Часть 2
5 сентября 2024 г., 08:16
Община в Корсе встретила серым небом и мелким дождиком. За глухими заборами одинаковые серые дома, а дальше — высоченные утёсы, поросшие тысячелетним лесом.
Здесь даже электричество не проводили и жили, как сто лет назад. Места глухие, от всего мира горами и лесами закрытые. Войска Баарики сюда и не совались, местные о войне лишь слыхивали.
У Анны сердце защемило. Будто из современного мира в средневековье попали. Все женщины в чёрных платках и длинных платьях, как монахини. Мужчины в тёмных куртках и грязных рубашках. Почти все бородатые. Встретили их настороженно, но приняли.
Помня совет Арне, Анна и Ульрих представили маленького Брента сыном убитой эсмиринки, и соседки заохали, сочувственно гладя малыша по головке. Тут же принесли кучу одëжек от выросших сыновей и даже кроватку, сделанную местным умельцем.
Первые месяцы они жили у троюродного брата Арне, пока Ульрих с дальней роднёй строили на соседнем участке дом, но вскоре переехали. Этот дом был больше их прежнего, с высокими потолками и темными стенами, но такой неуютный и пустой! Нет ни ковров, ни зеркал, ни ярких подушек, как раньше. Здесь даже занавески не вешали, и книг ни у кого не было.
Анна вспомнила большой книжный шкаф своего отца, тот запоем всё подряд читал. У неё в комнатке наверху всё картинками было оклеено, и чего только на полках не лежало: и фигурки, и раковинки, и фотографии в резных рамочках. На подоконнике ряд горшочков с фиалками. А здесь и цветов-то ни у одного дома не было.
Анне надарили полосатых половиков, которые она в доме настелила и расставила расписную посуду, чтобы уж совсем стены голыми не были. Соседи саженцев принесли и тоненькие прутики за домом быстро прижились, обещая через несколько лет урожаи яблок и малины. Там же и огород разбили. Поставили высокий забор, чтобы любопытные не слишком заглядывали, и зажили себе.
Первые ночи Анна плакала, прижимаясь к мужу. Всё тут диким казалось. Волосы пришлось спрятать под платок и сшить себе юбку до пят. И, Боже упаси, губы накрасить. Арне сразу предупредил, что далеко в таком случае она не уйдёт, поймают и в свином корыте прополощут. А потом в церкви будут стыдить и пальцем показывать, как на гулящую. Арне показал полусгнивший столб на краю маленькой площади.
— Столб позора назывался. Девок и баб к нему привязывали. Кто платок надеть забудет или пастырю покажется, что юбка слишком короткая. Когда я маленький отсюда уезжал, он редко пустой стоял. Я хоть и смутно, но помню. А ты пришлая, за тобой особо приглядывать станут. Новый пастырь, как собака злой.
Пастыря Анна боялась. Злющий мужик с маленькими глазками. Смотрел, как сверлил, и Анна невольно глаза опускала, когда взглядом с ним встречалась, а на проповедях в самый угол пыталась сесть.
Со временем она привыкла, захлопоталась. Дел теперь в разы больше было. Пахали тут на лошадях, сами муку мололи, сами одежду шили. До Дельсина (ближайшего города) на телеге почти полдня ехать, да и купить там нечего и не на что.
***
Одно радовало — приëмный сын больше не орал и не глядел испуганным зверьком. Образ матери окончательно забылся, и теперь он тянул ручки к Анне и улыбался. Ульрих его замечал не больше кошки. На руки не брал и на колени не сажал. Но, вроде, и против не был. Зато был дед Арне, при виде которого малыш начинал улыбаться и нетерпеливо притоптывать в своей кроватке. Арне сильными руками выхватывал внучонка из манежа и возился с ним часами. Драгоценности матери Брента хранились в углу под половицей. До лучших времён, как сказал Ульрих. Лучшие времена здесь вряд ли наступят. Как двести лет назад сюда пришли первые люди, так и ещё двести будут в земле копаться. Когда мужа и свёкра дома не было, Анна запирала дверь, задëргивала занавески и доставала украшения. Тонкие кольца не налезали на её загрубевшие пальцы, но серьги она вдевала и смотрела на себя в зеркало. Серьги тяжело покачивались, камни вспыхивали огнями и лицо казалось совсем иным. Анна пыталась представить ту, другую, которая каждый день носила такую роскошь. А ещё прекрасные платья, туфли на каблуках и многие другие изумительные вещи. А дома слуги, отопление и горячая вода. Не нужно топить печь, приносить тяжёлые вёдра с водой. Не нужно стирать, готовить и мыть полы. Вечерами музыка, гости, весёлый смех и звон бокалов. Брент ползал по полу позади неё и гремел деревянными лошадками. Подрастёт, в поле выйдет с отцом на охоту. Его руки станут такими же грубыми и мозолистыми, лицо обветренным, и он никогда не узнаёт, что был рождён для другой жизни. Зато Брент никогда не наденет проклятую баариканскую форму и не будет смотреть на эсмиринцев с презрением. Он вырастет и начнёт ненавидеть баарикцев, как и все в Эсмирине и сама Анна больше всех. Со временем Ульрих стал иногда ездить в Дельсин. Продавал молоко с маслом и мёд с собственной пасеки. Привозил сыну обувку, ткани и кастрюли. А ещё газеты, журналы и для Арне книги. Свëкор, как и покойный отец Анны, тоже всё без разбора читал. Ульрих же, проглядывал новости, а потом резал газеты и в нужник относил. Анна читать не любила, но журналы иногда открывала, поглядеть на фотографии. И в тот раз, проходя мимо пачки привезëнных газет она увидела огромную, на всю первую страницу, фотографию молодой женщины. Заголовок гласил, что молодую жену мэра Уоррика нашли расстрелянной вместе со своей охраной, а годовалый Эдвард Уоррик так и не был найден. — Вот, значит как тебя зовут, — прошептала Анна, глядя на маленького сына. Газету она спрятала, чтобы после внимательно прочитать. Муж погибшей был в отчаянии, и проводилось тщательное расследование и поиски малыша. Ещё бы не отчаялся, думала Анна разглядывая женщину с фотографии. Она была ослепительно красива — белокурая и похожая на принцессу. Анна глядела на красавицу и трогала собственное лицо. Щëки показались слишком толстыми, и брови она никогда не выщипывала… У матери Брента всё было идеально. Анна и имя её узнала: Джорджиана Уоррик. Даже имя царское, с завистью думала Анна. Жена мэра… Жила ни в чëм не нуждаясь, имела всё… А теперь червей в могиле кормила. Сама не зная зачем, Анна портрет вырезала и тоже спрятала, чтобы иногда доставать и смотреть.***
Через два года Анна неожиданно забеременела. Сначала не поняла, в чем дело, когда женские дела её прекратились, и даже испугалась, решив, что заболела. А потом её радости предела не было. — Как же это, как? — изумлённо спрашивала Анна сама себя и всех, а соседка, тётка София, узнав об этом, смеялась: — Вот так бывает, иногда. Бог, говорят, даёт ребёночка. Это за спасённого сироту. Думала, что ни одного не будет, а теперь трое. Анна родила двух девочек, и уже через три месяца было видно, что они просто копия Ульриха. Сам же отец, много лет жалеющий, что у него нет сына, и смеявшийся над всеми, у кого дочери, теперь хохотал и вёл себя, как мальчишка. Кружил по комнате жену, зацеловывал. В Дэльсин ездил — гору подарков привёз. Даже Брента хватал, подкидывал в воздух и говорил радостно: — Сестрички у тебя! Посмотри, какие красотки! Красотки, а? Четырёхлетний мальчик послушно кивал. На двух младенцев в люльках ему было наплевать, они только раздражали своим рёвом, но родители выглядели счастливыми, и пряники и сушёные груши перепадали чаще. Анна светилась от счастья. Без устали шила и вышивала детские платьица… А старший сын незаметно отошёл на второй план. Незачем оказалось любить чужого, когда появились свои. Девочки, названные Катерина и Лизбет, казались ей самыми красивыми, но переводя взгляд на Брента, настроение падало. С приёмышем не сравнить. У него волосы пышной золотой шапкой, сам гибкий, как стебелёк, в отличие от пухлых неуклюжих сестер. Мордашка нежная и глаза зелёные, как молодая травка. Соседки уже языками трепали, что вскоре Брент все девичьи сердца разобьёт. А дочерей и не хвалили ни разу. Анна снова и снова доставала пожелтевшую газетную страничку с фотографией матери Брента и выискивала сходство. Там и искать не нужно было, те же глаза, те же локоны, тот же нежный рот. Мёртвая баариканка и пожить успела хорошо и приплод красивый дать. И Анна — душой незлобная и простодушная, вдруг начинала злиться. Сознавала, что злиться на мёртвого человека глупо, но поделать с собой ничего не могла. Мстительно радовалась, что больше её нет, и что мальчишка, которому по рождению было положено жить в высшем обществе, блеске и роскоши, сейчас влачит своё существование в Богом забытом краю. Вырастет, огрубеет и от красоты ничего не останется. Десятилетний Брент, притащивший охапку дров, свалил их у печки и вопросительно смотрел на мать. Он часто видел её, разглядывающую старый газетный снимок. На нём женское лицо, полустëртое, и Брент не понимал, почему мама так часто на него смотрит. Анна тут же приходила в себя, прятала фотографию и виновато улыбалась. Ребенок же ни при чëм! Но проходило несколько дней и всё заново начиналось. Злило, что Брент красивее родных дочерей, да и умнее, что уж говорить. Он и говорить рано начал и сообразительным оказался. В пятилетнем возрасте вовсю матери на огороде помогал. Теперь Катерине и Лизбет уже шесть было, а они ни чёрта не понимали. Хуже всего, что всё это видели соседи и снова хвалили мальчика, а любимых дочек — нет.***
Приемный сынок рос не капризным, в отличие от младших сестёр. Молчаливо делал всё, что попросят, радовался каждой перепавшей конфете или другим дешëвеньким подаркам. И быстрый, и сноровистый. Одиннадцатый год пошёл, а уже на мужские дела смотреть начал. В общине дети взрослели рано. А в минуты, когда Брент был свободен, он подолгу замирал у окна или на крыльце, подставив лицо солнцу, и глядя на тонкий профиль Анна вновь видела ту, другую. Кто во внучонке души не чаял, так это дед. Шумно восторгался его красотой, притаскивал леденцы в карманах замызганной куртки и обещал женить на самой прекрасной принцессе. Брент сосал конфеты, застенчиво слушал, и румянец красил нежные щёчки. — А вну́чкам конфет принести? — упрекала свёкра Анна, а тот отмахивался: — И так перекормленные. Анна снова злилась, но теперь уже справедливо. Свëкор к чужому ребёнку благоволил больше, чем к родным девочкам. — Чего мне с них? — рассуждал Арне. — Вырастут, замуж выскочат и нету их. Ещё и на приданное траты. — Зато родные! — Мне и Брент не чужой. Сама знаешь: мать не та, кто родила, а кто воспитала. Вот ты ему настоящая мать и есть. Забыла, как с ним тетешкалась, пока девок не родила? Или, может, вспомнила кто он? Анна сердито раздувала ноздри. О том, кто мальчик на самом деле, может и рада бы сказать, да нельзя. В общине такого не простят. Ребенка не тронут, но выгонят точно. А когда дед снова начинал говорить о принцессах. Анна в сердцах плевала на пол и выходила.***
О том, что он не родной, Брент всегда знал. Чего скрывать — всё равно узнает, рано или поздно. Арне решился и всё, как-то рассказал. Брент удивлённо выслушал, что его родная мама давно мертва, поморгал, задумался, а через день забыл. Он любил и Анну, и Ульриха, и маленьких сестёр, горячо обожал деда, а в повседневных радостях и заботах неприятная новость забылась. Вспомнилось, когда Анна начала его поколачивать. Как она сама начала поднимать руку на приемыша, Анна и не заметила. В тот день она пирогов напекла. Полотенцем прикрыла, чтобы не остыли до прихода мужчин и только два самых румяных девочкам дала. Брент первым прибежал. Носом повёл, облизнулся и к столу. Но только руку протянул, как по затылку получил и окрик: — А ну, не хватай, пока не разрешили! Брент опешил. Мать никогда голоса не повышала и не запрещала брать еду, а за что сейчас ударила — и вовсе непонятно. Пирогов резко расхотелось. Брент сопел, глядя, как мать сёстрам по второму куску даёт. А потом ещё раз случилось, и ещё… Сначала тычки, а потом подзатыльники и оплеухи посыпались. Мальчик не понимал, почему мать так изменилась, глядел заискивающе, старался, но угодить не мог. Катерина и Лизбет всё видели и вскоре матери помогать начали. Чашку на пол скинуть, на брата свалить и смотреть, как мать гоняет его по дому мокрой тряпкой. Брат их любил и заботился, но сестры это забыли быстро. В маленьких головëнках лишь одно: раз мать Брента не любит, то и им любить его не за что. Мальчик начал бояться мать. Та руку протянет — муху смахнуть, а сидящий рядом сын, инстинктивно сжимался. К столу последним подходить стал. Дед Арне тоже всё замечал. Орал, ругался, по столу стучал. Анна каялась, но в глазах раскаяния не было. И Ульрих неожиданно за жену заступился. — Ты его забрал, и нас не шибко спрашивал, — спокойно сказал он. — Вот и люби сам, а с нас не требуй. Я помню кто он, не гоню, живёт — и ладно. Но бóльшего не проси. А если Анна и ударила, значит есть за что. Она баба справедливая, за так не тронет. Арне зубами скрипел, а поделать ничего не мог. Ещё несколько дней выждал, пока однажды не наткнулся на внучка, рыдающего в кустах. На лице след от пятерни, на длинных ресницах слëзы и непонимание в глазах. — За что? — тихо спрашивал он, дрожа в объятиях деда. — Это потому, что я не родной? У Арне сердце кровью обливалось. И тогда он решился разом.***
Собрал свои пожитки и Брента и они переселились в дальнюю пристройку. Печь сложили, обустроились и зажили вдвоём. Ульрих головой качал, а Анна радовалась. На шушуканье соседей им было наплевать. Да мало ли, у кого какие разногласия. Брент, скучая по приёмной матери, ещё бегал первое время в старый дом, но быстро возвращался, всегда расстроенный, а то и в слезах. Анна разом успокоилась. Сама только следила, чтобы сын одет да чист был, чтобы уж не совсем совестно перед соседями. Порой пирогов или варенья приносила, грязное в стирку собирала, спрашивала, что да как, и уходила. Срываться на Бренте больше не за что было, и когда в поле вместе работали, даже разговаривала с ним ласково, как когда-то в детстве. Только сын уже не вёлся. Отвечал односложно, не улыбался и не подходил. Но следующие восемь лет они жили спокойно и даже счастливо, и когда Арне задрали в лесу волки, горю Брента можно было лишь посочувствовать. Хоронили в закрытом гробу — и не попрощаться даже. Брента на похоронах шатало, от слëз ничего не видел. Ульрих поддерживал и до дома довёл, но, когда вечером сын поднялся, чтобы к себе идти — остаться не предложил. Юноша остался жить в пристройке, которую за восемь лет превратили с дедом в маленький уютный домик. Только теперь вечерами было тоскливо одному. Ветер гудел в печной трубе, и кот ноги грел, а больше и никого. Брент вытянулся в красивого, стройного парня и девушки на него заглядывались. На свидания в общине не ходили, за детей родители всё решали. И когда однажды Ульрих нашёл ему невесту, Брент пришёл в ужас.***
Семья Ингар по соседству жила и были они самыми богатыми в деревне. Пять откормленных коров в хлевах мычали, а уж овец и свиней и птицы — не сосчитать… Дом огромный и всё семейство — Стефан Ингар, с женой Фридой и любимой дочерью Агнесс, — здоровые, мордастые, сильно не фоне остальных выделялись. Агнес была высокой, как и Брент и, пожалуй, на этом её достоинства заканчивались. Белëсая девка поперёк себя шире. Губастая, с маленьким носом, утонувшим в толстых щеках и глупыми, бледно-голубыми глазками. Но её отец единственной дочери ни в чëм не отказывал, а она, кроме Брента и смотреть ни на кого не хотела. В кустах сидела, за ним шпионила, бегала подглядывать, когда Брент купаться шёл. И, не выдержав, попросила его себе в мужья. Старшие сговорились быстро — Брент только глазами хлопал, а уже обручëнным оказался. И с кем? С самой глупой и страшной девкой! В селении были стройные и привлекательные девушки, но Брент и с ними себя не представлял, а уж с толстухой Агнес и подавно. — Подзаработаем за год и обженим вас, — довольно говорил Ульрих побледневшему сыну. — Дом вам построим… Может её отец и богат, мы тоже в стороне не останемся. Анна усмешку прятала. За последние годы она сильно изменилась. Не смеялась, как раньше, песен не пела. Стала, как и все женщины в общине — хмурая и нелюдимая. Платок по самые брови подвязывала, подол длинной юбки вечно в земле испачкан, под ногтями грязь. От тяжёлой работы морщины лицо раньше времени состарили, и волосы над лбом поседели. За собой следить некогда было, да и не хотелось. В сущности, ей давно наплевать было, кого Бренту в жены отдадут. Но видя отчаяние на лице юноши, будто приятно стало, что не ей одной так плохо.***
Жить стало совсем невмоготу. Агнес, от радости, что станет женой Брента, сама не своя от счастья стала. Не стесняясь соседских взглядов и шушуканья, бегала в дом Брента едва ли не каждый день. Анне то курицу притащит, то отрезы тканей, а та расплывалась от удовольствия. Брента подталкивали к невесте, а его воротило от лукового запаха изо рта Агнес. Щеки у нее — будто свёклой натëртые, сама белая, платье на груди трещало, грозя порваться. Брент же, будто наоборот — похудел и осунулся. От предстоящей судьбы покой и сон потерял. Сбежать бы, да некуда. Денег ни гроша и никакой родни, кроме как тут, в Корсе. Пусть и не кровная, но всё же… Ах, если бы дед был жив, в жизни внука не отдал! А не получилось бы — вдвоём ушли. Рядом с Арне Брент ничего не боялся. А теперь он своё одиночество, как никогда почувствовал. Невеста к нему липла, за руки брала, в лицо заглядывала. Глаза пустые… Если луком не воняло, так пóтом несло. Их ненадолго оставляли посидеть вдвоём и Агнес лезла целоваться, а то и под рубашку норовила подлезть рукой. — Детишек тебе нарожаю, — говорила она, довольно улыбаясь. — Ух, залюблю… Брент не выдержал после третьего раза. Отпихнув толстуху, выскочил и бросился к Ульриху. — Не могу я с Агнес, — взмолился он. — Пожалуйста, откажи её отцу. — Сдурел совсем! Да лучше девки в общине не найти. У её отца кой-чего припрятано, я знаю. Дом у вас будет, и мы с Анной поможем. Зимой на подработку устроимся, а потом и дом построим и свадьбу справим. — Меня от одного её вида тошнит, — горько усмехнулся Брент. — Но вам на меня давно наплевать… Ульрих сгрëб сына за рубашку и подтянул ближе: — Если бы было наплевать, я тебя восемнадцать лет назад на дороге оставил бы, — прошипел он. — Отец заставил. Кормили, поили — пора сыночек расплачиваться. Думал всю жизнь в своём домишке от людей прятаться? Женишься на Агнес, как миленький. — Тебя тоже на Анне силой жениться заставляли? Ульрих встряхнул его: — А это тебя не касается. Сейчас заткнëшься и пойдёшь к своей невесте. Я здесь решаю и будет всё, как я сказал. Брент понял: уговаривать бесполезно. И к матери не подойдëшь — она этой свадьбы так и ждала. Вслед за матерью и сестры, конечно же. Этим лишь бы позлословить, да брата довести. Посмеивались, спрашивали, каково красавицу Агнес целовать. Тогда совсем тошно делалось. Ну хоть бы кто просто пожалел, уж другого Брент и не хотел.
