Перевал

Он не помнил машины, не помнил дороги, помнил только, что обивка сиденья была кожаной, и запах совсем как у его дивана — место, где он проводил больше всего времени в своей квартире. Его и Скалли крошечный, уютный мирок, где они смеялись и ели пиццу, смотря видео в пятницу вечером, и засыпали, доверчиво обнимая друг друга без обещаний, без претензий. Отчаяние обожгло соленым глаза, и через некоторое время он крепко уснул, как наплакавшийся ребенок. Когда он проснулся, автомобиль ехал по дороге на Запад, и Скиннер, храня все тот же мрачный взгляд, рассказал ему обо всем, что происходило. Он говорил ровно, спокойно, не повышая голоса и не меняя интонаций, словно они по-прежнему находились в его кабинете в штаб-квартире, получая очередное назначение. Голод, болезни, страдания, смерть. Мир лежал в руинах. Люди метались в панике, погибали, сходили с ума. Лишь немногие из них пытались наладить жизнь, организовать сопротивление страшной силе, противостоявшей им, но тех немногих с каждым днем становилось все больше. И все же им требовались колоссальные ресурсы, и материальные, и человеческие, чтобы бороться и выживать. Время было их врагом, и оно уходило слишком быстро, но еще быстрее уходили люди. Ослепленные яростью после гибели близких, раздавленные отчаянием, угнетенные бессилием, озлобленные своими и чужими страданиями. Среди них Скиннер был и остался солдатом. Он как будто бы мстил за заместителя директора ФБР, не имевшего возможности так долго выбирать линию огня, линию фронта. Теперь он мог выбирать, и его позиция была однозначной без уступок и середин, без пощады и компромиссов. Он никогда не предавался воспоминаниям. Не вслух. Но его глаза порой пристально смотрели в глаза Малдера, и тогда не надо было что-либо говорить, потому что он разделил вес его вины. Он уважал Скалли, ее силу и мужество прекрасной женщины. Он оберегал ее долгое время. Но так и не смог уберечь. Скиннер погиб во время нападения на одно из укреплений. Погиб из-за случайности, которую никто не мог предусмотреть, мгновенно и почти безболезненно, получив всего одну свинцовую пулю на дюйм повыше бронежилета. Рикошетом. Насмерть. Надо было быстро убираться, и они не могли похоронить его тело в земле. Его кремировали, предоставив ветру возможность разметать прах по обгоревшим камням, и могилой стала вся земля взамен маленького поросшего травой холмика. …Шшш… Шуршание каменной осыпи словно успокаивает его нестерпимую нескончаемую боль. Шшш… Словно баюкает рвущийся наружу крик. Шшш… Оторвавшиеся от своих собратьев бесформенные красно-бурые валуны застучали по склону, высекая искры из твердых каменных складок, грозя сбить с ног замешкавшихся людей. Удар приходиться чуть выше щиколотки, и он непроизвольно морщиться, когда приходит эта, другая боль, притушившая разбереженную душевную рану, а взгляд прищуренных глаз упирается в извивающуюся ленту почти неприметной тропы, предвещающую следующий подъем. Вопль заставляет его вскинуть голову, а глаза — мгновенно распахнуться, чтобы видеть больше, чем дорога перед собой. На гребне скалы, где тропа, обрываясь, упирается в небеса, человек машет всем остальным и что-то отчаянно кричит, срывая и без того охрипший голос. — Тебе не померещилось Браун? — громко спрашивает Рэнди, гадая, слышит ли тот, и, не дожидаясь ответа, карабкается наверх. Остальные ползут молча, изредка чертыхаясь, когда нога соскальзывает с казалось бы прочного выступа, грозя вывернуть стопу. На вершине неожиданный порыв горячего ветра ударил в лицо. Впереди, внизу, среди красно-бурых пятен скал, лежало маленькое озерцо, окруженное сочными мазками осоки. Его нахождение здесь казалось настолько нереальным, что многим захотелось протереть глаза. Потрескавшиеся губы расплылись в улыбке. — …призрак… Он повернулся с новой волной боли, захлестнувшей сердце, и мгновение спустя понял, что была произнесена не его старая кличка. То, что прошептала Рэнди, относилось к озеру. Шшш…. Снова зашуршали, зашлепали камни, увлекаемые вниз, но шепот каменной осыпи заглушили крики сумасшедшей радости. …Озерко было крошечным, оно брало начало у родника, спрятанного под скалой. Видимо, соседство гигантского каменного козырька, многотонной махиной нависавшего над источником, не давало тому пересохнуть. Оттуда вода уходила по руслу, глубиной не больше метра-двух; оно расширялось, затем сужалось и, наконец, рассыпалось на множество ручейков, терявшихся в болотистой топи, сплошь поросшей осокой. Ее копьевидные стебли упирались в знойное небо, словно грозя распороть его синеву, освободив прозрачные потоки дождя. Кряжистый кустарник по берегам полоскал кончики длинных ветвей в прозрачной воде ручья. …Вода была прохладной, пресной, с непонятным легким привкусом, который почти не чувствовался. Человек, потреблявший несколько глотков воды в день в течение вот уже нескольких суток, заметить это просто не в состоянии. Они пили жадно, до изнеможения, захлебываясь, но все равно продолжая пить, словно стараясь пропитаться этой водой, чтобы хватило еще на много дней мучительной жажды. Пили до тех пор, пока вода не стала стекать по подбородкам, выливаясь из уставших ртов, щедро плескали в лицо, натирая кожу, смывали грязь и пот. На время словно позабыли о пустыне, о палящем солнце, о боли в натруженных мышцах, об угрожающем соседстве невидимой опасности; торопливо мылись, полоскали пропылившуюся одежду, чтобы, натянуть ее, еще мокрую, на влажное тело. … Он поднял голову из воды, и, глядя на свое отражение, разбиваемое каплями, падавшими с его лица и волос, снова наклонился, чтобы погрузить голову в ручей. Вода ласкала его волосы, щекотала шею и щеки, унося грязь и красноватую пыль. Он открыл рот и стал глотать эту воду, чувствуя, как она прокатывается по пищеводу в желудок, остужая саднящее от пыли горло. Кто-то тянет его за воротник. — Полегче, приятель, — Командор останавливается подле него, — мне только утонувших не хватало. Его отвлекает крик. Один из разведчиков, достигший очередной вершины, стоит там и отчаянно машет рукой. — Что там?! Но он молчит и только призывает всех отчаянными жестами. Что бы там не оказалось, они должны подняться к нему. Со стонами, чертыхаясь все устремляются дальше по тропе, исчезающей меж двух вплавленных друг в друга скал, выпиравших наружу из каменистой осыпи вперемежку с просоленными клочками травы буро-желтыми хребтами. Приглушенная брань рассыпается по кромке холма, перелетая от одного человека к другому, и падает вниз, в другую крошечную долину, приютившуюся меж скал, образовавших большую чашу с идеально отшлифованными ветрами, солнцем и временем стенами. Испещренные багровыми полосами с невиданными узорами складки скальных одежд стекают вниз, к маленькой хижине, у подножия скал, цепкий кустарник закрывает стены от взглядов, изумленных и не верящих, а позади дощатого домика, невесть откуда тут взявшегося, тянутся к опаляющему солнцу… высокие ярко-зеленые стебли кукурузы. — Чертов мираж! Командор болезненно морщиться, обводя взглядом свой отряд, и потирает челюсть, словно застарелая зубная боль нагнала его, и вновь бормочет ругательства. Остальные молчат. Что толку бросать слова на ветер, когда каждый вдох дается с трудом. — Откуда это здесь? Риторический вопрос повисает в нагретом разреженном воздухе пополам с невеселыми мыслями о противомоскитных сетках, липнущих к влажной от пота коже. Но раньше, чем кто-нибудь смог что-то предпринять, зашуршала каменная осыпь, увлекаемая вниз разбитой обувью, поднимая облачко пыли, через полминуты он был уже у подножия холма. И Малдер пошел вперед, туда, к дому… Не видя людей, столпившихся за его спиной. Не слыша их окриков. — Назад! — Малдер, куда ты? Хоумленд. — Малдер стой! Рэнди. — Малдер! — Остановись, это может быть ловушкой! Они двинулись следом, держась на расстоянии, сжимая наготове оружие. И никто уже почему-то не думал о пчелах. Он продолжал идти спокойно. Как много лет назад шел по полю, по колено в высокой степной траве. Как много часов навстречу смерти. Как много раз, оставляя недоумевающих и тревожащихся людей следить за каждым своим шагом. Одна пуля могла решить все. Это была каменистая равнина. Не летели навстречу горячие жала свинцовых пуль. И его ангел не стоял за спиной, моля Бога о жизни. Вот и вся разница. «Я просто подумала, Малдер. Что если есть единственная верная дорога, а все остальные ошибочны». Дождись меня, Скалли. «Один неверный поворот…» Дождись меня, ты встретишь меня у порога, там, где мы расстались. Ты видишь меня, я знаю. Это небо — твои глаза. Дождись меня. Любовь вернется как любовь. Тридцать шагов… двадцать… он не считал их. Узловатые стволы неизвестного кустарника, словно жилистые руки старика, темные и перевитые венами, с увядшей кожей и исчезнувшими мускулами, сухие, цепкие, желто-коричневые. Шелест ветра меж стволами кукурузы. Дверь. Теплое шершавое дерево. Словно во сне он проходил через это, казалось, в тысячный раз в бесконечной веренице смертей и возрождений. Суждено ли в этот раз… умереть. Что значит теперь физическая смерть в сравнении с мукой жизни. Остается один шаг. Последний. Шаг веры. Приоткрыть дверь. Что за ней? Пустота после короткой обжигающей боли, которую, он был уверен, даже не почувствует в кипящей клокочущей ране, в которую превратилась душа. Рай? Ад? Покой? Длинные тоннели, манящий ослепительно яркий свет. Кем он станет в будущей жизни? Эта мысль вызывает неожиданную улыбку на его лице. Настоящую человеческую улыбку, не смешанную со жгучей болью. Это только надежда и любовь. Кем бы он ни стал, она будет рядом! Зло приходит как Зло, Любовь как Любовь. Это закон Жизни, закон Вечности, огромной непостижимой Вечности Бытия. Словно живая стоит она в дверях перед ним, такой, какой видел в последний в этой жизни раз, протягивает руку, гладя его по щеке, отвечает на поцелуй, улыбается. Прикоснись, и ты почувствуешь ее тепло! Сделай шаг! Любовь возвращается как любовь. Последний шаг. Сухая ладонь трогает неровно оструганную двухдюймовую доску, рядом с отполированной многократными прикосновениями ручкой, пытаясь угадать, в какую сторону открывается дверь. Видение разбито. Слишком хрупки призраки умерших, слишком легки и невесомы для ладоней живых. Растрескавшееся пересохшее дерево со скрипом поворачивается на петлях, пропуская в жилище, неведомо зачем пришедшего человека, и в скрипящем звуке явственно слышится вопрос: «Кто ты?» «Кто ты?» Мягкий сумрак окутывает глаза, баюкает, успокаивает воспаленные веки, но света достаточно, чтобы увидеть: маленькие окошки хижины плотно зашторены, а посередине комната разделена дощатой стеной. Дверной проем загорожен занавесью. Еще один шаг. В такт скрипят под ногами половицы. Он отодвинул занавеску с намерением шагнуть вперед, но ему пришлось замереть на пороге, когда мозг зафиксировал то, что могло бы показаться видением. Ребенок, еще совсем маленький мальчик, в большой не по размеру футболке с надписью «New York Knicks». Он стоял на своих маленьких ножках, скрытых длинной одеждой, ухватившись крошечными пальчиками стул, и взирал на незнакомца не то испугано, не то удивленно. — Назад. — Не то приказ, не то сдавленный вскрик. Темное дуло пистолета уставилось прямо в лицо Малдера, а побелевшие от напряжения пальцы, облепившие рукоятку оружия, не знали сомнения, жалости или страха, только указательный подрагивал на курке. Судорожный, свистящий, сквозь зубы выдох вырвался одновременно с испуганно вздрогнувшими плечами, и в ту же секунду плач ребенка вдребезги безжалостно разбил тишину, хлестнув по натянутым струнам нервов, грозя оборвать. Рука с пистолетом беспомощно повисла вдоль тела, и оружие само собой выскользнуло из цепких сильных пальцев, которые сжали теплое тельце малыша, баюкая его, унимая плач. Не вышло. Ребенок закричал громче, словно в приступе страха, и надежные руки матери баюкали его еще нежнее, держали крепче, унимая собственную дрожь. Надо бы заговорить, зашептать, отвлечь от беды, вызвавшей горячие детские слезы, но онемевшие губы не слушались, только глаза, синие, чистые, словно омытое дождем небо, с глубокими омутами зрачков смотрели на человека у дверей. Он стоял с пересохшим ртом, не смея пошевелиться, не смея дышать, страх застилал взор, как недавно пот. Страх, что вот-вот исчезнет женщина и маленький мальчик, что это окажется сном, видением, жестоким в своей реальности. Боялись ощутить незаметно дрожащие руки истертый деревянный настил пола, чтобы впиться судорогой скрюченными пальцами в пыльные доски и, раздирая кожу, царапать его, размазывая кровь, чтобы болью рук унять захлестнувшую боль сердца. Секунда, другая, время побежало, словно и не замедлялся торопливый пересчет секунд. Не исчезли, остались на месте женщина и ребенок на ее руках, более настоящие, чем обожженная до красноты пустошь каньонов. Малдер с усилием оттолкнувшись от стены, понимая, как трудно было сделать это, и на одеревеневших, ничего не чувствовавших ногах делает шаг, потом другой, третий, и еще один. Больше было не нужно, комната невелика. Колени уперлись в пол, не оставив на нем ни единого следа. Приоткрытая дверь, подхваченная внезапным сквозняком, хлопнула громко, отрывисто, словно кто-то со всего маху влепил тяжелым молотком по стальной шляпке большого гвоздя, до основания вколачивая тот в дерево. И почти в тот же миг дверь снова распахнулась, во всю ширину створки, грозя слететь с петель, пропуская людей, смешанных с яростью и страхом. Им показался удар о косяк деревянной двери хлестким пистолетным выстрелом. Сорвали занавесь, стали, замерли у порога, оружие само собой опустилось с не знающими усталость и пощаду, привыкшими к боли, обожженными солнцем руками. Ночью в пустыне, кажется, больше жизни, чем днем. Крики ночных птиц и треск насекомых наполняют воздух. Он сидит на ступеньках, на крыльце, подтянув колени к груди, обхватив их руками и упершись подбородком. Он впитывает тишину вперемежку со звуками пустыни, одновременно вслушиваясь в собственное сердце, пытаясь уловить отголоски боли, мучившей его столько лет. Позади скрипнула дверь, и что-то мягкое опустилось ему на плечи. — Здесь холодно по ночам. — Она застенчиво поправляет одеяло, укрывая его, и садится рядом. Он поворачивает голову и долго неотрывно смотрит на нее, а потом убирает край одеяла. — Иди сюда. Она молчит, отвечая таким же долгим взглядом в его глаза, и в ее он видит неуверенность, осторожность, словно белый туман над темной синей водой лестного озера. Он протягивает руку ладонью вверх, не отпуская ее взгляда. Ожидание. Преодоление. Ее ладонь ложиться в его, и пальцы тотчас же переплетаются, отыскивая привычные бугорки и впадинки. Они вспоминают это. Линия жизни к линии жизни. Возвращение. Малдер вдруг поднимается стремительно, как порыв ветра, и как от ветра уже нельзя уйти, она оказывается окруженной им. Его руки оказываются за ее спиной, и в следующую минуту он тянет ее назад, к себе. — Малдер. Она оказывается на его коленях раньше, чем успевает что-то сказать, прижатая к нему под одеялом, укрывшим их обоих. Притиснув ее к себе, прильнув щекой к ее плечу, он замирает, ни на секунду не ослабляя объятий, словно желая слиться с ней воедино. Навсегда. Руки Малдера держат ее крепко, уверенно, сильно. Щекой прижавшись к его волосам, она устало закрывает глаза и слышит его шепот: — Расскажи мне. Он не говорит, а она не спрашивает, о чем? Их связь работает все еще так, как раньше. Ее теплое дыхание теряется в его волосах, согревая голову. — Каждый день это было одинаково, Малдер. Одинаково больно. Он поднимает лицо, и она ясно видит тоску и мольбу о прощении в его взгляде и поспешно прижимает его голову обратно, к своему плечу, будто укрывая его от той боли, что выплеснулась вместе с ее словами. Никогда раньше она не позволила бы этим словам достигнуть поверхности сердца, вырваться из ее груди, но теперь, когда все изменилось, внезапно утратили свое значение все условности и законы придуманного людьми мира, не было препятствий, чтобы сказать их. — Я просыпалась, потому что просыпался Уильям, и засыпала, потому что мои силы были нужны ему. Я не знаю, сколько бы еще выдержала так. Но потом, когда… это случилось… Ее руки крепче сжимаются вокруг него. Он прячет лицо на ее плече и беззвучно вздрагивает. Ее пальцы скользят по его растрепанным волосам, а губы следуют за ними. Неожиданно он резко встает, не отпуская ее из своих рук, поворачивает лицом к себе, так, что через мгновение она вновь оказывается сидящей на его коленях закутанной в одеяло и крепко обвивающей его подобно гибкому тонкому стволу лианы, обернутому вокруг ствола дерева. Малдер что-то шепчет, но она не может расслышать его бормотания, спрятав лицо в изгибе его шеи и плеча. — Я даже не знала, жив ли ты… — Я искал тебя. — Его рука движется вверх по ее спине в необходимом им обоим прикосновении. Это больше, чем ласка. Это инстинктивная потребность, рожденная памятью. Возвращение. — Не оставалось ничего, Малдер, — шептала она. — Только пожары, паника и смерть. Все бежали куда-то, и город стал общей могилой…. Я тоже бежала. Я должна была выбраться и найти тебя. Я не помню, в каком направлении шла и как долго, тогда все превратилось в огромный мелькающий калейдоскоп. Она умолкает, свернувшись на его коленях, в укрытии из старого шерстяного одеяла и его рук, чувствуя окутавшее ее дремотное тепло: тепло одежды и Малдера. Малдер всегда был теплым, а его золотисто-коричневое тело — лучшим убежищем для нее. Он поднимает голову, зарывается носом в волосы на ее виске и бормочет: — Что было дальше? Усилие, которое ей пришлось сделать, чтобы проглотить комок, внезапно закупоривший горло, было должным образом вознаграждено отсутствием дрожи в ее голосе. — Когда я очнулась, я была в машине, которая ехала сюда. Там были люди, забравшие меня. Мы не знали, что происходит, все радиостанции прекратили вещание через полчаса после… после того, как началось все это, и в эфире была тишина. Дороги тоже были пустынны, и непонятно, остался ли в живых кто-то, кроме нас. Надо было найти убежище…. Среди нас было двое военных, когда-то служивших на базе в этих горах. Так мы нашли это место. — А где остальные? Тон ее голоса был начисто лишен эмоций, когда она заговорила о событиях, прежде пережитых ею как горе.