Перевал

— Мы были плохо знакомы с пустыней. Жара, холод, обезвоживание, ядовитые рептилии и насекомые. — Она молчала о том, что каждую ночь спала сидя, прислонившись к какой-нибудь нависшей над тропой скале, одной рукой баюкая сына, а в другой держа пистолет. Она не рассказала о том, как утром беспощадное солнце будило их, и у того, кто никогда больше не открывал утомленных век, снимали с пояса флягу с водой, отдавая ей и ребенку. Он не знал, что двое умерли ночью в то время, как лагерь был разбит всего в двухстах метрах от маленького озера. Она не говорила, но сейчас она проходила этот путь снова в одиночестве ночей и кошмарах, крадущих ее короткие сны, проходит все: день за днем, ночь за ночью, смерть за смертью, шрам за шрамом. — Скалли, — шепчет он, скользя кончиками пальцев по ее гладкой щеке. Мерцающая синева ее глаз встречается с его карими зрачками, согревающими ее зелеными отсветами, вспыхивающими и гаснущими крошечными огоньками в глубине. Она видит там сопереживание, сожаление о том, что его не было рядом, когда она так отчаянно нуждалась в его присутствии, и он безмолвно просит прощения за каждый такой момент в течение всей их жизни. Их жизни. Эта мысль неожиданно поражает их обоих, словно внезапный рассвет, и впервые за несколько часов, что они видят, слышат и чувствуют друг друга, ощущение того, что они снова вместе захлестывает, словно прилив, наполняя каждую клеточку и каждый кровеносный сосуд. Дана видит, как уголки его губ приподнимаются, тут же возвращаясь в исходное положение, как если бы он пробовал давным-давно позабытое движение. А затем он вдруг улыбается необыкновенно тепло и счастливо. Улыбка приходит как летний ливень: мощный теплый поток, не оставляющий сомнений в своем существовании в отличие от долгих гроз, выбирающих момент, когда и куда пролить небесную влагу, так, что вы можете слышать долгий рокот грома, но ни одна капля не упадет на землю и у вас под ногами. Пальцы Малдера скользят через ее волосы, когда он берет ее лицо в свои ладони, впитывая каждую ее черточку, изучая те изменения, что он видел. Ее кожа больше не была сливочно-белой. Здешнее солнце и ветер опалили ее, оставив ожоги, словно печать. Ее веснушки стали ярче, и Малдер улыбнулся, с любовью касаясь кончиком пальца множество коричневых звездочек на ее тонком носу. Его ладонь согрело ее дыханием, когда она пробормотала, закрыв глаза: — Я знаю, это ужасно выглядит. — Это прекрасно, — тихо возразил он, лаская ее родинку — маленькую точку из коричневого бархата сантиметром выше ее губ. Она была прекрасна для него вся, каждая крошечная частица ее тела и души, независимо от того, насколько изменилась ее кожа. В то время, как он открыто и беспрепятственно изучал изменения, произошедшие с ней, выуживая из памяти сотни маленьких подробностей о каждой ее веснушке, Скалли любовалась им. Его кожа из смуглой превратилась в бронзовую, впитав щедрое здешнее солнце, но янтарно-зеленые глаза были все те же, что она знала. Ее пальцы остановились на его твердых скулах, и его щетина безжалостно царапала ее ладони. Кончики пальцев прочертили легкие волнистые линии вниз, по его шее, упираясь в грудь, обнаженную в расстегнутом вороте его рубашки. Они приподнимались и опускались вместе с барельефом его груди в такт его вдохам и выдохам, и это успокаивающее колебание баюкало их обоих. Будто слепые, они изучают друг друга руками, возвращая воспоминания и самих себя из всех скрытых и захороненных разлукой и страданиями уголков. Но эти прикосновения не жадны, не порывисты и ненасытны, они нежны, осторожны, благоговейны. Слов больше не было, они не нуждались в словах, говоря глазами и вездесущими пальцами, стремясь покрыть короткими минутами годы невыносимой разлуки. Он слышит свое имя, срывающееся во внезапном судорожном вздохе с ее губ, когда он крепко трется лицом о ее шею и замирает там. Он дома! О, Господи, он дома! — Малдер… — Шшш. Теплый ветерок его дыхания обволакивает ее шею, скатываясь на грудь, в то время как его губы прокладывают тропинку легких поцелуев вверх, к ее подбородку до тех пор, пока не останавливаются напротив ее губ. Его глаза безмолвно просят разрешения прикоснуться, терпеливо ища ответ в темно-синих волнах ее глаз. Скалли отвечает почти незаметным движением навстречу ему, которое невозможно увидеть, но которое он чувствует каждой мышцей, оплетенной ее телом. Требуется несколько секунд, чтобы движение стало уверенным, видимым и взаимным, и, приближаясь, они интуитивно находят точку соприкосновения. Его губы, обожженные и потрескавшиеся, встречаются с ее нежными шелковыми лепестками. Они пробуют друг друга с медлительной страстью, вспоминая вкус их поцелуя и каждое движение и вдох, зажигающие тысячи искр во внезапно пробужденных сплетенных, слитых в одно целое телах. Возвращение. Внезапно Скалли отталкивает его, упираясь в его плечи. В первую секунду, охваченный непониманием и страхом, Малдер крепко стискивает ее в объятиях, но она сопротивляется все упорнее, пока наконец он не отпускает ее. — Скалли… Обернувшись в смятении, он видит, как она исчезает в хижине. Неосознанно он растирает ладонью левую сторону груди, пытаясь избавиться от внезапно накатившей режущей боли. Удушье схватывает горло, останавливая горечь бранных слов. Опустошенный, он сжимается в комок, утыкаясь лицом в ладони, и замирает. Не сразу он замечает, что к звукам пустыни примешивается какой-то посторонний шум, но через секунду приходит понимание — плач ребенка. В момент, когда эта мысль достигает его сознания, он впивается зубами в мякоть ладони, смеясь и плача одновременно. Успокоившись, Малдер поднимает голову, и обводит взглядом окружающую пустыню. Отсвет близкого костра падает на складки скал. Там тихо, люди спят после утомительного дневного перехода. Кажется, что во всем огромном мире царит спокойствие и безмятежность подобная той, что воцаряется в этой пустыне с заходом солнца, кажется нереальным, невообразимым болезни, горе, мучения, смерть и страх, властвующие на Земле. Но эта мысль появляется лишь на секунду. И те, кто спят у костра, и те, кто бодрствует, охраняя этот короткий, вполглаза сон помнят о боли и опасности каждую минуту. Малдер потирает плечи, спасаясь от охватившего его озноба, и, подхватив одеяло, заходит в дом. Он останавливается в дверях, наблюдая силуэт Скалли, облитый лунным светом, беспрепятственно проникающим через окно. Она поднимает голову и смущенно улыбается, подходя ближе. Ребенок в ее руках спокойно спит. Осторожно Малдер касается пальцем пухлых кулачков, прижатых к маленькому животику, чувствуя тепло и гладкость детской кожи. Он не может взять его на руки, опасаясь, что малыш проснется, только вот так любоваться им, позволяя легкое бережное прикосновение. Скалли прикусывает губу, вспоминая тот первый раз, когда Малдер держал сына в руках, так уверенно, словно был готов к этому, в то время как она ожидала неуверенности и робости. Сейчас она не может дать ему этого. Уильям был напуган сегодня днем, он уже давно не видел людей, кроме мамы, конечно, и присутствие чужаков его пугает. — Скалли. Она видит его восхищенную улыбку. Он мягко прижимается губами к ее лбу, и, склонившись, опускает такой же нежный поцелуй на лоб Уильяма. Она укладывает малыша на постель и отходит к окну, не оборачиваясь. Малдер следует за ней. Две тени переплетаются в темноте, когда он привычно кладет подбородок на ее макушку шепчет: — В чем дело? — Я просто подумала, — трудное начало, — о завтрашнем дне. Он внутренне вздрагивает от невыносимой тоски и отчаяния в ее голосе, когда она шепчет: — Как мы будем без тебя теперь, Малдер? Она оборачивается и обнимает его так крепко, насколько требует вся сила ее отчаяния. Справившись с болью, он приподнимает ее лицо в своих ладонях, заставляя посмотреть на него сквозь кристаллики слез. — Вы никогда не будете без меня, Скалли. — И он снова прижимает ее к себе, тихо повторяя «никогда» бесконечное множество раз. Как бы далеко они ни были. Что бы ни разъединяло их. — Никогда, — вторит она, словно эхо. Его теплые руки покидают ее плечи, чтобы проследовать вниз, по ее рукам, до тех пор, пока их пальцы ни оказываются переплетенными. Малдер склоняется голову, глядя на ее ладони, маленькие тонкие, лежащие в его больших темных от загара руках. Его длинные сильные пальцы мягко поглаживают ее кожу, пускаясь в обратный путь, наверх, по изящному запястью, потом выше, до локтя, и, наконец, трогают бицепс. В шутку он сжимает ее мышцы, чувствуя их неподатливость. — Скалли, ты занималась бодибилдингом без меня? Секунду она удивленно смотрит в его глаза, пока недоумение не уступает место пониманию, и прячет лицо на его плече, шепча: — Это все вода, Малдер. Он нежно ерошит волосы на ее затылке, внезапно вспоминая сочные ярко-зеленые стебли кукурузы, столь неуместные посреди выжженной красноватой пустыни. Это ее руки вырастили их, поили эту красную сухую землю. Он помнил ее руки другими, белыми, нежными, с безупречным маникюром. Они и сейчас не утратили изящества линий, и кожа цвета кофе с молоком казалась прежней молочно-белой, облитая серебристым светом яркой луны. Но Малдер чувствует жесткие бугорки мозолей у оснований ее пальцев, и ногти теперь острижены коротко и небрежно. Она подняла голову, легшую в его ладони, и его пальцы окунулись в ласкающий их невесомый шелк ее волос. Его вопрос остался без ответа, когда он просто смотрел в ее лицо, облитое лунным светом. Луна отражалась в ее глазах, которые так же неотрывно смотрели на него. За окном поднялся ветер, легкий, почти невесомый, как дыхание спящего глубоким безмятежным сном, и, казалось, будто струиться, шуршит песок в гигантских часах. Она привстает на цыпочки и тянется губами к ямочке в основании его горла, там, откуда начинают свой бег плавно выступающие линии ключиц. Он склоняется ей навстречу и чувствует мягкое теплое прикосновение, замирающее на бесконечное число секунд. Они не знают, сколько их проходит прежде чем он понимает, что есть что-то между ее губами и его кожей. Она поднимает голову, встречая его изучающий взгляд, скользящий к кончикам ее пальцев. Они кажутся нежными, тонкие и длинные, в темноте, где властвует лишь лунный свет, незаметны изъяны: царапины, мозоли, грубо остриженные ногти. Он видит ее пальцы как всегда сильными и изящными, способными с равной уверенностью держать скальпель или пистолет, баюкать ребенка и ласкать мужчину. Подушечкой указательного пальца она прижимает к его коже крошечный крестик на короткой цепочке и снова поднимает взгляд. — Ты всегда со мной. — Его горячие спекшиеся губы касаются ее прохладных век, желая унять жар. Лунный свет струиться сквозь стекло, бросая голубые отсветы на их кожу и одежду. Луна над пустыней такая яркая, что в ее сиянии теряется свет звезд. Малдер говорит тихо, ласково, словно рассказывает ребенку сказку на ночь. — В детстве мы часто смотрели на звезды, ожидая, когда же хоть одна из них упадет, чтобы загадать желание… Он умолкает, уткнувшись в ее волосы. Она замирает, чувствуя его дыхание, согревающее ее голову, и все так же, не меняя позы, спрашивает шепотом: — А теперь? Он вздыхает, взъерошивая этим порывом локоны на ее макушке. — А теперь, — признается он, — я молю Бога, чтобы звезды оставались на своих местах хотя бы еще одну ночь. Она поднимает руку к его шее, заставляя его склонить голову и закрыть глаза в ожидании теплоты ее губ и он получает это, но только на краткое мгновение. Одно мягкое дразнящее прикосновение. Малдер замирает и открывает глаза. Видит ее улыбку, и, повинуясь прикосновениям кончиков ее тонких пальцев, вновь опускает веки, но тут же поднимает их. Он хочет смотреть на нее все время, сколько у них осталось. Она видит в его глазах смешливый озорной огонек. Она тянется к нему и трется носом о его щеку, и от этого жеста, от доверия и нежности, что он излучает, у него перехватывает дыхание. Малдер снова закрывает глаза, а сердце переполняется благодарностью. И они продолжают свой безмолвный диалог. Ночью в раскаленной пустыне дует холодный ветер. Он летит межу каньонов и скал, треплет клочья травы, шелестит в ветвях цепкого кустарника. Они спят на жесткой узенькой койке, так близко друг к другу, насколько это возможно, чтобы оставалось достаточно места для малыша, их сына, что также тихонько посапывает во сне. Его маленькие ручки и ножки раскинуты и упираются в папу и маму. Прохладный ветер, струящийся в приоткрытую дверь, перебирает растрепанные волосы Малдера.