Кончено?

      Дайки с самого утра раздумывает, что будет хуже: терпеть уроки в Тоо или терпеть выговор от Момои за то, что он прогулял. В конце концов он выбирает все-таки идти на учебу, потому что ждать приезда Рёты и пинать болты дома будет как-то совсем уж неинтересно. Не то, чтобы алгебра или японский были интересными, но они создавали хоть какой-то фоновый шум.       Только Сацуки знает, как сильно на самом деле Аомине ждет каждого приезда Кисе. Он скрывал бы и от нее, но от нее что-то скроешь, как же. Проще было сказать ей прямо, чем тратить энергию на попытки сокрытия того, что она в итоге все равно узнает.       — Только с ним об этом не болтай, — угрюмо потребовал Дайки, когда у них зашла об этом речь.       — Ты не хочешь, чтобы он знал? — Непонимающе переспросила Момои.       — Не хочу.       — Но почему, Дай-чан?       — Потому что. Отстань, Сацуки, — выдохнул он.       Он не мог сказать ей что-то вроде «я не хочу, чтобы этот золотой придурок привязался ко мне еще сильнее и не смог отпустить», потому что Сацуки не поймет, Сацуки считает, что Рёте нужно застрять в этих отношениях, как муха в янтаре, и наслаждаться жизнью с Аомине. С Аомине, который ни по каким критериям ему не подходит. Если все сложится, он уйдет в профессиональный баскетбол, будет в вечных разъездах, не факт, что вообще в Японии, и, самое главное, Дайки знает одно: он точно не пара этому парню с солнцем в глазах. Хмурый и ленивый, агрессивный и потерявший в какой-то момент вкус от жизни, он просто не нужен Рёте. Только Рёта еще этого не понял.       Аомине часто срывался — забивал на свое решение отдалиться и вызвать у Кисе ненависть к себе, потому что просто быть с ним рядом было хорошо настолько, что он был готов сравнить это с наркотиками, которых никогда не пробовал в жизни. Рядом с Рётой будто возвращались цвета в серые будни, и даже когда баскетбол стал блеклым и безвкусным, Кисе был единственным, кто хоть как-то мог растолкать и завести Дайки.       После каждого такого «срыва» Аомине сильнее и сильнее пытался оттолкнуть от себя Рёту: говорить гадости стало привычкой. Привычкой, за которую хотелось двинуть себе по лицу: если бы он услышал, что хоть кто-то еще так обращается с его ходячим солнцем, он бы, наверное, убил. Себя Аомине убивать не собирался — считал, что жить и смотреть, как Кисе радуется жизни без него, — то, через что он обязан пройти.       Рёта радоваться жизни не спешил — Дайки видел, что тот привязан слишком сильно, что его подростковая влюбленность из средней школы держится крепко, а потому он усыхает на глазах. Он заметил, как Кисе похудел, раньше, чем Сацуки — может, конечно, потому, что ему доводилось раздевать его, в отличие от Момои, но все же. Тем не менее, он сделал вид, что ему плевать, как и множество раз после: когда Кисе смотрел на него злым и колючим взглядом, из которого пропала вся теплота мира, которая обычно была там, когда он смотрел на Аомине; когда Кисе плакал; когда Кисе крыл его трехэтажно; когда Кисе говорил, что ненавидит его — Аомине делал вид, что ему плевать.       Он так старательно делал вид, что ему плевать, что в какие-то моменты начинал себе верить. Пожимал плечами, глядя на то, как из солнечного мальчика Поколения чудес уходит все, что он так любил: не умирает, и ладно. Бледная кожа, болезненная худоба, пустой взгляд — Дайки видел все это и говорил: плевать.       Плевать ему, конечно же, не было. Когда Сацуки не видела, он мог часами сверлить взглядом стену и взвешивать все «за» и «против»: может, стоит забить на все, поддаться его магнетизму? Он притягивал к себе как настоящая чертова звезда, и с каждым днем сопротивляться этому было сложнее и сложнее. Может, стоит просто раз и навсегда это закончить? Придумать и сказать что-то такое, что Кисе точно не простит, вырвать свое сердце из груди и наступить на него, и больше никогда не возвращаться к этим… назвать это отношениями у него бы не повернулся язык.       С Сацуки было очень сложно. Он чувствовал, что та может догадаться, что у него в голове, и отговорить. Попытаться отговорить, если точнее, — ей бы не удалось, но она же упрямая до чертиков, лоб бы расшибла, но билась бы об эту стену. Он любил Сацуки, любил как родную сестру, но знал: она не поймет. Она еще живет воздушными замками, где любовь побеждает обстоятельства, где можно быть вместе, даже если вы друг другу не подходите, даже если вы не должны быть вместе. Черт, да он бы хотел поддаться ее розовым мечтам и думать так же, но он просто знал: ему не место рядом с Рётой.       — О чем ты задумался, Дай-чан? — Голос подруги вырывает его из потока мыслей, и он лениво моргает.       — Так я тебе и рассказал, — усмехается он, и Сацуки притворно дуется, а потом смеется.       — Ты как всегда задница, — и шлепает его легонько так по плечу.       Это умиротворяет. Он знает, что ее не заслуживает тоже, но они друг другу уже давно родные, не каждые брат с сестрой похвастаются такой крепкой связью, поэтому у него не получится оттолкнуть и ее — он пытался, она просто осталась рядом, несмотря ни на что.       — Ну, не переживай, Дай-чан, — хихикает Момои, — до вашей с Ки-чаном встречи всего-то пара часов осталась. Кстати! Мы решили как-нибудь сходить пошопиться, и все без тебя! А потом устроим тебе показ мод, будешь любоваться, какие мы красивые.       — Решили опять посоревноваться, у кого задница круче? Я готов быть судьей.       — Ты будешь нечестным судьей, один из участников соревнования получит привилегии через постель! — Шепотом шутит Сацуки, и Дайки закатывает глаза.       — Я останусь на крыше до приезда Рёты, — просто говорит он.       Сацуки взрывается.       Она ругается на него добрых пять минут, он не прислушивается, просто откидывается на стену пристройки на крыше и прикрывает глаза. Когда Момои это замечает, она больно шлепает его по макушке, а ее голос становится громче. Сложнее игнорировать.       — Конец года, Дай-чан! Даже Ки-чан взялся за голову и попросил помочь ему с учебой, а ты!..       — А я не собираюсь никуда поступать, поэтому мне срать, — отмахивается Аомине, и получает еще один шлепок от Сацуки.       Сейчас идет предпоследняя учебная неделя — на носу экзамены, и Дайки интересует минимальный проходной балл, просто не завалить ничего будет достаточно. Поступление на юриспруденцию или какой-нибудь пиар оставьте местным звездам вроде Рёты, который, кажется, до сих пор не смог выбрать, а Аомине собирается в большой спорт, где высшее образование нужно как рыбе зонтик.       — Сацуки, иди на урок, опоздаешь же, — вздыхает он, прикрывая глаза снова. Момои вздыхает, но разворачивается и оставляет его в одиночестве.       Крыша стала любимым убежищем Дайки — так он был на несколько метров ближе к солнцу, хоть и с каждым днем был все дальше от его тепла. Здесь во время уроков никто не беспокоил, и можно было спокойно наблюдать за движением облаков по небу и ни о чем не думать.       Или думать о том, что скоро приедет Рёта — осталось буквально дотерпеть последний урок, а у Кисе было на один меньше, так что совсем скоро после конца уроков он приедет, и сегодня Дайки точно не в настроении делить его внимание с Сацуки, так что они пойдут домой, без неё, — и мать Аомине как раз в командировке, весь дом в их распоряжении, — и, может, сейчас самое время все закончить.       Думать о том, чтобы все закончить, было тяжело. Каждый раз отталкивая от себя Кисе, Аомине подсознательно надеялся, что тот вернется — и он возвращался, будто бумеранг — чем больше силы вложишь в бросок, тем больнее он ударит тебя по лбу по возвращении. Каждый раз, когда Рёта возвращался, Дайки было все тяжелее отдаляться.       Сегодня точно нужно все закончить.       Эта мысль бьется в его голове загнанной птицей, когда он спускается с крыши со звонком, берет Сацуки за руку и тащит к выходу.       — Будь сегодня на связи, Сацуки, — говорит он, когда они шагают по направлению к станции. — Я заберу его домой, но ты не пропадай.       — Что случилось, Дай-чан? У вас опять… — она не хочет договаривать, ей сложно мириться с тем, что между ними не сахарная сказка о любви.       — Я не знаю, — честно признается Аомине. — Просто будь на связи, ладно?       «Ты будешь нужна ему», — не договаривает он, зная, что Рёта ни к кому, кроме Сацуки, не обратится за поддержкой, когда дело касается происходящего между ними. Во-первых, знает только она, а во-вторых, Дайки знал, Кисе не верил, что кто-то еще его поймет.       Двадцать минут до приезда Кисе они проводят в напряженном молчании. Момои сверлит Аомине взглядом, но молчит, и он благодарен. Если бы она решила обсудить с ним, что он планирует снова сделать Рёте больно, он бы просто выгнал ее домой.       Проницательный тяжелый взгляд ее сменяется радостным, когда Кисе идет к ним с другого конца платформы, она машет рукой, тот машет в ответ и кричит их имена в приветствии. Аомине лениво поднимает ладонь.       — Йо, Кисе.       — Представляете, меня узнала соседка по сидению, попросила автограф, — восторженно вещает он, выкидывая стакан из-под кофе — Дайки подозревает, что это все, чем Рёта сегодня питался, но молчит, хотя беспокойство скребется кошкой на душе.       — Давно следовало привыкнуть к тому, что твоя рожа узнаваема, — незаинтересованным тоном комментирует Аомине.       — Ты так изящно намекаешь на мою невероятную популярность? Да, я хорош, — смеется Кисе. Дайки без контекста думает, что любит его смех.       Они вызывают такси до его дома, потому что Рёта может себе позволить. Он вызывает вторую машину, чтобы подбросить Момои, и просит ее отписаться, как она доедет. Аомине смотрит в сторону, выискивая белую тойоту, которая должна за ними приехать. Тойота выезжает из-за поворота, и он почти грубо говорит обнимающимся Рёте и Сацуки, что за ними приехала машина.       — До встречи, Ки-чан, Дай-чан, — прощается Сацуки, к которой тоже подъехали, и машет рукой.       — До встречи, Момоччи, — улыбается ей Рёта и садится на заднее сидение. Аомине почти готов сесть на переднее, но не хочется «предупреждать» Кисе о том, что сегодня они снова поссорятся. И, как надеялся Дайки, сегодня будет последний раз.       — До завтра, Сацуки, — он все-таки садится рядом с Кисе, и мягкая ухоженная ладонь с браслетами и двумя кольцами ложится поверх его грубой ладони. Он не сжимает ее в ответ, хотя ему хочется чертовски сильно. Рёта все равно улыбается ему — сердце Аомине пропускает удар от мысли, что ему придется надолго стереть эту теплую улыбку с его лица.       «Я делаю это ради его будущего», — напоминает себе Дайки. Обычно это помогало, но мысль о том, что сегодня он все закончит, была слишком. Слишком тяжелой, слишком болезненной, слишком мрачной, так что никакие обычные способы успокоить рвущееся из груди уродливое сердце не работают. Придется терпеть.       Они выходят из такси, и Кисе снова берет его за руку — они идут так к подъезду, в лифт и к его квартире. Аомине пользуется негласной отмазкой в виде открывания двери, чтобы отпустить его руку, но Рёта давно научился не расстраиваться таким мелочам.       — Мама дома? — Спрашивает он, проходя внутрь.       — Не, в командировке, — сухо отвечает Дайки, вешая форменный пиджак на крючок. Кисе вешает свой рядом, и что-то в груди Аомине мерзко ёкает от мысли, что это выглядит до отвратительного по-домашнему.       — Передавай ей привет, как вернется.       Дайки почти отвечает «сам передашь», но прикусывает язык — не передаст, потому что сегодня все закончится.       — Передам, — все так же сухо отвечает он, стоя в проеме ванной, пока Кисе моет руки.       Забивать на личную гигиену стало привычкой, поэтому Дайки не спешит озаботиться тем же, когда Рёта проходит мимо него, чтобы чмокнуть его в щеку, а потом плюхнуться на диван.       — Я что-то так утомился, — беззаботно делится он, — даже в синкансэне сидения перестали казаться удобными, честное слово. И кофе сегодня как будто пережгли, совершенно невкусный был. Дайччи? Ты чего там завис?       — Я, — начинает Аомине, и вдруг понимает, что не знает, как продолжить. Он собирается с мыслями, чтобы сделать это. — …решил, что нам надо все закончить.       — Что закончить, Дайччи? — Кисе смотрит вопросительно; кажется, он действительно не понимает, что Дайки имеет в виду.       — Всё, — коротко отвечает он. — Что между нами сейчас. Мне надоело.       Взгляд Рёты меняется быстро. Секунду назад он смотрел мягко, сейчас Аомине бы упал замертво, если бы взглядом можно было метнуть нож.       — Ты опять… опять за свое? Слушай, у меня нет ни сил, ни желания слушать это. Мы можем перемотать это снова до той части цикла, где у нас все относительно нормально?       — Ты не понял, Рёта. Никакого «цикла» больше не будет. Я больше не принимаю участия в этом цирке.       Кисе вздыхает. Он еще не осознал, что это не очередной заскок Аомине, а полноценное расставание, хоть они и не встречаются.       — С тем, что это цирк, я даже согласен, — размеренно говорит Кисе, явно стараясь держать себя в руках и не злиться. — И даже в том, что ты заколебался, я тебя понимаю: я тоже. Но что на тебя нашло?       — Не твое дело, Кисе. Мне больше не нужны эти недоотношения с тобой.       — Что за дерьмо? — Когда Рёта переходил на грубые формулировки, это значило, что один из его предохранителей сорвало. Что ж, идея перейти с имени на фамилию сработала. Если Дайки знает его — а он знает, возможно, лучше всех, — то дальше пойдет физическая агрессия, потом ядовитая насмешка и слезы. Они ссорились слишком много раз, чтобы он не запомнил весь список и порядок его пунктов.       — Ты тупой? Я говорю, всё. Кончено. Собирай вещи и проваливай, Кисе, — в его доме скопилось несколько футболок и мелочей, принадлежащих не ему, и он не хотел бы оставлять Рёту без возможности их забрать.       — Какого хрена, Дайччи? Что на тебя нашло?       — На меня ничего не нашло. Ты не соображаешь вообще? Я сказал: ты мне больше не нужен.       Громкий шлепок разрезает тишину, воцарившуюся после этих его слов. Кисе никогда не бьет кулаком, он всегда дает пощечины — серьезная физическая агрессия ему противна. На секунду Аомине думает, что может оттолкнуть его именно этим, но в следующую же секунду понимает — он скорее себе врежет, чем позволит кому-то, включая себя, поднять руку на Кисе.       — Я могу подождать в другой комнате, пока ты придешь в себя и будешь готов сказать своим тупым ртом, что тебя в этот раз не устраивает, — зло шипит Рёта. Дайки скалится.       — Какой же ты кретин, — выплевывает он, думая, что заслужил еще не одну пощечину, — что непонятного в том, что я просто не хочу тебя больше видеть? Прошла любовь, завяли помидоры. Хотя, любви никакой и не было.       — Да брось, — зло смеется Кисе, — ты без меня и недели не можешь. Я уйду, и ты в итоге сам купишь мне билет, чтобы я снова приехал.       — Утешай себя как хочешь, — равнодушным тоном бросает Аомине. — Просто собирайся и проваливай, пока я добрый и не выгоняю тебя без всех твоих побрякушек, что ты тут раскидал.       — Я слышал это дерьмо тысячу раз, Дайччи, — снова усмехается Кисе, — ты всегда сначала говоришь, что я тебе не нужен, а потом мы трахаемся, и это у тебя проходит, потому что ты без меня не можешь, конченный ты идиот.       Дайки не успевает открыть рот, чтобы ответить — Рёта разворачивается и всерьез намеревается переждать в соседней комнате. Он смотрит в его затылок, и мысль о том, какой ответ точно убедит его в том, что все, черт возьми, кончено, сама приходит ему на ум.       — Конечно, мы всегда трахались после ссор, потому что ты только на это и годишься. Я найду, с кем переспать, Кисе. Мне не нужно твое нытье.       В гостиной дома Аомине воцаряется молчание. Дайки не видит лица Рёты, но видит, как у того дрожат руки.       — Повтори, что ты сейчас сказал, — ровным, даже чересчур ровным голосом требует он.       — Я сказал, — отвратительно усмехается Аомине, — что ты ни на что, кроме как на развлечения в постели, не годишься. А в ней ты мне наскучил.       Кисе одергивает воротник рубашки. Он не поворачивается к Дайки лицом, когда шагает в сторону двери. Аомине полагает, что Рёта плачет, но проверить не может — ему нужно добить свою роль, показать, что ему максимально плевать на Кисе.       — Можешь не переживать о том, кто будет греть мою постель в твое отсутствие. Ты никогда не был единственным.       Это ложь, мерзкая и черная, удар ниже пояса. Дайки никогда не изменял — они даже не называли то, что было между ними, отношениями, но он всегда был верен Рёте. Он бы соврал, если бы сказал, что его хоть кто-то еще интересует, физически или романтически. Эта ложь, судя по всему, работает, потому что Кисе в три спешных шага пересекает гостиную, хватает свой пиджак и хлопает дверью.       Вот и всё.       Аомине обессиленно опускается на пол, облокачиваясь спиной на диван. Он сказал то, что Рёта никогда ему не простит. Он никогда раньше не говорил этого, потому что, во-первых, это все было ложью, а во-вторых, он знал, что Кисе не простит измену. И можно тысячу раз говорить, что их отношения не были отношениями, но он воспримет это как измену, и не простит этого.