэнгом — который сейчас снимает собственный фильм. Хотелось снова окунуться в свой счастливый девичий порыв нежности, любви и ласки, а не быть для желтой прессы «сукой» и «гадиной». Потому что Лоле давно не двадцать три, ее отец — мертв, друзья — забыты, а Белль… Как она и сказала, Белль больше нет. Актриса осторожно встаёт со своего места, желая не тревожить чутко спавшего Пеппера, и берет две пустые бутылки в руки, чтобы выкинуть их. Ее значительно пошатывает, и только тогда Лола понимает — она еще и не ела ничего с самого утра. Яркий белый свет на кухне заставляет резко зажмуриться и облокотиться на стену. Такую мелочь, как убрать за собой мусор, Лола могла сделать и без помощи горничных, каждое утро стабильно являвшихся в ее дом. Она не намерена была отступать лишь из-за глупой лампочки. В памяти всплывает совсем неожиданный и, казалось, давно забытый отрывок прошлого. Раннее утро, птицы, снующие туда-сюда над рекой, шум машин вдали, потрепанная серая лавочка и пьяная Белль под боком. Опьяненная не столько дешёвым виски, который даже не любила, сколько любовью и самой Лолой. Как они прижимались друг к другу, потому что на улице было не больше девяти градусов, как трепетно целовались и наблюдали за редкими прохожими, в такое время уже засланными на работу. Белль тихо напевала под нос популярную на тот момент песню — то ли «Together», то ли «Healing Lies», и шутила, что готова прямо сейчас перепрыгнуть через ограждение, чтобы окунуться в ледяную воду реки. Лола верила и тыкала девушке пальцем в бок, чтобы показать свою мнимую рассерженность, а потом, будто бы для извинений, целовала Белль в выступающие скулы. На самом деле, она просто хотела касаться любимой всегда, везде и постоянно. Лола роняет одну бутылку на белый паркет. Не слишком громкий, но невероятно неприятный шум, когда стекло разбивается, а осколки летят по всей кухне и на ноги женщине, заставляет зажмуриться и отпрыгнуть назад. — Блять! — вырывается у той и она расплывчато смотрит вокруг. В ней поднимается волна злости и отчаяния. — Твою же мать. Лола смотрит на мелкие, крупные и почти незаметные кусочки стекла на кухонном полу, на окно, в котором видно большую лампу и темноту улицы, на свое собственное отражение — длинные, перепутанные волосы, черное узкое платье, перчатки, так и не снятые после возвращения домой, слабо различимое выражение лица… Кажется, как будто волна ярости захлестывает ее с головой. — Да катись оно все к черту, — шипит Лола и поднимает руку со второй бутылкой над головой. Она в нерешительности продолжает смотреть на свое отражение, но потом, словно решив, что вечер у нее недостаточно насыщен событиями, кидает пустую тару на пол. Как прекрасно было их первое свидание. Дорогое шампанское, горячо любимое Лолой после того вечера, Белль, немного нервно и неловко поправляющая бордовый пиджак, стук столовых приборов о тарелки и приглушенные разговоры других людей. А после этого напыщенного ресторана — долгая ночная прогулка, которая опять завела их на мостовую. Ту мостовую, где Лола, проклиная своего отца, рассматривала звезды и мечтала о хотя бы одном нормальном человеке в своей жизни. За исключением больной мамы, которая тогда уверенно шла на поправку. Хотя бы о ком-то, кто смог бы принять и понять Лолу с ее мыслями, чувствами и проблемами. Как же судьба, все-таки, жестока. Вторая бутылка гремит намного звонче. Дальше разлетаются осколки, больнее режут кожу на щиколотке маленькие стекла, больше шагов назад делает Лола. И тем сильнее чувствует, как в груди снова и снова обрывается нечто важное. Прошло четыре года. Ей казалось, что за все эти дни и бессонные ночи должно было стать легче. Но легче не становилось. Потому что от осознания, что ей совершенно не ясно, жива Белль или мертва, хорошо ли она себя чувствует, помогло ли ей правительство и… вспоминает ли она Лолу? От незнания этого становилось только хуже. Ей никогда не будет известно, как зовут, где живет и какие люди окружают самую большую и обреченную любовь в ее жизни. Лола разъяренно скидывает со стола корзину с фруктами и берет в руки вазу, в которой слабо и незаметно покачиваются каллы. Такие цветы могли бы быть в ее свадебном букете. Ваза тоже летит на пол, и вода, которую женщина не меняла пару дней, расплескивается по полу. — Я бы так хотела на тебе жениться, — смеется Белль, когда Лола, раздраженно пытаясь влезть в белое платье, бурчит себе под нос оскорбления. — Но ты, как я вижу, противница белого. — Да черт бы побрал этот банкет! Если Джанет решила, что мы, как и она, должны быть в этих сраных платьях, я скоро решу не идти туда вообще! — женщина кряхтит и опускает руки. Белль, продолжая смеяться, со спины подходит к рассерженной Лоле и помогает застегнуть тугую молнию на боку. Мокрый пол погружается в еще больший хаос, потому что актриса, не найдя другого способа перекрыть тяжелые воспоминания, открывает шкафы со стеклянной посудой и дорогими чайными сервизами. Сервизами, которые когда-то коллекционировала и получала в подарок на каждый юбилей и новый год от близких друзей и мамы. На паркет летят дорогие китайские чаши с банальными узорами драконов и солнц, чайник в языках пламени, блюдца от другого василькового сервиза, какие-то кружки с маленькими подсолнухами и звездами, черно-фиолетовый узорчатый сливочник. — Ненавижу! — Лола разбивает о стол молочно-белую сахарницу. — Как же это все мерзко! Женщина открывает шкаф с тарелками и берет их в руки, сметая на своем пути все, что видит: акуратно расставленные на полке баночки со специями и маслами, еще одну пустую вазу, стакан с водой и кофейную турку. Тяжело дышит и, качаясь от выпитого алкоголя, опирается на столешницу с большим блюдом в руках. Она не знает, почему ей так резко и так неожиданно стало плохо. Отвратительно настолько, что коллекция, собираемая годами, исчезла за ничтожные восемь минут. Как и Лола однажды исчезла, поговорив с возлюбленной менее десяти. Она резко поворачивается и замахивается розовым блюдом, чтобы разбить и его, но так же неожиданно обрывает все действия и немигающе смотрит перед собой. Пеппер так резво, как только может, но все еще очень медленно вбегает в разгромленную кухню и останавливается на пороге, потому что боится наступить на осколки стекла. Что-то нюхает на полу и поднимает маленькую гладкую морду на хозяйку. Лола опускает руку с посудой и удивленно вздыхает. — Ох. Пеп. Я тебя потревожила, — хрипит женщина и закрывает рот рукой в надежде тем самым сдержать свой крик. — Господи, я чуть не убила тебя? Собака тихо тяфкает и порывается пройти вперед, но снова натыкается на матовые серо-розовые осколки и замирает. Лола, увидев попытки любимого животного подойти к ней, бежит вперед, наступает на отколотый носик чайника, но, лишь тихо прошипев ругательство, тянет руки к мопсу. Осторожно вынимает его из коляски и прижимает к своей груди. В душе зияет гигантская дыра. Эту собаку больше самой Лолы любила только Белль. Потому что в ее доме животные были под строгим запретом, а одной, в более старшем возрасте, содержать кого-то девушка не могла из-за редкого пребывания в собственной квартире. Пеппер — тогда еще веселая и жизнерадостная собака — так же сильно обожал Белль в ответ. При каждом ее появлении скулил, бегал кругами по парку или квартире, покорно поворачивался на спину и давал почесать живот. На самом деле, Лоле кажется, что, будь она собакой, вела бы себя точно так же. Потому что грубый, но пропитанный лаской голос, мягкие бледные руки, ямочки на щеках при широкой улыбке и крепкие объятия с поцелуями в висок просто не могли врать. И, как поначалу казалось, не могли принести боль на долгие годы вперед. — Да, минутку, Пеп, сейчас я возьму удобнее. — Лола отпихивает ногой осколки любимого венгерского сервиза и осторожно присаживается на пол, боясь, что причинит собаке боль. Мопс лижет ее руку и устраивается удобнее на коленях хозяйки, хрипло посапывая. — Вот так вот. На пять минут воцаряется полнейшая тишина, которую не прерывают даже машины за окном и прерывистое дыхание Пеппера. Лола, снова погружаясь в ненужные воспоминания, поднимает глаза к потолку и осознает, что все это время плакала. И плачет до сих пор. — Почему я тогда не согласилась? Разве могла знать, что жизнь тут станет только хуже? Вот же я тварь, — Лола горестно усмехается и всхлипывает. — Да, Белль, прости меня. Хотя нет. Лучше никогда не прощай. Жива ли ты вообще? — женщина наклоняется к собаке и треплет ее за ухом. — Надеюсь, что да. А еще, думаю, ты была бы счастлива, если бы узнала, чего я добилась. Но мне от этого только плохо. Без тебя так плохо, ты даже не представляешь. — Пеппер фыркает во сне и Лола сквозь слезы улыбается. — Наша собака — единственная, кто, наверное, кроме меня, все еще отчетливо тебя помнит. И он наверняка очень-очень скучает. Я тоже скучаю, Белль. Мне нужно было уезжать вместе с тобой. Лола мельком смотрит на кольцо на безымянном пальце и потом осторожно подносит руку к своим губам. Легкий поцелуй на сердечке из розового бриллианта — вот все, что осталось от их любви.

***

— Добрый вечер. — Женщина уверенно подходит и облокачивается на перила слева от Лолы. — Вы так долго тут стоите. — Мечтаю о интересной и разнообразной жизни, — небрежно отвечает Лола, когда недоверчиво косится на высокую, но примерно ее возраста незнакомку. — О! — она искренне удивляется и поворачивается к собеседнице лицом с опасным блеском в глазах. — Мои родители — бандиты. Достаточно интересно и разнообразно? — Пф-ф. А что, ты собралась мне помогать? — Если Вы, конечно, не против. — Только если ты, бандитка, сделаешь меня счастливой, — шутит Лола и заливисто смеется нежным, бархатистым смехом. — О’кей, — так же в шутку отвечает Белль, поднимая голову к звездам и загадывая странное, но в итоге исполнившееся желание.

***

Слезы высыхают, и приходит осознание, что той самой Лолы больше нет. И никогда не будет.