Кончено?

      — Ки-чан, ты сегодня ел? — Заботливо спрашивает Момои.       У Кисе почти нет сил обманывать ее, когда она так искренне за него беспокоится, но он просто не может есть в последнее время. Он ест исключительно прямо перед фотосессиями и играми, после которых избавляется от всего съеденного посредством небезызвестного метода двух пальцев в рот. Смешно, что у него это получается с трудом, потому что у него почти нет рвотного рефлекса.       — Да, Момоччи, — он улыбается в камеру. Они на видеозвонке, и он накрашен после проб, поэтому выглядит не так плохо, как мог бы.       Среди моделей расстройства пищевого поведения это не что-то новенькое, он в курсе. И это раздражает. Даже в этом не оригинальный. Тем не менее, останавливаться он не собирался — в последнее время ему кажется… слишком много кажется. Слишком в малом он уверен. В том, что он достаточно хорошо выглядит, точно нет.       — Ты точно ел?       — Точно, не переживай. Могу даже покопаться в мусорном ведре и показать тебе упаковку от чего-нибудь, — смеется он, беззаботно и, разумеется, фальшиво. Будь они сейчас лицом к лицу, Сацуки бы точно прознала, что он ее обманывает, но видеозвонок сглаживал ее проницательность, и он мог меньше сомневаться в том, что его обман пройдет.       Конечно же, Рёта сегодня функционирует на двух стаканах холодного кофе и бутылке колы без сахара, и конечно же, он не будет говорить об этом Момои.       — Нет нужды, Ки-чан, я верю, что ты не станешь обманывать меня, — в ответ улыбается Сацуки, и Кисе чувствует очень острый укол совести. Настолько, что на секунду думает поесть просто ради того, чтобы его слова не были обманом. Впрочем, в голову тут же лезут мысли о том, что он не выдержит ощущения полного желудка и все равно побежит обниматься с фаянсовым другом, чтобы избавиться от съеденного, поэтому идея о геройстве ради подруги все-таки отметается.       Кажется, Момои начинает напрягать его долгое молчание, потому что она снова смотрит озабоченно.       — Когда ты снова приедешь? — Спрашивает она. Они оба знают, что Кисе больше всех на свете хочет приехать, и в то же время ненавидит свои приезды в Токио так сильно, что сжигал бы билеты, не будь они в телефоне.       — Завтра у меня фотосет после тренировки, так что не смогу. Но планирую заскочить на несколько часиков послезавтра. Если он захочет увидеться, конечно. То есть, ты знаешь, я всегда готов приехать к тебе, если ты сама захочешь со мной увидеться!       — А я всегда рада увидеться с тобой, но ты и так часто ездишь, я не буду тебя дергать без нужды. Но, думаю, Дай-чан будет тебя ждать. Он не скажет, но я его знаю.       — Нет необходимости говорить мне это, Момоччи, — натянуто улыбается Рёта. Он искренне любит и дорожит Момои, но когда та пытается сказать ему, что Аомине дорожит им больше, чем он в это верит, Кисе очень не хочет это слушать. Настолько, что не бросает трубку только из уважения к относительно нежной натуре подруги. — Я и сам все понимаю.       Сацуки что-то хочет сказать, но сжимает губы и так же улыбается в ответ. Рёта мимолетно задается вопросом, искренняя ли ее улыбка? Он знает, что девушка переживает за их с Аомине… отношения, если это можно так назвать. И не уверен, что она готова просто смириться с тем, что они такие, какие есть. Кисе знает, Момои хочет помочь, но он также знает, что она не может этого сделать.       Что на самом деле связывало его с Аомине? Если бы у Рёты был хоть один человек, с которым он был бы готов поговорить на эту тему откровенно, он бы не нашелся с ответом. По факту, иногда ему казалось, что между ними что-то такое, что не описать словами, и что им хорошо вместе — когда они валяются в обнимку и смотрят Наруто после нескольких раундов один-на-один, которые Кисе выигрывал слишком редко на свой вкус, а потом ноутбук закрывается и отправляется на пол, потому что они слишком увлекаются друг другом и на кровати уже нет места ничему, кроме них двоих.       Иногда.       Гораздо чаще Рёте казалось, что Аомине на него, ну, по-честному просто плевать. Как минимум потому, что Дайки озвучивал это прямым текстом. Это и многое другое. Ситуация, когда после нескольких заходов в постели он вызывал Кисе такси до станции и бросал скупое «ты успеваешь на последний поезд», повторялась больше раз, чем он был бы готов признать. Даже Момои. Даже себе.       В такие, да и во многие другие, моменты Рёте казалось, что он ненавидит Аомине. И, в какой-то мере, это было правдой — он настолько сильно ненавидел его в эти секунды, что молча разворачивался и уходил. Но потом неизменно возвращался, за что презирал себя. «В душé не больше, чем верный пес, возвращающийся к хозяину, пытающемуся от него избавиться», — насмешливо думал Кисе о себе.       — …чан? Ки-чан? Земля вызывает Кисе Рёту! — Беспокойно зовет Момои, и Рёта понимает, что выпал из реальности на непозволительно долгие несколько секунд.       — Прости, интернет что-то подвис, я тебя плохо слышал, — бессовестно врет он, уже не сильно заботясь о том, поверит ли ему Сацуки.       — Тебе нужно поменять провайдера, Ки-чан, ты часто жалуешься на плохую сеть. А вообще, я говорила, что послезавтра у Дай-чана нет никаких планов, так что если ты приедешь, мы будем рады.       — Понял! Спасибо, Момоччи, я тогда, скорее всего, действительно приеду. Сегодня куплю билет.       — Жду, — улыбается Момои, — кстати, твоя золотая подводка просто нереально классная. Я сначала не заметила, но ты сейчас так повернулся, что она сияет как гирлянда на новогодней ёлке. Отвал всего, — восхищается она, и Кисе впервые за вечер улыбается искренне.       — Я, конечно, не сомневался, что пройду сегодняшние пробы, но ты бы видела их лица, когда они увидели эту подводку. Результаты завтра, и я уже готов хвастаться.       — Нет ни одного варианта, при котором они могли бы тебя не взять. Ты выглядишь как бог. Как там говорил тот парень? «Светишься небесным даром красоты».       — Ужас, Момоччи, не вспоминай! Я хочу забыть об этой странице своей жизни.       Вспоминать бывших Рёта терпеть не мог по одной простой причине — если много думать, то любой и любая из них обращались с ним лучше, чем Дайки. А это наталкивало на много других, совсем не приятных мыслей.       — Хорошо-хорошо, — смеется Сацуки, — просто он был уж очень прав, когда говорил это.       «А еще он был прав, когда мы расставались и он говорил, что я думаю об Аоминеччи больше, чем о нем», — мрачно думает Рёта, но вслух говорит совсем другое:       — Надо будет как-нибудь вместе выбраться по шмоткам и косметике. Мне кажется, у меня вся тушь попересохла.       — Давай не возьмем Дай-чана, чтобы потом устроить ему показ мод!       — Он уснет на первой же смене лука, — усмехается Кисе.       — Я его растолкаю, да и никуда он не уснет, он же без ума от тебя. А я там как-нибудь между твоими выходами затесаться смогу.       «Он же без ума от тебя», говорит Момои. Говорит как бы между делом, не задумываясь. Ах, ее бы уверенность, да Рёте в голову. Он не верит ей ни на грамм, даже если она себе верит. В конце концов, она знает далеко не всё, что между ними происходит.       — Ну тогда ладно, — притворно ворчит Кисе. — Боже, Момоччи, ты видела время? Сенпай меня прикончит, если увидит, что я онлайн и не сплю.       — Ага. Тогда жду тебя с фейка?       — Зришь в корень, — подмигивает Рёта, — но уже без видео. К тому же, мне надо смыть косметос, а без него я буду выглядеть как óни, так что давай, до завтра?       — Ты всегда выглядишь хорошо, Ки-чан! — Возмущается Сацуки. — Но давай. Люблю тебя!       — И я тебя, принцесса, — улыбается он, а потом нажимает на красную кнопку, чтобы закончить вызов.       И выдыхает.       Разговоры с Момои — это всегда сложно; он никогда не пожалуется, потому что ее дружба для него на вес золота, но все же. Она не осознает, что он не видит себя таким, каким его, по ее словам, видит она. Или осознает, но не может вести себя в соответствии с этим осознанием. Впрочем, Рёта скорее бы предположил, что все-таки не осознает, поскольку он не делится с ней всеми уродливыми подробностями своей жизни. И их с Аомине отношений.       Если бы Сацуки знала обо всем, что происходит с Кисе, вероятно, она бы, будучи настоящей подругой, волнующейся о его самочувствии, разрыдалась, а Рёте этого бы очень не хотелось. Поэтому она и не знает.       Аомине, наверное, знает даже больше, чем она. Просто ему плевать, и Кисе это понимает. И снова думает о том, что надо уже, наконец, разорвать эти недоотношения.       Как будто он не пытался. Как будто они не расходились с десяток раз — они никогда не называли это «расставаниями», потому что, в первую очередь, они никогда не встречались. Спали друг с другом, проводили время вместе больше, чем Рёта проводил с любой из своих девушек и любым из своих бойфрендов, но не встречались. Потому что Аомине это просто не нужно. И Кисе, в общем-то, тоже не нужно.       Смывать макияж было не легче, чем общаться с Сацуки — свое лицо без макияжа давно перестало нравиться, приелось, достало. Недостаточно тонкая переносица, слишком вздернутый кончик носа, недостаточно чувственные губы, слишком обычные глаза, брови, нуждающиеся в дорисовке, потому что слишком светлые волосы просто не видно на такой же светлой коже… Рёте не нравилось все. Кроме, пожалуй, линии подбородка — вот она была идеальной. Наверное. Если много о ней не думать.       Касамацу совершенно необязательно знать о том, что Кисе не спит в такой час, поэтому он вышел из основного мессенджера и перешел в соцсеть, где у него была стилизованная под обычного гика страница, разумеется, с выдуманным именем и без фото. О ней знали только Момои и Акаши, даже Аомине не знал. Рёта использовал ее, когда ему хотелось игнорировать его, и Момои честно не раскрывала его секрет, раз Дайки до него ни разу не дописался в те периоды, когда ему было чуть меньше плевать, чем обычно.       Сон по четыре часа и отсыпания в редкие свободные ото всего дни — альтернативный способ селфхарма, как узнал из какой-то статьи Рёта. Что ж, классический селфхарм в виде порезов он себе позволить не мог: терять работу не хотелось, неидеальная кожа в японском модельном бизнесе не в моде, а на международный уровень он пока как-то не вышел. Иногда ему очень хотелось нанести себе физический вред каким-нибудь доступным способом, но все они привели бы к таким повреждениям, которые нельзя замаскировать макияжем, поэтому не подходили. Зато недосып и недоедания не оставляли рубцов, а синяки под глазами и нездоровый тон кожи исправлялись консилером и парой ползунков в фоторедакторе, за сим не мешали работе.       Кисе, если быть честным, скучал по тем временам, когда он мог наслаждаться своей работой. Когда-то давно он любил моделинг, радовался, когда карьера шла в гору, каждые пройденные пробы или приглашение вызывали желание отпраздновать… казалось, что это было в какой-то прошлой жизни. Сейчас модельный бизнес был разве что источником денег, которые гарантировали ему финансовую независимость от семьи на случай, если они прознают о его ориентации, и возможность ездить из Канагавы в Токио. Желательно на самом быстром поезде, чтобы меньше свободного времени уходило на дорогу, а больше на… не-свидания с Аомине.       Эти недоотношения длились с конца первого года старшей школы. Когда Рёта узнал от Момои, что Дайки подрался с Хайзаки, что-то его дернуло сказать:       — Я всегда знал, что в душе ты меня слишком любишь, Аоминеччи.       Аомине усмехнулся и ничего не сказал, просто грубо притянул к себе и оставил собственнический поцелуй на его губах. Кажется, присутствие подруги детства его не смущало. Спасибо, что они были не на улице, а в гостях у Сацуки, и лишних свидетелей, в общем-то, не было.       — Вы двое! Я рассказала это не чтобы ты его хвалил, Ки-чан! — Возмутилась Сацуки, но ее выдала скатившаяся по щеке счастливая слезинка и улыбка от уха до уха.       Дальше был недолгий, но яркий и блистательный промежуток времени, когда все было просто и хорошо. Не было конфетно-букетного периода, был вот этот простой и понятный — они украдкой целовались в темноте баскетбольной площадки после игр один-на-один, пихались коленками, играя в приставку дома у Дайки, держались за руки, сидя дома у Момои и смотря вместе с ней матчи будущих соперников… игра против Джаббервок выпала на этот период, и они играли вместе настолько хорошо, что в голове Кисе эти воспоминания сияли самым ярким солнцем. Все было легко до очень неожиданного момента.       В день рождения Кисе они напились пива, заботливо купленного старшими уже совершеннолетними сестрами, и, когда все ушли, целовались до тех пор, пока не стало ясно, что либо сейчас Дайки уезжает домой, либо они продолжают… горизонтально. Дайки не уехал. И все пошло куда-то не туда.       Их первый секс не был первым в целом ни для одного из них, и все же почему-то что-то сломалось в той идиллии, что царила между ними. Следующим утром Аомине был хмур и тих, встал неожиданно рано, скупо попрощался и уехал первым же поездом, оставляя Момои дома у Рёты.       Ни один из них ничего не говорил Момои, но она не зря считалась членом Поколения чудес — кажется, в мире не было равных ей по проницательности и догадливости. Ее интуиция была не шуткой, если уж она догадалась о том, что между ними произошло, хотя спала в ту ночь этажом выше, в комнате сестер, — разумеется, она не уезжала тоже, не поздно ночью без Дайки. Не отпустил ее, собственно, сам Кисе, и потом думал, что, может, стоило, вдруг дело не в ее интуиции, а в том, что они были просто громкими? Хотя он четко помнил, как кусал губы и стонал в подушку и в ладонь Дайки, чтобы его не было слышно. Впрочем, дело уже было сделано, и что-то изменить было невозможно, так что этот вопрос сильно его не волновал.       Что его реально волновало в тот момент, так это изменения в их отношениях с Аомине. Он еще не был уверен, но уже чувствовал, что легко и просто больше не будет.       Как же он был прав.       Если бы сейчас изобрели машину времени, Рёта бы непременно вернулся в тот день и сообщил семнадцатилетнему себе, что его ждет, и посоветовал бы не лезть в эти недоотношения, тем более не падать в них с головой, как это сделал он. И, зная себя, семнадцатилетний Кисе послал бы более старшую версию себя далеко и надолго, и его бы не убедили ни впалые щеки, ни синяки под глазами, ни потухший взгляд.       Во всем этом был один плюс: его менеджерка всегда просила его «не перекачиваться». Ты точно не можешь нарастить слишком много мышечной массы, если не наращиваешь ее вообще.       Бывали моменты, когда ему хотелось снова начать нормально питаться, потому что он видел, что стал слишком тонким на фоне Аомине и Кагами при отсутствии значительной разницы в росте. Но потом он смотрел на себя в зеркало, и ему начинало казаться, что он недостаточно стройный, недостаточно подтянутый, что мускулы в определенных местах были «слишком», а в каких-то — наоборот, что ему необходимо было сбросить еще несколько килограмм.       Это никогда не прекращалось.       Сбрасывал вес Кисе медленно, несмотря на то, что питался, по сути, только водой, холодным кофе и колой. Постоянные физические нагрузки тоже не ускоряли процесс — кажется, организм до сих пор не привык к такой кардинальной смене меню и не перестроился. Что ж, для Рёты это не более, чем очередной повод ненавидеть свое тело.       Главный повод заключался, кстати, вовсе не в его визуальной неидеальности. Кисе всегда считал это немного забавным — столько проблем с визуальным восприятием себя, а самая тяжелая все равно не связана с внешностью. Больше всего Рёта презирал в своем теле его слабость. Кретин Шого всего лишь наступил ему на ногу, но нет, теперь он почти не может играть в баскетбол, потому что в каждом матче нога подводит его, зачастую в самый ответственный момент, и ради двадцати минут игры приходится восстанавливаться неделями — из этого замкнутого круга не было выхода. Только прекращать играть в баскетбол. Что, кстати, было необходимостью по словам врачей, потому что если он не прекратит, то травма будет прогрессировать вплоть до того, что в какой-то момент он не сможет ходить.       Решение уйти из баскетбола после школы было принято почти мгновенно: моделинг был слишком удобным и приносил слишком хорошие суммы на его карточку, чтобы от него отказываться, а травмированная нога точно не поможет ему в этой работе.       В принципе, уйти можно было бы и раньше, но что-то держало его: он, конечно, знал, что Дайки продолжит играть и после школы, как и Кагами, улетевший в Америку, и, возможно, Мурасакибара, который по словам Сацуки столкнулся с кризисом выбора, потому что его крайне интересовала кулинария, но уходить из баскетбола ему тоже не хотелось. Он так же знал, что Куроко, Мидорима и Такао, Химуро и Акаши не планируют играть профессионально, и только Химуро и Акаши из всех перечисленных собирались играть в университетских командах — Химуро, конечно, ради спортивной стипендии, а Акаши, кажется, ради собственного удовольствия.       Такао бросал баскетбол по такой же дурацкой причине. Вообще, после игры против Джаббервок они подружились, поэтому Кисе был в рядах первых, кто узнал, что тот порвал сухожилия в правой руке, так что баскетбол ему теперь будет только сниться. Рёта даже наскреб в себе жалкие крохи ресурса на то, чтобы поддержать его в этот непростой момент.       Что касалось Такао, Кисе было немного стыдно, потому что он… завидовал. Когда Казунари повредил руку, с ним рядом был Мидорима. И он оставался рядом всегда — Рёта был достаточно близким другом им обоим, чтобы знать, что эти двое встречаются. Собираются съехаться, если поступят в те университеты, в которые хотят, на стипендию. И у них все, как это ни странно, хорошо. Сложно было понять, как этот глазастый парень смог изменить восприятие мира Мидоримы, что Шинтаро стал готов делить с ним быт, но он смог, и Кисе хотел бы за них порадоваться, но выходило только позавидовать.       В совсем глухие моменты, когда отвращение к себе из-за мыслей о Дайки уходило на задний план, Рёта мог позволить себе помечтать о том, что они тоже могли бы съехаться, и попредставлять, как он бы ругался на Аомине за беспорядок в доме, как они бы сидели в пижамах и рубились бы в их приставку, на которой были бы игры, которые нравятся им обоим, и как они бы вместе решали, что лучше купить в ближайшее время: посудомойку или новый компьютер, и как спорили бы, стоит ли покупать черное постельное белье…       Думать об этом Кисе позволял себе крайне редко, потому что выныривать из этой мечты в реальность, где Дайки это было не нужно, было отстойно.       Нет, справедливости ради, следовало признать, что иногда их недоотношения выходили обратно на уровень «все не так плохо». Например, сейчас. Рёта знал, что их встречи, как обычно, приведут к новому дну, и все равно ездил стабильно не меньше двух раз в неделю в Токио, чтобы провести время с Дайки или с ним вместе с Момои — он никогда бы не пожаловался на то, что часть времени они проводят втроем, а не наедине с Аомине, потому что Сацуки поддерживала их недоотношения сильнее, чем они того стоили.       Кажется, Момои в принципе была единственным человеком, который верил в их отношения. Рёта давно перестал верить, что из этого может выйти что-то хорошее. Что им двигало, когда он в очередной раз покупал билет Канагава-Токио? Он не знал и сам.       А может, он знал, но просто не хотел признавать. Раньше, когда все у них было хорошо, он мог сказать, что любит Дайки. Сейчас? Нет. Любовь, если это вообще была она, завяла и сдохла когда-то между их вторым и третьим «не-расставанием», что он испытывал сейчас — он и сам не знал, но в этом сумасшедшем коктейле точно не было любви. Или он так себе говорил.