Что дальше?

Гет. G. ОЖП/Егор Ракитин. -Можно, я приеду? - ее голос чуть заметно срывается к концу фразы. Его сердце ноет. Мучительно ноет... Она спросила об этом, потому что правда хочет увидеться, да? Не может быть... - Можно?.. - она повторяет вопрос, и её голос срывается более заметно. От её тона и слышимого приступа слёз хочется бросить из рук чёртову верёвку и кричать, кричать до боли в горле, умолять, чтобы она приехала, чтобы он снова смог сжать её в своих объятьях, такую крошечную, такую беззащитную. Поцеловать сотни тысяч раз и ещё долго клясться, что только она, - его единственная привычка. Единственная зависимость... - Не нужно... - да! приезжай! помоги мне! Но сейчас беззащитным был только он. Она должна его спасти и защитить. От него самого. - Хорошо... - она тяжело вздыхает. Сначала сердце сжимается от понимания, что это её «хорошо» - было последним, что он услышит. Потом становится даже немного легче. И правда, хорошо... Хоть бы она всё-таки не приехала, хоть бы не услышала фальшь в его отказе, хоть бы оставила его в покое... в вечном покое... Ведь увидя меня ей явно будет не «хорошо». Она хочет что-то сказать, но он бросает трубку, швырнув телефон об стенку. Он теперь ни к чему. Хотелось слушать её голос вечно. Особенно когда она смеялась. Такого смеха ни у кого больше не было. Такой заливистый, звонкий и искренний. Так смеются дети от восторга, когда видят что-то впервые. Она всегда была настолько чистой и открытой этому миру, словно ей самой было не больше десяти. Они часто творили глупости вместе: надевали штаны на голову и бегали по всей квартире, охотясь за Тако, принимали вместе ванну, сидели друг напротив друга и болтали обо всём на свете, пока вода совсем не остынет. Он резко хватал её ножки и щекотал пяточки, она смеялась и молила о пощаде, и он, добившись своего, нежно подносил стопы к лицу и целовал мокрую кожу. Она в ответ хватала его ступню и прикладывала к уху, имитируя телефонную трубку. Так по-детски это было... Он включал горячую воду, чтобы она не мёрзла, но снова путал стороны, и кран пускал холодную. Он паниковал и пытался всё вернуть, а она только смеялась его неудачным попыткам. А потом они долго целовались. Его горячие губы согревали даже в холодной воде. Кожа сползала по скользкой поверхности, спутанные волосы лезли в лицо и переплетались в мокром поцелуе. Она подвигалась ещё ближе, хотя казалось, что между ними не было ни миллиметра. Он заглядывал ей в глаза так чувственно, словно каждый раз был последним. Разгорячённые от влечения тела были только сосудами для их родственных душ, которые снова и снова задыхались от наслаждения друг другом. В ванной комнате не было ни похоти, ни грязи. Там была любовь. Настоящая и самая искренняя. Её стоны сводили с ума, заставляли слетать с катушек, сила этой эйфории кидала до Марса и обратно. Они отдавали всю свою любовь и пытались заставить друг друга прочувствовать то блаженство, которое испытывали сами. После он нежно целовал её обнажённые плечи, едва касаясь губами. Они соприкасались лбами и долго пытались отдышаться, смотря друг другу в глаза и понимая всё без слов. Как же им было хорошо... Пусть теперь её «хорошо» будет последним. Сигареты докурены, питомец накормлен, чайник поставлен. Все дела сделаны. Осталось одно. Последнее. Он снимает турник, который когда-то давно повесил, ради того чтобы заниматься спортом, отвлекаясь от долгих посиделок за компьютером. И с силой закрепляет там веревку. Его последняя песня написана, листок бумаги с...на удивление, ровным почерком лежит рядом на столе. Хоть бы ей передали или лучше не стоит? В раздумьях проходит пару минут, и он наконец просовывает голову в петлю. Утреннее солнце греет спину, воспоминания выходят со слезами. Теперь нет возможности видеть. Теперь нет возможности дышать. Теперь его нет. Последний вздох. Последняя мысль. Пусть это будет она. Только она. Что ж, это правда всё? Перед глазами пролетают их совместные счастливые моменты. Вот и пришла пора прощаться. Он закрывает глаза, давая полную свободу слезам. Приятно заканчивать эту жизнь таким... живым. Услышав в коридоре скрип, он резко открывает глаза. Она здесь... Она всё-таки пришла. От неожиданности ноги подкашиваются, и стул, и так давно шатавшийся, бесшумно падает на мягкий ковёр. Он хватается за верёвку под подбородком, но петля держит шею мёртвой хваткой, сдавливая, словно голодная змея, впиваясь всё глубже и глубже своими острыми ядовитыми клыками. Хочется сделать ещё один вдох, позвать её, увидеть в последний раз, хотя бы на секунду... Змея обвивает горло, и её яд, кажется, начинает действовать, парализуя все конечности и лишая возможности шепнуть её имя. Пожалуйста... Быстрее... Хотя бы просто взглянуть... Слышатся медленные шаги от кухни до прихожей. Там сейчас так красиво... Наверное, она стоит и смотрит на тени от солнечных лучей. Наверное, вспоминает рассветы, матрац на голом полу и столик в углу комнаты с выстроенными из книг башнями. Остаётся пару секунд. Напротив сидит Тако, с любопытством наблюдая за происходящим. Он умоляюще смотрит на щенка, но животное убегает на скрип. Неблагодарный... Везёт ему... Сейчас она будет гладить его мягкую шёрстку. Он бы хотел сейчас оказаться на месте питомца, чтобы она гладила его, как самого ласкового кота... Он готов вечность лежать у неё на коленях и шутливо мурлыкать, вызывая её смех. Хоть бы она только улыбалась... В глазах темнеет. Она не успела. Я поторопился. Тело расслабляется, мирно покачиваясь из стороны в сторону. Слёзы больше не щиплют щёки, сердце уже не ноет, тело не болит. Ничего уже не болит...