Mr. Sandman, bring me a dream

Расправив крылья над водою, Я слышу голос твой далёкий. Я не такой уж одинокий, Но всюду вижу образ твой. Простись со мной, коль не вернёшься, Позволь стать вечною рекой.

      – Считай этот звонок моей запиской. Люди ведь так поступают? Оставляют записку.       – Когда оставляют записку?       – Прощай, Джон.       Не верьте, когда говорят, что полет – это освобождение. Что, однажды расправив крылья, вы почувствуете мимолетный страх, а затем – полную свободу. Не верьте. Свободными в полете могут быть только птицы: они умеют приземляться. Человеку же суждено лишь упасть.       Падение. Когда ты смотришь на «взлетающего» человека, кажется, ты должен чувствовать страх за него, но ощущаешь только собственное оцепенение. Такое редкое явление, которое принуждает быть в моменте: не отвлекаться ни на мысли, ни на внешние раздражители. Что действительно приносит страх – потеря, смерть – боль.       – Нет! Шерлок!       Джон был оглушен этим падением, словно взорвавшейся гранатой еще там – в Афганистане. Отголоски войны заглушали тот шум, напоминающий звуки старого телевизора, что рассыпались серой рябью вокруг коснувшегося асфальта Шерлока.       – Я врач, пропустите меня. Дайте мне пройти!       Ноги ощущались пластилиновыми, руки хватались за плечи медбрата, чтобы не утратить ориентир. Внизу появилось что-то вязкое, прилипшее к подошвам ботинок, что не давало рушить с места.       – Пропустите, это мой друг!       – К нему нельзя.       Джон лишь почувствовал, как приземлился на черную слизь под ногами, пока чьи-то сильные руки не схватили его. Руки волокли его к носилкам. Он пытался возразить – сказать, что спасать сейчас нужно вовсе не его, что место в машине скорой помощи принадлежит истекающему кровью другу. Но как бы он ни пытался, из открытого рта не шло ни звука. Он вырывался из крепко стиснувших его рук, пока тонкая игла не пронзила его предплечье.       Спокойствие наплывало белой дымкой, пахнущей утренним чаем с молоком. Оно ложилось теплым одеялом на грузное тело, перенося в уютное преддремное состояние. Обмотанный длинным белым одеянием, Джон оказался в машине вместе с санитарами, которые светили ему чем-то очень ярким в глаза.       – Он в порядке?       Писклявый голос раздался в унисон со звуком мотора. Санитаров словно здесь и не было, от них остались лишь слепые пятна перед глазами. Джон попытался рассмотреть говорящего, но видел лишь очертания оранжевого спасательного пледа.       – Куда меня везут?       – В морг.       Джон старательно моргал, чтобы восстановить зрение. Он не мог пошевелиться, чтобы потереть глаза. Скорая мчалась так быстро, что он стал переворачиваться из стороны в сторону, а колбы и склянки трусились в сумках, исполняя адскую симфонию.       – Морг?       Машина резко остановилась. Джон проехался щекой по колючему коврику. Кто-то присел рядом, чтобы помочь подняться. Оранжевый плед спадал с плеч, попутно рассыпая мелкие крупицы песка на пол. Глаза Джона нашли черные лакированные туфли, начищенные до блеска, выше – ладно скроенные по фигуре брюки, еще выше – сливовую рубашку, которая едва застегивалась на верхнюю пуговицу.       – Шерлок?       – Да, Джон?       Голос из противного писклявого превратился в глубокий и низкий.       – Шерлок, где твоя рана?       – Какая рана?       – Ты летел с крыши, на асфальте было много крови. Тебе нужно в больницу! Я сейчас же позову медбрата.       – Какая больница, Джон? Мы дома, на Бейкер-стрит.       Он словно захлебнулся водой. Шерлок сидел перед ним в своем кресле, скучающе перелистывая страницы вчерашней газеты. Заголовки кричали о жестокий убийствах после изнасилования, но стоило отвести от страниц взгляд, а затем вернуть обратно – и перед взором предстали картинки с солнечным пляжем и одинокой пальмой. Джон поднял фарфоровую чашку со столика рядом и встретился со своим отражением в почти прозрачной воде.       – Миссис Хадсон никогда не приносит зеленый чай на завтрак.       – Я ее попросил.       – Зачем? Ты ведь не любишь его.       – Куда ты спрятал мои сигареты, Джон?       Джон открыл глаза. Во мраке едва удалось разглядеть очертание люстры, которую то и дело покачивал из стороны в сторону пролетающий из окна осенний ветер. Подушка пахла сыростью от постоянных проливных дождей, а одеяло ощущалось сродни тяжелому свитеру, что связали из самых колючих ниток. Джон почесал отпущенную бороду и откинул одеяло в сторону: оно все равно не грело, только прибавляло веса и без того грузному телу. Если смириться с тяжестью этого бесполезного полотна, то в конечном итоге придется смириться с тяжестью всего остального. Только избавиться от одеяла оказалось намного проще, чем от того, что приходилось носить годами.       Джон не раз спрашивал себя, с какого момента его река начала выходить за ранее обозначенные берега. Первая двойка в школе? Нет, слишком мелко. Отказ Люсии Момсен стать его парой на выпускном балу из-за низкого роста? Вряд ли, горевал он недолго. Возможно, причиной стало родительское непринятие сексуальной ориентации его сестры Гарри? Тогда картина мира Джона не рухнула, нет, пусть и дала трещину. Консервативные взгляды, стремление не выделяться из общества, желание видеть в ребенке только то, что хочется видеть, – он знал, из чего были сотканы его родители.       А если все началось с первой бутылки Гарри, которая и по сей день не может стать последней? Джон помнил сестру, теряющую сознание от переизбытка алкоголя в организме, помнил каждое сообщение или звонок, в котором его просили забрать Гарри из вечеринки или бара. Помнил ее ярость, когда пытался «сбить ее с пагубно намеченного пути». Помнил ее стеклянные голубые глаза, когда она клялась, что больше не возьмет в рот ни капли.       Стал ли алкоголизм сестры его точкой невозврата, Джон однозначно ответить не мог, но был уверен, что это наполнило берега до самого края.       Первая смерть сослуживца в Афганистане послала за собой ряд призраков, которые следовали за ним по пятам, где бы он ни оказался. Смерть последующих уже наносила неисправимые травмы, что в дальнейшем приглушались лишь адреналином. Знал ли Джон, что, поступив на военврача, всю оставшуюся жизнь посттравматический синдром станет его верным другом? Сознательно – догадывался, а подсознательно – знал и был согласен на это.       Лишь с одним он поспорить не мог: демобилизация не то что стала причиной выхода воды за берега, она затопила их полностью. Дна больше не увидеть: до него ни достать, ни доплыть, ни коснуться. Оставалось только лежать на поверхности, пока холодный дождь бил в лицо и поднимал уровень воды. Или попытаться глубоко выдохнуть и нырнуть под воду.       Джон не раз спрашивал себя, с какого момента его полноводная река превратилась в море. С момента, когда решил, что лучше было умереть под дулом пистолета или от недалеко взорвавшейся гранаты, чем уйти на пенсию из-за пустякового ранения в плечо? Он поглядывал с крохой оставшейся надежды из стороны в сторону, но суши уже не было видно. Когда пресная вода стала соленой, а редкий дождь перестал утолять жажду, его собственное море заявляло на не принадлежащую ей жизнь свои права.       Пока где-то рядом не проплыла одинокая спасательная шлюпка.       Очень старая. На борт тонкими струйками поступала вода в местах, где дерево было особенно дряхлым, прогнившим. Она была крохотной: там едва удавалось быть свободным в движениях одному человеку. Но отважный капитан, что черпал из дна воду миской и выливал за борт, не побоялся пригласить еще одного.       Теперь пока один не давал ветхой шлюпке утонуть, второй греб веслами в нужном направлении. Им больше не приходилось плыть по течению, зависеть от ветра: водный путь они выбирали сами.       Джон с трудом поднялся и прошел к шкафу, что находился возле входной двери. На нижней полке, за запасным одеялом, стоял небольшой темно-зеленый чемодан, размером не больше стандартного ноутбука. В верхнем отсеке, за крупной сеткой, находились несколько фотографий; Джон не любил их пересматривать, но хранил рядом, чтобы всегда помнить, откуда он вернулся. На дне лежал маленький черный мешочек из плотной ткани. Руки сами потянулись к тонким веревкам, чтобы развязать его. Джон высыпал немного песка на ладонь и очень медленно, чтобы песок не попал в ноздри, принюхался.       Раньше, когда его психотерапевт спрашивала, чем пахнет тот песок, что он привез из Афганистана, Джон отвечал коротко: кровью, порохом, солеными слезами. Теперь же он чувствовал лишь запах пыли и сырости, а боль, что появлялась где-то в районе груди при контакте с песком, сейчас ощущалась лишь покалыванием в ладони.       Джон пересыпал песок обратно, с нервным вздохом завязал мешок и поставил его в угол, где ему было и место. Основную часть чемодана занимала его военная форма, которую он не надевал ни разу с того времени, как вернулся с войны. Джон приподнял ее и нащупал рукой картонную угловатую пачку.       – Вот где я прятал твои сигареты, Шерлок, – очень тихо пробубнил он себе под нос, пока в полном мраке искал спички по ящикам тумбы.       Джон подошел к открытому окну. В его руках загорелся огонек быстро тлеющей спички. Он поднес его ближе, чтобы прикурить сигарету, но раз за разом ветер тушил едва появившийся огонь. Джон разломал ее пополам. Все равно он не умел курить: одна затяжка – и начинался кашель. Как это делал Шерлок, он понятия не имел, а как получал от этого наслаждение – и подавно. Пора бы выкинуть эту пачку сигарет, прятать ее больше незачем.       Закрыв окно, Джон вернулся обратно в постель. Открытая бутылка коньяка на прикроватной тумбе выпускала неприятный душок. Джон устало взглянул на нее и отвернулся в другую сторону.