Пепел золотого феникса

      Анна часто бывала в городе. Лет до тринадцати отец с собой возил, когда с Брентом по делам в город приезжал. Там, пока отец со старшим сыном покупки делали, Анна, получив несколько мелких монет, бегала по своим магазинам, покупая разные девчоночьи радости. Позже с подругами на автобусе почти каждые выходные в центр каталась.       Городишко крохотный, но Анне он всегда огромным казался, и никак выбрать не могла, где лучше жить: здесь или, всё же, в деревне. В городе высокие дома, открытые кафе и сверкающие витрины магазинов, в которых так много красивых вещей. Парни городские всегда красивее своих казались, а девушки - моднее. Анна тоже покупала себе туфельки на каблуках и помаду, только в деревне не очень-то на каблуках походишь, разве что на праздник надеть.       Но зато у них в Альбе красивые, аккуратные домики с цветниками и яблоневыми садами. Даже туристы иногда приезжали, восторженно ходили между домов и фотографировали. Анна свой дом самым красивым считала. На крыше флюгер крутился, ветерок кружевные занавески в открытых окнах шевелил. Крылечко деревянное, как игрушечное, а в палисаднике каких только цветов не было! В домике всего две комнаты с кухней и винтовая лестница на второй этаж, где у Анны своя спальня.       И даже зимой было хорошо, когда снег искрился и воздух морозный, такой вкусный! Вечером, возвращаясь с танцулек в клубе, Анна бежала домой по скрипучему снегу и у дома стояла, глядя на фонарь, в жёлтом свете которого снежинки танцевали. Плечистый Ульрих на танцах так и ел глазами. Танцевать не звал, потому что не умел, но смотрел так… и у Анны радостно билось сердце. Позже она всё-таки стала его женой и жила счастливо с мужем и свекром.       Радость омрачалась лишь отсутствуем детей. Как ни старались, как ни молились — ничего не получалось. Анна так страстно хотела стать матерью, что готова была сироту усыновить. Ульрих тоже вздыхал — наследник нужен. Но свëкор Арне чужого не хотел.       А потом началась война с Баарикой.

***

      Из их деревни десять человек на войну ушли и не вернулись. И среди ушедших Брент — старший брат Анны.       Где-то бомбили города и убивали тысячами людей, а в маленькой деревне, прятавшейся в лесу, люди молились беспрестанно. Баариканский полк у них тоже стоял, пугая до смерти женщин и детей. Солдаты ходили по посёлку, перестреляли собак, выгребли съестные припасы из всех погребов и забрали скотину и птицу. Но не сожгли ни одного дома и не убили никого.       Только три самые красивые девушки исчезли, и ещё люди говорили, что искать их смысла не было. Через неделю одна из трёх похищенных вернулась, вся истерзанная, полежала в родительском доме два дня и умерла.       Той зимой плохо было — припасов почти не осталось. Но выжили. Год спустя Баариканские войска заняли столицу и маленький Эсмирин перестал существовать, как государство. Почти треть эсмиринцев выселили к северным границам, отобрав у них всё, что было, а пустующие дома в городах заняли баарикские имперцы.       Оставшееся коренное население ютилось по окраинам. Города отстраивались заново, земли колонизировались, и побеждëнному народу осталось только ненавидеть и проклинать своих захватчиков.

***

      Альбу сожгли весной. Дома, стоявшие близко друг к другу, вспыхивали, как факелы. Кто поджег и зачем — осталось неизвестным. Люди метались по деревне, мычала и ревела запертая скотина в горящих хлевах. Дом Ульриха крайний и это дало им возможность кое-какие вещи спасти. Носились по дому, вышвыривая в окно всё подряд из шкафов. Арне и скотину успел выпустить, но перепуганные коровы рванули во все стороны, едва его самого не затоптав.       Сколько при пожаре погибло народу - Анна не знала. Позже, она сидела на пепелище собственного дома, рыдала взахлëб, и слезы текли по чёрным щекам. Растрепавшиеся волосы от пепла казались седыми. Где-то сквозь дым виделись человеческие фигуры, слепо бродящие между обугленных останков домов.       — Куда теперь-то? — растерянно спрашивал Ульрих. — Что же делать?       Он тоже был весь чёрный от копоти, и в руке курицу держал — сама ему в руки прыгнула. Свëкор складывал в кучу спасенное имущество. Он всегда был оптимистом и сейчас пытался приободрить, хоть и самому плохо было.       — Ко мне на родину поедем, — сказал он сыну и Ульрих вытаращил глаза:       — Куда? В Корсу? Это в общину, к сектантам твоим, что ли? Да ты с ума сошел!       — Они такие же и твои, как и мои — огрызнулся Арне. — Одна родня. Более податься некуда. А там примут.       Ульрих обречённо вздохнул, но деваться некуда. Несколько часов спустя Арне поймал чью-то лошадь, а Ульрих нашёл телегу. Покидали в неё всё, что успели спасти и тронулись. Анна тряслась на телеге и ещё долго всхлипывала. Ясно, что прежней жизни уже не будет. Ехать чëрт знает куда, в глухие места, в общину, про которую она только краем уха слыхала. Ульрих оборонил как-то про секту в Корсийских горах.       — Мой дед жену себе насильно взял. Выкрал, держал взаперти. Её искали несколько лет и нашли. Она уже мальчика родить успела, то бишь Арне, отца моего, но мужа ненавидела. Из общины бабушку увезли и сынишку она с собой забрала, а муж её поклялся, что найдёт. Это почти пятьдесят лет назад было. Сюда, в Альбу, переехали и бабушка снова замуж вышла. Отец говорил, там много родни, — добавил Ульрих. — В общине почти все друг другу родня. И сестры там его двоюродные и ещё всякие… Небось помогут.

***

      Ехали почти неделю, старыми, заброшенными дорогами. В города не заезжали, но на патрули натыкались постоянно. Солдаты с подозрением осматривали деревенщину, рылись в вещах, но пропускали. А на восьмой вечер, когда Анна зевала и уже думала попросить мужчин остановиться на ночлег, Арне, правящий лошадью, внезапно остановил. Дремавший Ульрих резко дёрнулся.       — Что?       — Глянь-ка, сынок, — странным севшим голосом сказал Арне.       Ульрих приподнялся из-за его плеча и ахнул. Всего в нескольких шагах стояли три роскошные чёрные машины и рядом кто-то лежал.       — Сиди тут, — цыкнул Ульрих на жену, и Анна, уже приготовившаяся вылезать из телеги, опять плюхнулась на тюки.       Ульрих с отцом к машинам подошли, да так и застыли. Кортеж представлял жуткое зрелище. Все три машины были изрешечены так, будто психам каким автоматы раздали. На людей, что лежали рядом, смотреть ещё страшней. Семь мужчин в дорогих костюмах — вместо лиц кровавые месива. Ульрих качал головой, но отец его напряжённо вслушивался в темноту.       — Слышишь?       — Поехали отсюда, — выдохнул Ульрих. — Не по себе прям.       Но отец рукой махнул и вломился в придорожные кусты. Ульриху самому показалось, что будто пищит кто, и, потоптавшись, он пошёл за отцом. За кустами дикое поле, от колокольчиков синее и яркое алое пятно с краю. Там, глядя широко раскрытыми глазами в небо, лежала молодая женщина.       Платье, что Ульрих принял за алое, оказалось залитым кровью. Безжизненной рукой она прижимала к себе ребёнка. Малыш уже не шевелился, полупридавленный мёртвой матерью, но был жив. Он ослабел, охрип от плача и на измученном, крохотном личике полная обречённость. Арне сунул сыну ружьё и вытащил ребёнка из-под матери.       — Положи назад! — испуганно сказал Ульрих. — Да на кой он нам? Баба не простая — сам видишь. Небось ищут уже. Того и гляди, сейчас сюда заявятся, а тут мы — здрасти-мордасти. Бросай его, говорю, и пошли.       Арне хмуро брови сдвинул:       — Может, заявятся — может не заявятся. Как я ребёнка с трупами брошу?       — Баариканское отродье, — сплюнул Ульрих. — Туда ему и дорога.       — Ну ты, помолчи! — прикрикнул отец. — Дитя это! Безвинное и безгрешное. И уж я точно греха на душу не возьму, оставив его умирать.       И перехватив ребёнка поудобнее, повернулся назад на дорогу. Ульрих беззвучно выматерился. Дохлую баариканскую сучку захотелось пнуть ногой. Он уже и замахнулся, но передумал и волосы с лица мёртвой откинул. Женщина была не просто красива, а, пожалуй слишком красива. На какой-то миг даже досадно стало, что такую красавицу расстреляли.       Смерть не исказила тонких черт и лишь в глазах застыл страх. Белое платье стало алым от крови, а золотые волосы — серыми от пыли и листьев. Но тут с дороги раздался требовательный свист и Ульрих метнулся к телеге.       — Мы что же это? — спросил он отца. — Ребёнка с собой возьмём?       — Ну вы же хотели усыновить, — усмехнулся Арне.       Ульрих хлопал глазами:       — Мы-то, может, и хотели, но ведь ты не хотел.       — А я передумал, — сказал отец. — Ишь, какой славный! А смотрит как! Ну и чего вылупился? — нахмурился он, передавая ребёнка изумлëнной невестке. — Поехали уже, а то и впрямь заявится кто…       И сев в телегу, хлестнул лошадь.       Ульрих едва успел к жене прыгнуть. Анна ехала в подушках рядом с Ульрихом и на её руках жадно пил из ложечки спасённый ребёнок. Потом кашу ел. Каша в банке ещё не остыла — Анна её в одеяло укутала, и теперь черпала ложкой подслащенную желтоватую гущу и кормила мальца. Наевшись, он тут же уснул, и Анна, устроила его в подушках.       — Что там было? — жадно спросила она.       — Вон что! — Ульрих кивнул назад. — Сама видишь — чего спрашиваешь?       — Это как же… Всех расстреляли, а ребёночка не нашли? А кто стрелял?       — Ну бабы… Ну как спросят… Да откуда же я знаю? Может, наши, а может и свои разборки устроили. Там в кустах девка валялась мёртвая. По всему видать — жена богача. А мужики убитые — это, верно, её охрана. Они из машин повылазили, да и кончились на месте. Туда и им дорога — выродкам. А девка с ребëнком, видать, смогла в кусты уползти. Только она тоже раненая была. Далеко не уползла. Во, смотри…       Ульрих сунул жене тряпицу. Там развернула и ахнула. На ладони тускло сияла горка драгоценностей. У Анны были недорогие серьги, что родители ещё в детстве подарили, обручальное кольцо, и ещё одно, от бабки Ульриха по наследству перешедшее, да всякие серебряные безделушки. Но такой красоты она даже в ювелирных не видела, когда в городе была.       Длинные алмазные серьги, несколько колец и подвеска. Всё изумительной работы и камни чистейшей воды. Пока жена ахала над серьгами и кольцами, Ульрих перевернул подвеску. В овальной раме феникс в короне и ниже, на цепочках алмазные звезды дрожали.       — Ты смотри, отцу чтобы ни полслова, — предупредил Ульрих жену. — Спрячь поглубже в тряпьё своё.       Анна качала головой:       — Приметные больно вещи. И не продашь такие… А эта и вовсе, будто герб какой. Богачка, говоришь? Ну вот… И искать ведь будут. Женщину найдут, а ребёнка нет.       — Пусть ищут, — Ульрих зло рассмеялся. — Не найдут. Сейчас в лес свернëм — ни один вертолёт не увидит. У нас детей всё одно не будет, сколько не молись. Вот, считай тебе подарок. А не хочешь — я его подушкой накрою…       — Ты что? Ты что? — перепугалась Анна. — Дитя ведь! Безвинное оно. И хорошенький такой! Дрожал как… А поел и уснул бедняжка измученный.       Ульрих кивнул:       — Безвинный… Вот и отец так же говорит. Пусть, ладно… Хорошенький, говоришь? Пацан?       — Да. Мальчик.       — Ладно, пусть… Девка нам ни к чему, а наследник нужен. Вот потеха будет, когда вырастет и тоже баариканцев ненавидеть станет! И папашу своего собственного.       Ульрих зашëлся хриплым смехом, а Анна смотрела на ребёнка. Мальчик крепко спал, укутанный старым одеялом, и Анна рядом пристроилась. Матерью ей давно хотелось быть. К чудотворным иконам ездила, часами на коленях стояла. После совсем двинулась: про каменного идола узнала, древнего и якобы волшебного и к нему моталась. Полежала да вернулась. Вместо ожидаемой беременности застудилась только. Потом смирилась и с завистью смотрела на соседок с детишками.       Сейчас же, глядя на маленький носик и закрытые глазки спасённого малыша, она почувствовала щемящую нежность к сиротке. Устроилась поближе и осторожно обняла.

***

      Ульрих жену любил, хоть и порыкивал порой. По пьяному делу даже стукнул как-то. После ходил виновато, каялся. Бутылки недопитые в выгребную яму кидал и клялся, что в последний раз. После последней ссоры лисью шубу ей купил, все бабы завидовали! Арне посмеивался. Невестка ему тоже нравилась. Работящая и весёлая всегда.       У Анны круглое лицо, ямочки на румяных щеках и глаза синие, как васильки в поле. А как на праздник нарядится в новое платье, толстую косу на голове короной закрутит и бусы, такие же синие, как и её глаза, наденет, так все засматриваются.       Сам Ульрих, как и вся его порода, коренастый, с огромными плечами и кулачищами. Анну он, в своё время, от местного богатея отбил. Когда родители у неё умерли, а брат женился и жил в другой деревне, дальняя родня тут же девушку сосватала за пятидесятилетнего вдовца, и её особо не спрашивали.       Ульрих свадебную процессию подкараулил и дрыном всю толпу разметал. Анну за руку - и в церковь. А после, с дрыном и цепным псом отвоевывал её вещи. Обозленная родня хотела Анну без последней рубашки оставить. Арне сыном гордился.       Они не останавливались всю ночь, стремясь уехать подальше от страшного места, и только утром распряглись в леске, чтоб дать лошадям отдохнуть. Малютка с утра поорал, перепуганно глядя на чужих людей. Ему было около годика и образ матери за один день из памяти не исчезнет. Но Анна накормила, сунула гипсовую собачку, с детства у неё хранившуюся, и мальчик примолк.       — Назовёшь как? — спросил Арне, и Ульрих пожал плечом, оглянувшись на жену.       — А мне без разницы — не родной же. Называй, как хочешь, Анна, только попроще чего. Он теперь не высших баариканских чинов наследник, а наш. А то сейчас придумает — полдня выговаривать.       Женщина кротко улыбнулась:       — Я назову его — Брентом, в честь брата.       Муж с её братом когда-то дружился и поэтому согласно кивнул.       — И вот что… — Арне обвёл их внимательным взглядом. — Мальчик на вас не шибко похож будет, я уже и сейчас это вижу. Чтобы в селе слухи не пошли… сама знаешь, какие у баб языки… Десять лет у вас детей не было и вдруг такое народилось. Вот и скажем, что сиротку на дороге нашли. Что наш, эсмиринский, а мать его баариканские солдаты расстреляли. А за что - не знаем. Беспризорных детишек после войны много было и сейчас ещё бегают. Никто и не удивится, что сироту привезли. Спасли и всё. И с документами так проще будет. Я к священнику местному схожу, чем-нибудь да поможет.