Сюань

      Прежде нужно разобраться, не открывая глаз, что и где находится. Терморегуляция за ночь настроилась на температуру чужого тела, оттого они двое делят тепло — в прямом смысле. Аура Цинсюаня повсюду, и объятый ей призрак растекается как масло в жарких лучах — это уже не в прямом смысле. Даже не жарко. Нос Цинсюаня, с его чудным дыханием в замкнутом пространстве, отыскал себе пространство ещё более замкнутое — шею Мин И, вниз к плечу. Одна рука где-то под Цинсюанем, вторая… Тоже под ним? Нет, под его рукой. Она на нём. Кончается там, где начинается его лопатка. А первая рука кончается его боком, причём не тем, под которым лежит, а противоположным, и завёрнута, ещё и держится за откуда-то взявшиеся пальцы Цинсюаня. В общем, руки анализировать бессмысленно: и свои, и чужие. Это обыкновенные объятия, упавшие с вертикали на горизонталь. Ничего преступного. Одна нога ещё при Мин И. Лежит на простыне вытянутая, и всё бы ничего, однако её захватила тяжёлая чужая. Может, даже две чужие. Вторая нога предала призрака, устремившись вперёд отчаянным образом, забросилась на Цинсюаня и очутилась позади него, зацепив его коленом, как на крючок. Лапища Цинсюаня попросту держится за ткань призрачного одеяния. Прихватила и рёбра, но явно совершенно случайно. Его пальцы лежат на рёбрах, как на струнах. Ассоциация не из приятных, однако служит отличным объяснением такой бесцеремонности — музыкант подсознательно касается инструмента. Пока не играет на нём с перебором, волноваться не о чем. И всё не так близко, чтобы можно было начинать панику. Призрак бы и в ином случае не паниковал. Зачем паниковать. Пальцы на рёбрах раздражают. Это единственный лучик отвращения, пробивающийся сквозь тучи преступного удовольствия. Ну разве понравится кому-то, если на щеку сядет комар и не укусит? Пощупает хоботком кожу, но не проткнёт её на обед? Его, горемычного, и прихлопывать жалко, и носить на себе совсем ни к чему. Ты либо пей кровь, либо канитель не тяни и пищи отсюда. Канитель тянулась, и под ней хотел вытянуться сам Мин И. Ребро зудело тысячей маленьких молний, но вместо грома будто бы слышалось цвирканье. Цвирк-цвирк, кузнечики точно так же потирают коленками, как нервные окончания трутся и вибрируют в раздражении. Цинсюань поплатится. Ещё немного — и призрак задумает напустить ему в постель отряд саранчи. Больше мыслей о цвиркающих пальцах — ниже прогибается Мин И под ними (а внизу простыня и отступать некуда!) — и просто смешно, что его так не встревожили вчерашние случайные поцелуи. Он поёжился, в надежде не разбудить Цинсюаня и не обернуть дело ещё худшим оборотом — ведь надо вытащиться из бога как можно скорей и незаметней, а не ждать, пока тот проснётся! Превращаться в тень рискованно. Цинсюань очнётся, если под ним начнёт исчезать его призрачный друг и окажется пустое пространство. Но иного выхода нет. Мин И поёжился ещё тесней, стараясь поглотить собой себя же. Исчезнуть на долю секунды, переместиться на край кровати и воплотиться в травмированного последними событиями демона. Усыпить Цинсюаня нежным сонным параличом. План надёжен, как часы Линвэнь. Призрак уже слегка потёк в тень ногой, как Цинсюань двинулся, слегка. Замершее ожидание — и прежняя тишина, прежний зуд и прежнее дыхание в шею. Мин И решил потечь в тень рукой, постепенно и незаметно. Цинсюань двинул носом, клюнув под кадыком. Сонно мурлыкнул. Его рука, первостепенный враг покоя, соскользнула с рёбер, но в какую-то неправильную сторону. Она словно телепортировалась к спине, напиталась за миг божественной силой и примкнула Мин И плотней в объятие. Надежда улизнуть посыпалась на глазах. — Т-ты куда намылился… — раздался лепет Цинсюаня. — Тактически ретируюсь, — тихо процедил Мин И. — И мне остаётся с собой наедине это прорабатывать? — Будем прорабатывать в разных углах комнаты. — Ты обнял меня и сбегаешь. — Это ты обнял меня. И продолжаешь. — Мы делим эту ответственность, Мин-сюн. — В жизни не разделю с тобой ничего. Убери клешню. Цинсюань клешню отнял, не задержав больше ни на миг, а мог бы, впрочем, и поупрямиться перед этим. — Так, — одобрительно кивнул Мин И. — Теперь дай-ка забрать мне своё. Верни руку. Цинсюань разомкнул их дружеское рукопожатие из-под бока, подвинулся немного, и в конечность поступила задержанная кровь. — Так, — повторил Мин И, приподнявшись на локте, вытягивая волосы из-под чужих притязаний. Притязания выражались в довольном взгляде Цинсюаня: он улыбнулся, когда волосы скользнули по его щеке. — Помню, ты не любитель долго валяться в постели, — он потянулся, щёлкнув руками и скинув с себя ногу Мин И. — Иди отмойся от моих клешней, а я намереваюсь тут провести ещё вечность. …Я говорил, как тебе идёт золото? Вон, лучик солнца на плечо упал. Если повернёшь голову вбок, солнце лизнёт тебе глаз. Чуть пониже. Прикрой веко. Волшебно! И нет в человеческом мире, э-э… красок, что сравнялись бы с этим лучиком… Но да ладно! Безо всяких косметических красок твои глаза косметичны. Красочны. Нет, не то, как там, — Цинсюань вспоминал, щёлкая пальцами. — Золотые, я хотел сказать. Не буквально, ну… — Солнечные? — Вот-вот! — звонко щёлкнул он. Хихикая, опустил себе руку на лоб: — Я так банален, да? И проснулся всего наполовину. Но не уверен, на какую половину — на ту, в которой ты рядом со мной, или на другую? — Чего? — Ты выглядишь, как мой сон. — Да, я умею насылать кошмары, Цинсюань. Кто знает, может, ты ещё спишь под моим заклинанием. — Какой же это кошмар? — он махнул рукой. — Вот если бы ты приник к моей груди, оплёл меня вновь, вернувшись в моё личное пространство и обезличив его, тогда бы речь шла о кошмаре. Вообразить страшно. — Не буду бросать тебя в этот терновый куст, — улыбнулся Мин И. — Можешь не бояться. — М-м, какое счастье, — Цинсюань сомкнул губы. Его взгляд не первый раз куда-то падал. — Мои глаза здесь. — В них я тону, и всё такое прочее. Не хочу начинать день с утопления. — Утопания. — Утопления. А вот грудку твою не так часто вижу… — Я не пихал себе за ворот филиное куре. — «Грудь», значит? — Грудь. — Не, — Цинсюань откинул с плеча Мин И распахнутый ворот. Так легко и нагло, что и дёргаться от его бесцеремонности не хотелось, чтобы не удовлетворять его ожидаемым смущением. — Папоротник. Если приложить к твоей грудке лист папоротника, он точно повторит изгибы рёбер, — его раскрытая ладонь зависла в воздухе прямо напротив солнечного сплетения, изображая лист. — Ты ведь сам цветочек, сотканный из изящнейшей земляной, земной растительности, и стеблями стан твой обвит. Смотри-ка, папоротник на ветру дрожит — так сердце заколотилось. Ты волнуешься? — Цинсюань, ты ж проснуться не успел, а уже… — Мин И плотно приложил его ладонь к груди, и затем уверенно упал обратно на простынь. — А уже перевыполняешь мой план по утренней медитации. — А?.. Ой, — Цинсюань взглянул на ладонь Мин И, взаимно очутившуюся уже на его груди. — Меня связывает с твоим ядром научный интерес, — объяснил тот. — И хотелось бы связаться с ним непосредственно. Как смотришь на медитацию… Совместную? — Прям так сейчас?! — Цинсюань перевернулся набок, чуть не уронив обе контактные ладони. — Солнце, я зубы ещё не чистил! — Потом умоешься, потерпи. Или это срочно? Тебе по нужде? — Нет же, я про… — он указал пальцем на свой рот и на рот Мин И, туда-обратно. — Передача в ядро… — Через рот? — Прости, милый, но как ещё ты представляешь совместную медитацию? — он шёпотом добавил: — Я к ней точно не готов. — Первый раз слышу, чтобы через рот. — Я в книжках читал, сам не практиковал. — Ну и книжки у тебя. К чему так изощряться? Я передаю от ядра к руке, от руки к твоему ядру, оттуда ты направляешь мне. — Это не медитация, это простая передача энергии по кругу. — В чём разница? — Так мы будем перегонять туда-сюда застоявшуюся энергию. Одну и ту же. В медитации рождается новая — у нормальных бессмертных — и течёт вдоль спины, и… Не мне тебя учить, Мин-сюн. — Мой круг должен полностью соединиться с твоим?.. — Не совсем. — Источник берётся спереди живота, затем в верхние каналы в груди, — начал Мин И, осторожно следя за утвердительно кивающим Цинсюанем. — Потом к копчику, вверх по позвоночнику и в голову. И стекает через сердце в ядро. На каком этапе её тебе-то передавать? — Её не просто передавать надо, милый, мы канал должны провести, от твоего горла к моему. Так же язык расслабляешь, но свою энергию направляешь мне в рот, а я тебе свою. И я питаю твоё ядро, а ты — моё. Это не обмен, потому что ты не успеваешь энергией овладеть, и отдаёшь её первозданной. — Так, иди сюда. — Нет-нет! — зашептал Цинсюань, воротя нос. — Я зубы не чистил. Я ещё не проснулся. Я не готов. — Я стерплю, вряд ли там всё так плохо, — Мин И закатил глаза. — Дыхни. — У меня правда бывает неприятный запах изо рта… — Проверю, дыхни. — Не говори словами моего брата, это рушит всю атмосферу. Оно и к лучшему, — Цинсюань тоже закатил глаза и подтянулся ближе: — И тебе доброе утро, — он дыхнул. Недовольно отвёл взгляд. — …А разговоров-то было, — усмехнулся Мин И. — Вечерний зубной порошок, гастрит и забродивший виноград. Терпимо. — Приходи ко мне на моё следующее похмелье. — Даже тогда твой запах не сравнится с моим. — Мин-сюн, я безумно люблю твою самодовольную мордочку, но это не то, чем нужно гордиться… — Цинсюань недоверчиво приподнял нос: — Дай проверить. Я не ожидаю благоухания роз, но уверен… — он вдохнул и замер. Спрятал ладонью блеснувшие слёзы: — Мин-сюн, что ты ел… Как давно оно у тебя там переваривается?.. Призрак молчал с гордой улыбкой. Всё давно было переварено. — Ты словно… В тебя словно утилизировали отходы рыбной лавки… — Цинсюань потёр глаза. — Прости, не в обиду тебе. Ты не виноват. — Это мой естественный запах из пасти после сна, нечего стыдиться. Обычно я заедаю его по утрам чайными листьями. — Я думал, ты так лучше просыпаешься. — Это тоже. И что, в медитации мне отказано? Мне пожевать листья прежде? — Я просто не хочу, Мин-сюн. Дело не в запахе. При ином случае, я бы касался губами твоих губ, даже будь ты весь рыбьим трупом. — С чего это рыбьим? — Просто трупом. — Какая мерзость. — Меня сейчас стошнит. — Серьёзно или… — Художественно, радость моя. — Ты сам омерзительно художественен, — Мин И переместил руку к его щеке. — Тебе идут эти… Заспанные глаза. — Постараюсь не тереть их, чтобы не сводить с твоих. Твои глаза нежны — что солнечный блик на чёрном камне склепа. — Я выколю их ткацким челноком, чтобы тебя не прельщать. Цинсюань обхватил руку — боялся, что она скоро отольнёт. Но Мин И нравилось держать её там. Она идеально накрывала щёку Цинсюаня, по размеру и по форме, а её тяжесть не позволяла богу поднять с подушки головы. Так же идеально эту голову можно вжать в кровать, или в пол, или в камень, — и он ведь не шевельнётся и не воспротивится! Продолжит так же улыбаться. Или улыбнётся нахальней. — Что-то хочешь сказать, солнышко? — Цинсюань потёрся щекой, явно намекая, что его ещё и гладить надо. — То, как я бы… По привычке хотелось сказать правду — как интересно было бы стереть его лицо о гравий. Он сам бы оценил это предложение горящим взглядом. Но сейчас Мин И не желал видеть ни горящего взгляда, ни тревожного. — Да ничего, — он мягко провёл большим пальцем. — У меня от тебя голова пустая. От… Глаз. И от носа. И рот тоже ничего. И брови эти. Неплохо. — Обольстительный демон, — Цинсюань посмеялся, но тут же оговорился: — Ну, западный демон. Не демон Запада, а… В другой богословской традиции. Ты не… Не наш, а как бы… Падший ангел. — И когда же я так согрешил, что меня надо было с Небес свергать? — Ты не грешил! Ты сам упал. Нет, то есть… Ты никак к нечисти не относишься, и не падал никуда, я пошутил. — Меня это не задевает, Цинсюань, — засмеялся уже Мин И. — Я вовсе не думаю о Черноводе при любом упоминании демонов, о его холодном-холодном сердце и его холодном-холодном лезвии, и о хрусте костей, призрачных и моих, и… — Так что ты кушал вчера? — улыбнулся Цинсюань. — Себя. Свои слёзы, что текли при воспоминаниях о Чёрных Водах… — Мин И навис над нервным богом, от чего тот, лёжа на спине, стал походить на перевёрнутого жука или дохлую зверюшку. — Первую попавшуюся рыбу, ведь я ненавижу всех рыб до единой после тех непоправимых душевных ран… Сколько окуней пропало в зияющей дыре моей души… — Милый, не… — Цинсюань погладил по плечу. — Я ел их живьём, из моего рта текла моя кровь, смешавшись с их. Косточки пронзали мне дёсны и язык, прямо как раньше. Я возвращаюсь к тем воспоминаниям вновь и вновь, что поделать. — Солнышко, я не понимаю, ты… — Мне было очень больно, Цинсюань. — …Ты хочешь поговорить о Черноводе, или ты ластишься так? — Надо выбрать что-то одно? — Либо мы посвящаем несколько часов разбору твоих ран, либо ты дальше… Нависаешь, а я тебя глажу. — Я лащусь. — Вот и замечательно, — Цинсюань немного расслабился. — Я не готов к таким разговорам с утра пораньше. Кстати, который час? Нет же, если те мысли тревожат тебя, мы успеем всё обсудить до завтрака, или до обеда. Я не хотел бы омрачать твой день ими, вообще, я планировал… — Цинсюань, солнце ещё не встало. — Полдень уж миновал, — он помолчал и тут же загладил быстрей: — Ах, ты про это солнце. — Да. И оно заменяет медитацию у реки медитацией у биения ядра в твоей груди. — У нас нет времени на такую… — Да куда ты убегаешь. — Мин… Мин-сюн, давай разберёмся, что ты вчера кушал. Расскажешь? — Цинсюань пытался выбраться из-под нависшей угрозы. — Я же перечислил. — Радость моя, — тихо проворчал он, выкарабкавшись и сев ровно, глубокомудренно скрестив ноги лотосом. Его бирюзовая кисея, служившая скорей мятой занавеской, чем одеждой, вскоре была комично оправлена, словно бы он собрался в высший свет. — Позволь сводить тебя покушать. — Зачем? — эстафету на утреннее потягивание перехватил Мин И, стукнувшись пяткой о край кровати. — Нам давно нужно обсудить твои пищевые привычки. Сейчас ты не ешь землю, и щебень, и песок, и угли, и мелких грызунов, и я ценю твой… Прогресс. Но человеческое здоровье нуждается в лечении нормальной пищей. — Я не человек, — скучающе вздохнул Мин И. — Да я вчера и не ел. — В этом и беда, Мин-сюн! Голод не тётка, душа не селёдка. — А. — Хочешь, сходим в самое изысканное заведение, что найду для тебя? Или в забегаловку на улице? Слетаем-копнём за границу, откроешь для себя новое? Мин И подозрительно сощурился: — Ты грехи какие-то искупаешь, или тебе заняться нечем? Что у нас ещё было в списке? Шарады? Вязание? Дел непочатый край. — Что ты хочешь на обед? — Осёл, — он повторно вздохнул. — Осла? — Ты упрямый осёл, — он не нашёл воздуха вздохнуть третий раз. — Сам что-нибудь приготовь. — Солнце, я… — Цинсюань как-то весь уныло потёк. — Давно ничего не готовил. — Сваришь туфли в масле, даже не замечу. Мне всё равно, что есть. Я люблю глотать, а не жевать. — Я найду чего поаппетитней, — он сложил ладони: — А ты что мне приготовишь? — Я?.. — Жареных гвоздей? Или смею надеяться на что-то со вкусом любви? Мне ещё никогда не доводилось пробовать пищи, приготовленной высшим небесным чиновником! Брат считается? — Я рис тебе промою. — Не угрожай, — он хихикнул. — Хорошо, ты промоешь рис, а я превращу его в блюдо, достойное твоих уст. — Не угрожай, — передразнил Мин И.

***

— Эти грибы могли ещё расти и расти, под дождиком мокнуть, — Мин И сидел за столом, подбородком на деревяшке, кончиком носа едва не касаясь маслянистого грибного бока. — А пропадут пропадом. — Могли. Но теперь они вырваны и безжалостно здесь лежат, — Ши Цинсюань вонзил нож в грибной бок, и оттуда что-то брызнуло. — Только не говори мне, что ты по ним плакать вздумал. — Я не ем мяса. В том числе растительного. — Ага, — он вытворял с грибом невиданное. — Ты ел мясо с кровью неделю назад, дурака не валяй. — А вы точно пищевой доктор? Или как там… Желудочный кудесник. — Нет, я лишь человек, желающий разобраться с твоим питанием. С твоим восприятием питания. — Зачем? — Ты ешь несъедобное и прочищаешь затем желудок, — Ши Цинсюань разгибал измазанные пальцы, считая: — Ты просто так прочищаешь желудок. Ты выглядишь как нежилец. Твой рот пахнет как выброшенное на берег под палящим солнцем рыболовецкое судно. У тебя беды с духовной энергией. От тебя кожа и волосы на ходу отпадают. Ты всегда либо смертельно голоден, либо сыт как… Как сытый человек. — Сытый довольного не разумеет, — многозначительно поднял брови Мин И. — …Ладно, вот как мы поступим. Возьми гриб, — Ши Цинсюань протянул чернеющий на воздухе искромсанный кусок. — Ну? — призрак поддержал его двумя коготками. — Попробуй, он варёный. Тебе нужно ощутить его. Прочувствовать вкус. Жевать, жевать, и только потом проглатывать. Мы хотим, чтобы ты научился получать удовольствие от самой еды, не от глотания. — Кто «вы»-то снова… — Мин И открыл рот, положил некогда-гриб туда, закрыл рот. — Теперь жуй. — Слу… — Не болтай. Мерзотно вязкая и безвкусная плоть гриба липла к зубам, но Мин И терпеливо жевал. — Как тебе? «Не болтаю» — жестом показал он, не собираясь выходить в духовную связь. Трудно опознать вкус, когда его нет. Остаётся только внимать текстуре, разваливающейся во рту и напоминающей илистый комок у берега. Призрак не ел ил, по крайней мере, с берега, но теперь мог не кривя душой сказать, что знает, каков он на пробу. Пахло бы от него получше. — Вкусно, — пожал плечами Мин И. — Не ври. — Нормально. Готовь дальше. — Без дегустации не могу, — Ши Цинсюань поставил перед ним крохотную мисочку с прискорбно сваренным горохом. — Кушай. Рука Мин И думала быстрей, чем он сам, и черпнула горох. Внезапно, тот оказался со вкусом гороха. Призраку не составляет труда чувствовать вкус пищи, все эти проникновенные ощущения ему и не нужны. Было забавно лопать на зубах кожуру горошин, но совсем не забавно сдерживаться и не глотать. Челюсть уже уставала жевать в ожидании проникновенности, а кашица во рту приобрела вкус слюны. Мин И сглотнул: — Горох. — Верно! — радостно улыбнулся Ши Цинсюань. — Но в этом не было секрета. Да-да! Закрой глаза, я дам тебе что-то секретное, а ты угадаешь, что это. — Мы играли в это год назад. — И ты скормил мне рыбий клей. Однако, разве же буду я тебе мстить? — Я бы посмотрел на такое, — Мин И закрыл глаза. — Поверить не могу, что мы могли до сих пор спокойно лежать в кровати. — У нас расписание, дорогой, — Ши Цинсюань копошился по всей кухне. — Жду дня, в который ты последуешь своему предыдущему обещанию и запретишь все планы во имя сна. Молюсь, чтобы сегодня они сорвались, ты бы немножко мне покаялся и утянул обратно спать. Взяться за руки и лежать, в общем лёгком дневном сне — я так многого прошу? — и, к тому же… — Цинсюань, тебе придётся иметь дело с новым личным вопросом. — Личные — самые интересные, задавай! — У сарая святилища ты мне зачем-то солгал. Я спал не одну ночь, а трое суток. Я предпочёл не поднимать темы сразу же, поскольку это связано с другим вопросом. Откуда, чёрт возьми, у тебя была энергия на полёт обратно? — Трое суток, да? — Или больше. — Я сам удивился, но значения не придавал. Подумаешь, мы на годы засыпали. — В божественном теле. Тогда ты был почти что смертным, а веером закинул нас обратно в столицу. — Мин-сюн, я не такой остолоп, чтобы путешествовать без неприкосновенного запаса энергии на крайний случай. — Ты был опустошён. — Нет. Зачем мне врать? — Я никогда не знаю, зачем ты врёшь. — Открой рот. На язык легла долька яблока. Это было очевидно с первого же соприкосновения, но Мин И выждал паузу, якобы распробуя. — Яблоко, — уныло объявил он, открыв глаза. — Со вкусом яблока. — Сладкое? Кислое? — Обычное. Немного сладкое, как твоя улыбка, немного кислое, как твоя рожа. Ты ещё рис мне дай, вот ведь незабываемый опыт будет. — Солнышко, не груби мне, — Ши Цинсюань подобрал ему волосы с лица, отвести к виску. Совершил он это согнутыми пальцами, дабы не пачкаться грибами. — Не грубил. — Ох-ох-ох, — он погладил собранными костяшками щёку. — Милый мой сонный дружок, я так тебя замучил, да? Я замучил моё счастьице? — Не измажь меня, — тихо сказал Мин И. — Ну что ты. Правда, хочешь рис? — Можно. — Положу тебе немножко, приготовлю остальное с овощами и оставим его на вечер. А до вечера полежим рядом, хорошо? — Хорошо. Мин И ел рис. Ши Цинсюань молча продолжал наводить хаос на кухне. Мин И всё ел рис. Странный. Кашицеобразный, липкий без масла, он вязал зубы за обеими щеками, за правой сладковатый, за левой пресный. И как-то странный вкус был связан с ушедшим касанием. Это поглаживание костяшками словно всегда предшествовало клейкому рису. И ласку, и еду нужно было ожидать смирно. Кто мог так гладить Хэ Сюаня? Кто готовил такой рис? Сестра могла провести рукой по щеке — «Ну и чумазый!» Отец… Вряд ли. Мать? Из памяти не выжать ни единого воспоминания, где она бы утёрла Хэ Сюаню лицо без платка. Но вкус, вкус точно принадлежал дому, мать что-то такое и варила, клейкую дрянь с нежной любовью. В мире столько сортов риса, но с какого-то чёрта в чашке лежит именно домашний. Или способ приготовления совпал? Но как Ши Цинсюань сумел сварить точно так же, как она?.. Это его намёк, что он всё знает? Подсовывает еду из прошлого, мол, не забывай своё место, Хэ Шэн. Вспомни, о чём мечтал перед смертью, о руке матери и о крупице пресной каши. Горстки будет достаточно? Или это совпадение, и Ши Цинсюань по смешному стечению обстоятельств умудрился сварить то же, что варила мама. Его добрые руки знают всё, каждое молчаливое желание Хэ Сюаня, знают, как тронуть глубже. Милые чуткие руки. — Цинсюань. — М? — Как ты так приготовил рис? — Рис?.. — тот обернулся, отвлекаясь от процедуры прорезания моркови. — Да никак, ты сам его варил. …И варил всегда, на всю семью. И ел своё же творение, по образу и подобию маминого. И подпирал кулаком щёку, скользя по нему, проваливаясь в дрёму на ходу. Банальность правды разочаровала до поникшей головы — вспоминать оказалось нечего. Призрак лишь приготовил всё сам, так обыденно и сонно, что даже не заметил. — Мин-сюн, тебе понравилось? Дашь попробовать? Научишь?.. Ши Цинсюань резко замолчал, а Мин И так же резко бросил взгляд на дверь. Дверь не внушала доверие ещё пару секунд, после чего внушила тихий ужас. — Сотня ступеней! — пожаловался вошедший ужас. — Я по тысяче поднимался, с вёдрами наперевес, но так не уставал. Ну и сквозняк тут у тебя, — дверь за его спиной захлопнулась ветром. Ши Цинсюань смял в руках невесть откуда взявшуюся половую тряпку: — Ши-сюн, ты же… Я ведь… — Да-а, — Ши Уду оглядел пространство. — Страшно далёк я от народа. Привык к мрамору, коврам хорасанским. И узок мой круг. Хотя, Пэй Мин… Пэй Мин широкий. — Я… — Что у тебя в руках? — он поморщился: — Ты этим стол вытираешь? — Нет, я масло уро… — На помойку. Половая тряпка, которую Ши Цинсюань чуть ли к груди не прижимал, в один миг иссохла. Теперь, если бы её и промочили снова водой, она рассыпалась бы в труху. Мин И как никогда остро захотел оправдать свой статус половой тряпки и обрести подобную кончину. Ши Уду прошёл к окну. Постоял, сложив руки за спиной. Обернулся. Продолжил смотреть в окно. — Ши-сюн, ты что-то хотел? — Ваше превосходительство Повелитель Земли! — воскликнул Ши Уду так, словно только-только заметил Мин И. — Какими, какими судьбами? — Самыми трагичными, — выдавил Повелитель Земли. С утра (после полудня) ничего не лезло ни в рот, ни изо рта. Призрак терпеть не мог есть при ком-то, Ши Цинсюань лишь стал вынужденным исключением. И, хотя в миске было пусто, а палочки были отложены подальше, переваривавшаяся в желудке еда потяжелела до камня. Своего ранноутреннего неодетого вида он не стеснялся, однако сонная и обласканная душа была оголена до неприличия. Мин И, точно пережёвывая морально слишком большой кусок, отмахнулся: — Да я мимо прохо… — Цинсюань, ты брал обязанности секретаря в качестве развлечения? — Ши Уду распахнул случайный кухонный шкаф: — И кто тебе вероломно солгал, что овощи можно хранить без герметичного зачарования?! Беда на твою голову, ты хранишь приправы рядом с яйцами — неординарный выбор, одно у тебя протекло в имбирь, начнёт тухнуть через пять секунд, четыре, три. — Ты только что его разбил. — Судьба не готовит меня ко всем твоим неординарным выборам, Ши-ди, убери. Не этой тряпкой, и не этой, ну всё, теперь обе в мусор — ты когда его выносил? Да у тебя ведра как такового и нет, опять с балкона помои выливаешь? — Нет. — Секретаря ответ. Из чего явствует, мне и подписей не дождаться? Не отвечай, я знал, что тебя снова загуляет, но до последнего надеялся, что ты не потащишь в постель Мин И. — Мы давно тебе говорили о наших отношениях. — И я не верил ни единому слову, да и сейчас не верю, кто станет спать с мужчиной, так отвратительно жарящим яичницу? — Это грибы. — Вот поэтому у тебя Мин И такой бодрый с утра. Призрак потерял логику разговора, но счёл нужным вставить непринуждённым тоном: — Я сплю с Цинсюанем не за грибы. — А за что, за милую душу? Вам только одно от моего брата и нужно: мацутакэ. Это только что была улыбка? Полудружеская даже. Об неё хотелось вытереть ноги. — Нет же, — Мин И пытался незаметно пригладить волосы. — От него мне нужны только ваши персональные данные, чтобы смести Ваше Превосходительство с лица земли. — Ши-ди, почему на комоде всё нагромождено, полку прибить рук не хватает? — Ши Уду рассматривал стену и бросил призраку через плечо: — Вы всегда такой кровожадный по утрам, или это что-то личное? Сюань-эр, подай гвозди. — А вы всегда без стука вламываетесь по утрам к людям? — «Утрам»?! Ваше Превосходительство, позвольте развеять ваши заблуждения: скоро вечер, Сюань-эр, гвозди. — Так вот же они, — Ши Цинсюань сунул их брату в руку и уплыл обратно к кухне. — Значит, — пожал плечами призрак, — кровожадным меня делает только ваше присутствие. — Поправьте, если я неправильно понял, — Ши Уду искал что-то в коробках у балкона. — Вы общаетесь с моим братом, чтобы изничтожить меня. — Допустим. — И ваш план заключается в том, что… — он махнул рукой: — Ну же, говорите. — Что…? — Расскажите. — С какой стати? — Вы… Где у вас молоток? Ваше Превосходительство, будьте добры… — он указал на швейный ящик неподалёку от Мин И. — Берите молоток и идите за мной, так вот, вы пользуетесь дружбой моего брата, дабы подобраться ко мне, это же курам на смех. Опустим тот факт, что вы не добились прогресса за ближайшие годы, но неужто вы ждёте моего расположения и доверия только за ваши интрижки с Цинсюанем — хотите общаться со мной, так подойдите лично, голубя с отравленной иглой отправьте, напишите послание кровью на стене, я учить вас должен? — Вы не в полной мере постигли мой план. — А у вас, значит, всё под контролем, и мне надо выделить время, чтобы написать завещание, — Ши Уду отнял молоток: — Не стойте с этим у меня за спиной! — И на Цинсюаня завещание составьте. — Он отметит духовное сообщение прочитанным, и завещание канет в лету. Вы-то человек ответственный, назначьте мне день дуэли, или примерную дату удара в спину, не молотком, будьте любезны. — А за ручку под луной с вами не погулять? — Вы осведомлены достаточно, чтобы знать, что я бываю свободен только по ночам! — Ши Уду радостно сложил занятые инструментами ладоши. Этот жест устойчиво вязался с Ши Цинсюанем, и Мин И отвёл глаза. — Не совсем уж плохо работаете с информацией, да, пожалуйста, приглашайте, нам столько всего надо обсудить. — «Столько всего»…? Мне готовить список? — Если сочтёте нужным, — Ши Уду выглядел озадаченным. — Только, молю, будьте в нём кратки, у меня определённо больше претензий к вам, хотелось бы успеть их озвучить среди ваших пустых нападок. — А я-то вам что сделал. — Подорвали моё доверие, — бог прибивал полку? — Подержите с того края, осторожнее гвоздь держите, я вам чуть по пальцу не саданул, — молоток всё-таки прилетел по ногтю, — ну вот, саданул, о чём это я… Хозяйством вы не занимаетесь, поручаете Цинсюаню работу на кухне, постель вся в ваших волосах, вытряхнуть вы не в состоянии, вокруг бардак, яйца в имбирь протекли, книжки не на месте лежат. Не знаю, из какой грязи вы родом, но стёкол словно за сотни лет жизни не видели — окна протирать надо, да и подоконник… А вы хотите, чтобы я спокойно оставлял Цинсюаня наедине с вами? Взгляните в его плаксивые глаза, сиротка с улицы, одинокая глупая деточка. — Ши-сюн… — подала голос сиротка. — Не вмешивайся, — Ши Уду прицокнул языком: — Какой он у вас забитый. «Я здесь всего одну ночь провёл», — хотел было сказать Мин И, уворачиваясь пальцами от молотка. «Сами не забивайте мне Цинсюаня, отличные грибы», — прозвучало бы слащаво. «Катитесь к чертям отсюда», — но когда ещё удастся пересечься с Ши Уду? Он же не всерьёз предлагает встретиться? Зачем? — Не забивайте мне… — слащаво начал Мин И. — Я не на стрелку вас вызываю, будьте покойны, на переговоры, я не потащусь гулять под луной с оружием, годы не те, это вы всё молодитесь… — Ши Уду похлопал по новой полке: — Так лучше? Лучше ведь? На века. А что у вас там на балконе… — он исчез в проёме, двигаясь стремительно, подобно весеннему ручью, или кирпичу с крыши на голову. Рядом с ухом протянул Цинсюань: — Я думал, ты только мне так заманчиво угрожаешь. — Ну ты чего, чего ты, — призрак уцепился за шанс потереться щекой и сбежать на мгновения к другу. — Цин-Цин, ты любимая жертва моих фантазий. — «Цин-цин»… — щека друга стала горячее. — А что за фантазии? — В которых я пересказываю тебе свой рабочий день, каждую бумажку. И с дополнениями о личностных качествах сотрудников. — И про новый формат описи к отправке? — Если это тебя так утомит, что ты продолжишь страдать в моих руках на постели после обеда, то конечно же. — Мы обязательно претворим твои мечты в явь, — заискивающий голосок перетягивал на себя весь мир. — Как только избавимся от брата. — Музыка для моих ушей. — Не в том смысле будем от него избавляться, — Цинсюань тише прошептал: — Я же ревную, дорогой. — Вопиющая глупость, А-Сюань, я ненавижу тебя совсем-совсем иначе, — призрак неуклюже погладил его по голове. — «Одинокая глупая деточка». — За такое и впрямь полагается горящая ненависть. Весенний ручей явился с балкона: — Не обжимайтесь на людях, хотя бы не при мне, — Ши Уду скользнул мимо. — Кто у вас там так нагадил чёрной Ци, кто из вас двоих? — Он, — ответили Ши Цинсюань и Мин И. — Я. — Заведите себе отдельный сосуд, куда будете свою дрянь схаркивать, здесь божественная обитель, а не прибежище больных привидений. Сюань-эр, убери кухню, я не могу готовить в таких условиях, а вы сядьте, Ваше Превосходительство Повелитель Земли, он сам справится. — Зачем готовить… — прошептал Ши Цинсюань, быстро подметавший и подтиравший всё подряд. — Вы вздумали потреблять эту свиную баланду? — Ши Уду взглянул на рис. — Кто это натворил? — Насколько мне известно, я, — отозвался из-за стола Мин И. — Вы, стало быть, не привыкши к нашим плотническим харчам. — Это вы-то плотник? Ши Уду взялся за овощи на доске, быстро рассортировывая прежнюю мешанину и нарезая чистые. Ши Цинсюань вился вокруг, ассистируя ему спешно, но без прежней суеты. Надо полагать, готовили они оба не часто, и спокойная слаженность их работы была им присуща просто-напросто во всём. Даже жаль, что Ши Цинсюань не имел способностей к повелеванию ветрами. Их божественные силы отлично бы друг друга дополняли. Призрак не в первый раз задумывался, как бы сложилась работа с Ши Уду, будь Повелителем Ветров Хэ Сюань. В той несбыточной судьбе им пришлось бы разделить вместе сотни лет под знаменем неразлучных Ветров и Вод. Кто бы кого первым прикончил? — Раз уж мы условились, что я не гость, — сказал Мин И, — мне как-то неудобно оставаться в стороне. — Вы одарили нас плотническим рисом, — ответил Ши Уду. — Если ещё и вы мне под руку лезть возьмётесь, я до срока поседею. — А я сдохну от… От перелитых чувств, если стану с ваших рук кормиться. — А я скончаюсь от яда в приготовленной вами пище. — А я вам ядом могу и в лицо харкнуть, только развернитесь. — Мне не нужно повода оборачиваться к вам, — Ши Уду повернул голову, безвыразительно взглянув. Злые тонкие губы и нездоровый синеватый румянец на припухлых щеках. В тени кухни, цветом он походил на утопленника больше, чем Хэ Сюань. От пересечённого с ним взгляда, как обычно, в груди теснилась немая истерика. — Мин И, — улыбнулся одним ртом Ши Уду, — если бы я захотел, вы бы жрали у меня с рук мясо чайки. — …Какой, чёрт возьми, чайки? — Которая «кья-кья» кричит, мне доводилось пробовать, — он засмеялся очаровательным смехом Цинсюаня, но возведённым в пронзительную громкость. — Ужасная дрянь, хи-хе, как вспомню, желудок сводит, будет вам, идите сюда, поде́ржите баночку приправ. С достоинством. Вставать и подходить сейчас — это действовать по указке. Оставаться на месте — мириться с бездействием вообще. Ши Цинсюань уже выветрился куда-то назад. Мин И встал, подошёл и взял банку приправ. — Просто держать? — спросил он, и от смеющегося взгляда божества свело дёсны. — Да-да, у вас отлично получается, — Ши Уду улыбался неподвижной улыбкой, его скулы подрагивали, и синие тени ложились на лицо отчётливей. — Гм, будьте умницей, посыпьте сами? — В какой пропорции? — На ваш вкус. Мин И высыпал целиком банку в чан с едой и похлопал по её дну, выбивая остатки. — Я мог бы помочь и с нарезкой, — сказал он, отставив пустую банку прочь. — Доверить нож душевнобольному? — хихикнул Ши Уду, потерев указательным пальцем под носом. Прищурился от ядрёной пыли приправ, поднявшейся над рисом. — Полно вам, уже помогли, даже тут с дозой ошиблись, — он перемешал эту гору острого порошка с рисом. — Не удивлюсь, если вы и с дозой своих лекарств ошибаетесь каждое утро. — Каких? — Отравы свои, говорю, пейте в срок, если хотите видеться с Цинсюанем не через прутья клетки. — Вы слишком много болтаете, для человека с поджигаемым домом, — задумчиво произнёс Мин И. — Видят небеса, — Ши Уду вознёс глаза к потолку, — я желал обсудить это позже. Ши-ди, оставь нас наедине. — Я здесь живу, — донёсся голос Ши Цинсюаня с кровати. — А я здесь выясняю отношения с твоим зверьком. Выйди. — Вам надо — дверь там, — Ши Цинсюань указал горлышком бутылки на выход. Перевёл глаза на Мин И: — Я не выгоняю тебя, свет очей моих. Но продолжишь угрожать кровавой расправой моему брату на улице. — Он первый начал. — Если б вы только догадывались, как же мне начхать, кто из вас что начал, — горько протянул Ши Цинсюань. — Он мне, может, всю жизнь сломал, — Мин И указал на Ши Уду демонстративной ладонью. — Вот, — Ши Цинсюань не менее демонстративно указал на своё подчеркнуто безразличное лицо. — Плевать. Абсолютно. Сейчас мы втроём. Простейшие условия: вы не бьёте друг друга мордой об стол, я не обжимаюсь с радостью моего сердца, а ты, Уду, не посылаешь меня из моего же дома или ещё куда подальше. И будет нам счастье. — И никто не забывает о своих рецептурных, — посоветовал Ши Уду. — И все всё принимают, — кивнул Ши Цинсюань. — По рукам? — Условия, однако, не приняты, — без промедления ответил Ши Уду. — Катись к чёрту, — согласился Мин И. — Мы будем обниматься с тобой столько, сколько пожелаем. И если у меня останется свободная от объятий рука, я не премину разбить кому-то нос. Условия он нам будет ставить… — Правильно, — кивнул Ши Уду, — вы под него не прогибайтесь. — Друг-пацифист хуже врага. Но это мило. — Да, Ши-ди всегда отличался мягкостью характера. Мой милый гулёна. — «Гулёна», — тихо повторил Мин И. — Чудо-юдо-гулёна. — Вам идёт улыбка. — Гори огнём место, где нога ваша ступает. — В аду и встретимся, — Ши Уду крепче размешал овощи, рис и многообещающий приправный порошок. — Мясо в доме есть? — Я вегетарианец. — Разумеется. В продолжении десятка минут, к разговору не был расположен никто. Хотя, казалось, напряжённо молчал только Мин И, а двое божеств молчали с полным комфортом. Ши Цинсюань говорил прежде, что с братом они привыкли терпеть присутствие друг друга сразу после очередного разлада. Бежать всё равно было некуда, и, как бы крепко они ни разругались, потом даже по комнатам не расходились. Ждали, пока Ши Цинсюань попросит прощения, и продолжали день, будто ничего и не было. В затянувшемся молчании, Мин И захотелось снова сбежать ненадолго к Цинсюаню, если не потереться щекой, то встретиться взглядом. Но тот пил, глядя в стену или в потолок. Только когда пришлось садиться за стол, руку Мин И мимолётно тронули тёплые пальцы, а волосы колыхнуло слабым ветерком. Желая покончить с тяжёлой трапезой быстрей, Мин И первым копнул палочками еду, и первый же подавился. Тишайше кашлянул, будто прочистить горло, и продолжил жевать горящий во рту порошок. Кроме приправ там словно ничего и не было. Он продолжил есть, с трудом поначалу, и если Ши Цинсюань и говорил прежде что-то о полной осознанности приёма пищи, то теперь Мин И был ближе всего к исполнению столь тривиальной задачи. Он находил в этом моральное удовлетворение — не морщиться, когда двое богов напротив вытягивают из тарелки по рисинке. И приятно, оказывается, есть рядом с тем, по чьей воле Хэ Сюань был заморен голодом, и есть следует хотя бы назло ему. Ши Цинсюань, решившийся брать больше одной рисинки за раз, всё морщил лицо, и сквозь спёртое дыхание выдавил: — Интересные у тебя предпочтения, Мин-сюн. Ши Уду ел, ни ведя ни мускулом, ни говоря ни слова. Верней, это вначале он ни слова не говорил. Затем уши призрака уловили напевы подлых голосков по другую сторону стола. — …невозможно, твой парень жрёт как конь. — Ши-сюн, ну я же его люблю… — В гробу я видал твою любовь. — Ши-сюн… — Даже Пэй Мин был лучше. — Да с генералом там другое было. — Ой, рассказывай. — Очень сдался мне твой Пэй Мин. — А ты присмотрись. Не всё ж вам раздельно по бабам шляться, можете и вместе. — Ши-сюн. — А северные небеса? У Гэсэра немало сыновей. Выбирай любого, всё оплачу. Ну этот же — ни рожи ни кожи. Мин И постучал палочками о край миски: — Вы бы хоть в духовную связь вышли. — Ваше Превосходительство, прошу простить, — раскаянно вздохнул Ши Уду. — Вашими стараниями, от данной пищи у меня энергетические потоки засбоили, гадость несусветная. Взгляните на Цинсюаня, состояние критическое. — Я в порядке, — прошептал Ши Цинсюань, пережёвывая еду по крупице. — Вы сами виноваты, — сказал Мин И. — Я?.. — Ши Уду обернулся, разыскивая, кого же имел в виду Мин И, если не его. — В чём? — Если бы вы не провоцировали меня и не довели так одним своим появлением, и этими вашими нелестными комментариями, я бы не опрокинул целую банку в рис. Теперь мы трое страдаем из-за вас. — Мин И, приправы держали вы, и сыпали вы лично, злонамеренно. Как результат — всех троих нас настигнет изжога. Я виновен только в том, что ваши чувства оказались задеты, остальное — ваших рук дело. А за что страдает Цинсюань, мне вообще не ясно. — Рядом оказался, — во рту жгло засухой. — А с чего вы начали задевать мои чувства? Забавы ради? — Ради Цинсюаня. Но, к моей досаде, его совсем не отталкивают проявления вашего скверного характера, утрётся и продолжит заливаться соловьём. Подсыпьте вы мне яд, он бы вас оправдал, и вы бы сами оправдались, будто бы я заслужил это за «нелестные комментарии». Вы ещё не поняли, что я не несу ответственности за ваши злодеяния? Без моего позволения, духу вашего не будет в моей семье, и духа вашей семьи тоже. — О, если бы мои родные узнали, что я вожу дружбу с этим, — Мин И кивнул на Ши Цинсюаня, — от меня бы отреклись. А если бы увидели, как мило болтаю с вами… — Не увидят же. И, похоже, мы друг друга понимаем, ваши родственники краснели бы от стыда, глядя на ваши сношения с Ши-ди, и всё же судьба уберегла их от такого позора. Мир праху. Но я жив, и имею несчастье терпеть, как мой брат, моя плоть и кровь, изнывает мне ночами о влечении к вам. Оно мне надо? Оно вам надо? Не жалеете меня, не жалеете его, так о родителях подумайте. Их останки при вас? — Прямо сейчас?.. — Где-нибудь, — Ши Уду дружески склонился: — Я рад, что вы сами знаете о недопустимости отношений с Цинсюанем. Вам сложно воздерживаться? Неудивительно. Мой брат не великого ума и не при манерах, но что-то в нём есть. Ши-ди очарователен, хорош собой и, увы, любит вас — как тут устоять, когда этот милый божок приметил вас лично, и лично же вам, немощному и всеми забытому, посвящает своё время? Вы сам — не меньшая жертва в данной ситуации. Страдаем все трое, волей случая. Потому, вот один совет: носите свой прах при себе, не ваш, семейный. Познакомьте своего возлюбленного дружка с родителями. Вам проще будет отвергать Цинсюаня, если за каждым поцелуем будут присматривать мать с отцом. Кто-то ещё есть у вас? Брат, сестра? Бывшая? Пусть тоже полюбуются. — Они бы поняли. — Что поняли? Что их единственный задержавшийся на земле дорогой сын, брат, муж — позорит себя во всех трёх мирах и водит отношения вот с этим? Что со мной за одним столом сидит? Я не осуждаю ваше отвращение ко мне. Людям вроде вас, людям ниже-среднего (в плане достатка), тяжело допустить то, что допускаю я, и я не обижаюсь. Так если у вас есть ко мне какое-то дело, не тяните, покончите с этим быстрее, а от Цинсюаня держитесь подальше. — Я вам так противен? — Как концепт, да, как человек — совсем нет. Вы мне нравитесь. Штормовые волны и поднебесные валы мне тоже нравятся, в силу моей натуры, но я же не позволю Цинсюаню окунаться в морские бури, он может смотреть на них с берега. А иметь дело со штормом и укрощать смертоносные приливы — моя ответственность. — А когда вы… Свободны на неделе, чтобы… Укрощать? — Я напишу вам позже, хорошо? — его ладонь накрыла руку призрака. Гладкая, как вода, как положено воде. — Хорошо, хорошо. Вдвоём же? Вдвоём встретимся? Не берите с собой стражу или приятелей, не нужно. — Никто нас не потревожит. — Обещайте, что мы будем одни. Далеко за городом. Я не потерплю, если вы снова станете смотреть мимо меня. — Да, и предоставьте свой список. В нём ведь будут все случаи, когда я вам насолил? Когда врезал по вашему пальцу молотком, ведь вы совсем не умеете держать гвоздей, горе-плотник? Когда смотрел мимо? — И много больше. — Такой злопамятный, — Ши Уду тихо рассмеялся: — Сюань-эр, прекращай это. «Сюань-эр» Ши-сюн всё так же прекрасен, как когда-то. Улыбающийся голос («Сюань-эр»!..), и моргание в такт ударным словам, и руки такие же гладкие, и своего Сюань-эра он любит так же, как любил всегда, пусть и не уберёг однажды, пусть и не смог избавить от проклятья, но никто иной не проводил бы его к смертному одру, столь нежно держа за руку, столь печально гладя холодный висок мертвеца, укрывая утренним туманом, омывая чистой водой. — Сам прекращай, Ши-сюн, — Ши Цинсюань потянул брата за волосы сильней. — Я шутил. Мин И мне лишь друг. Не принимай нашу дружбу настолько серьёзно. — Лишь друг? — Ши Уду изображал удивление точно так, как Ши Цинсюань. — Что же ты сразу не сказал? — он замахал рукой. — Морочите мне голову, я чуть не поверил, что завтра вас венчать. Дружите на здоровье, какое мне дело. Он поднялся из-за стола: — Только время моё тратите. Да стану ли я препятствовать вашим чайным разговорам и прогулкам? Развлекайтесь. Без меня. Он направился к двери. Он не может так просто уйти. Почему он уходит? Ведь всё было так близко к концу, к долгожданной развязке, к воссоединению. Он же всё понял и всегда понимал, почему он снова сбегает? — Ши-сюн, не оставляйте меня. Призрака самого передёрнуло от дрожащего отчаяния в голосе. — …С Цинсюанем наедине, — выкроив улыбку, продолжил он. — Вдруг я его съем. Ши Уду не оборачивался: — Ты ж вегетарианец. Синий шлейф скрылся за дверью, шаги удалились вскоре. — Нет, — Ши Цинсюань схватил Мин И за рукав, когда тот было устремился вслед. — Он даже не попрощался, — Мин И раздражённо отдёрнул рукав. — Зачем ты вмешался? Зачем ты отвлёк его? — Ещё недавно ты злился, что он отвлёк нас с тобой. — И я зол на вас обоих. Мы же с ним почти… Я же… Он же всё понял. — Как чудно! Вы оба так друг друга понимаете! — Ши Цинсюань поднялся: — Один я не понимаю ничего и чувствую себя лишним в своём же доме, рядом со своим же братом и своим ближайшим другом. — Поэтому мы с ним и договорились встретиться в другой день. Договорились бы наверняка, если бы ты не вмешался. — Да что же, встречайтесь здесь. У вас отлично получается игнорировать моё присутствие, — Ши Цинсюань снова ухватился за одежды Мин И: — Что я делаю не так? Мне тоже начать оскорблять тебя? Смотреть мимо? «Превосходительством» величать, с тем же презрением? — Начни. — Ты шутишь. — Нет? — Боги, Мин-сюн. — Ты сам предложил. — Не буду я, — Ши Цинсюань заметил, как Мин И с надеждой косился за окно, сквозь балкон и хлам на пустую улицу, и задёрнул занавеску. — Не буду, — он добавил ещё строже: — Разве что играясь. Это забавно. — О человеке многое можно сказать, изучив поближе то, что кажется ему забавным, — улыбнулся Мин И. — Можешь и гвозди в мои руки вбить, в шутку. И мне, например, хочется рассмеяться прямо сейчас. — От чего? — спросил Ши Цинсюань, и по унылому голосу можно было догадаться, что ответа он слышать не хочет. — От того, как глупо, что очередной наш выходной пошёл насмарку, — Мин И, конечно, солгал. — Не хмурься, красота. У нас впереди целый вечер, и целые дни. — Мин-сюн, — Ши Цинсюань увернулся от руки, что тянулась погладить его. — Вот опять ты счастлив, когда я рассержен. Опять улыбаешься для «равновесия». Что тебе мешает чаще улыбаться вместе со мной? Хоть немного расстроиться, когда расстроен я? У тебя эмпатия наизнанку вывернута. — Я не счастлив, но не понимаю твоей злости. Разве плохо, что я хочу наладить отношения с твоим братом, немного с ним прогулявшись? Разве это не сблизит нас с тобой? — Ты только сильней от меня отдалишься. Стоит мне отвернуться, как «лучшим другом» тебе станет он. Мин И засмеялся чересчур громко: — Об этом можешь не беспокоиться. Цин-Цин, твой брат мне скорей как заклятый враг. — Враг или не враг, а любишь ты его больше всех. — Высунь язык. — Зачем? — Просто высунь. Цинсюань открыл рот, не высунув, а вывалив язык на всю длину. Тот шевелился слизняком, напряжённый, а брови бросали на глаза хмурую тень. — Так, — хихикнул Мин И, обхватив кончик языка пальцами. Послышалось, как где-то внизу Цинсюань сжал руки в кулаках до щелчков. От этого стало ещё смешнее, и призрак заметил, как собственный голос от улыбки прозвучал словно одно длинное «гхи»: — Чик, — Мин И чикнул двумя пальцами-ножницами по языку. — Кто-то слишком много болтает. — Мин-тщун, — прошепелявил Цинсюань с «отрезанным», всё ещё пленённым языком. — Я жэ нье льежу в ватши… — Прелесть, — Мин И смял его лицо и зацеловал щёки, и лоб, и губы, и нос: — Кто-то стал рыбкой, и это не я, — он поглаживал обе щёки, растрагивая шероховатости четырьмя пальцами. — Ты чего… — Ми-илый, — Мин И нравилось произносить слова из уст в уста, подобно совместной медитации, но улыбка мешала скомпоновать их в один поток и направить точно в рот и в своё-чужое ядро. — Я недостаточно эмпатичен для тебя? Да? Поверь, я чувствую ближнего как самого себя, и мне слышно, как мечется твоё сердце, трепливая ты мразь. Мечется оно от страха? Не похоже. От волнения? Да, но волнения столь противоречивого, что от него Цинсюань не рвётся из рук, а подаётся вперёд, еле заметно и с тем же сердечным грохотом. — Тебе нравится, — Мин И улыбался и улыбался. — Тебе нравится, когда я такой весёлый. — Только из-за улыбки. Ты обманчиво доброжелателен. И доподлинно красив. Мин И придурковато усмехнулся, отведя глаза. — Очень красивый, — повторил Цинсюань. — И очень-очень добрый, да? — Лебезишь. — Ага, чтобы ты не нервничал и позабыл этот глупый день. Зачем твоей ясной головушке дурные мысли? — он поддержал щёки Мин И, зеркально улыбнувшись: — Видишь, как хорошо, когда мы оба улыбаемся? Мне приятно было уединяться с тобой в присутствии брата. Мне приятно, что ты тянулся ко мне. А сейчас нас и так двое. Что это значит? — Что тут нет, против кого образовывать альянс, и антагонистичен мне теперь только ты. — …Что мы оба в полной безопа-асности, — протянул Цинсюань, потеревшись носом о нос. — Пойдём, как хотели, к кровати? Ты правильно сказал, выходной ещё не потерян, и завтра мы не потеряем, и послезавтра. Сегодня будем обниматься, долго-долго, да? — Цинсюань взял руку, неспешно отводя к постели. — И где же улыбка… — Ты словно с дураком говоришь, — Мин И следовал за ним, и, хотя голова, как справедливо сказал Цинсюань, была ясной, идти почему-то было нелегко. — Как себя чувствуешь? — К чему вопрос? Отлично. Довольно мерзко. Укачало. Всё замечательно. — Укачало — тошнит от еды? — Нет, у меня же морская болезнь. Цинсюань сел на край кровати, похлопал по ней рядом: — Тогда присядешь? — Да. Мин И сел. — Милый мой, — печально обратился Цинсюань. — Садись как следует. — Так и следует, — улыбнулся тот, обнимая колени друга. Они ведь уже располагались так вчера: призрак у ног божества, божество рукой в волосах. Почему Цинсюань смущён? На полу сидеть даже вольготней, чем на земле. И кожа к коже прислоняется ближе, и нет риска, что Цинсюань устанет и захочет домой. Они уже дома. Нет и риска, что Цинсюань воспользуется положением и обнимет так, как обнимал, треглавым чудищем с лапами повсюду. Сейчас он чересчур печален. — Солнце, сядь рядышком. — Почему? Вчера ты не возражал. — Мне… Мне неловко. — Почему? — Мне больно видеть тебя таким, сразу после… — он кратко кинул взгляд на дверь. — Это странно. Встань с пола, пожалуйста. — Цинсюань, это же игра, — Мин И отвёл край подола, поцеловать коленку, сбоку и легонько. — Подкорректировать наш баланс. — Опять ты об этом. — Да. Ведь оказаться ему для Цинсюаня смертью и разрушительным бедствием в одном лице было бы жестоко. Под него следует немножко прогнуться, чтобы прогнуть его когда-нибудь потом, не скоро, но неотвратимо. Однажды Ши Уду будет убит, однажды всё это кончится и Хэ Сюань останется один. Так пусть Ши Цинсюань встретит преданную любовь друга сейчас, чтобы впоследствии не сомневаться — любовь была. Он когда-нибудь получит статус жертвы, значит, ныне очередь Хэ Сюаня быть жертвой. — Спорим, ты сейчас снова выдумываешь себе какие-то мерзопакостные оправдания? — спросил Цинсюань. — Вовсе нет. — Мин-сюн, когда-то я по глупости мечтал, чтобы ты смотрел на меня, как смотришь на моего брата. Но мне этого не надо. Пожалуйста, перестань, — он огорчённо выдохнул и потрепал волосы Мин И: — Ну что он с тобой сделал? Я ведь вижу, ты неспроста к нему неровно дышишь. Что я не знаю? — То, о чём знать и не полагается. Так уж злобно я на него смотрю, что ты весь изревновался? — О какой тут злобе речь, — Цинсюань поджал нижнюю губу. От этого щёки его стали забавней, пусть ничего хорошего это и не предвещало. — Радость моя, ты же замечательный актёр. Не мог бы ты… Старайся, пожалуйста, чаще проявлять свой талант. Зная брата, могу тебя заверить: он на седьмом небе от счастья, что вызывает в тебе чувства, какие бы то ни было. Не потому что лично ты ему так важен, он довольствуется любой эмоцией к нему любого человека. Чем ярче она, чем искренней — тем ему веселей. Это, можно сказать, наша семейная черта. Даже если тебе не всё равно, притворяйся, будто его не существует. — В моём положении, — Мин И засмеялся, — это не так-то просто. — Да что у вас за… — Он спас меня от Черновода. Это правда. Криводушная и притянутая, частично просроченная, не согласованная во времени, но правда. — Не говори с ним об этом, — добавил Мин И. — Делай вид, будто я тебе ничего не говорил. Однако он — тот, кто первым пришёл спасти меня, когда я подал сигнал дракона Небесам. — Не помню его в тот день… — Цинсюань растерянно смотрел и гладил по голове. Он внимал каждому слову, потому слова следовало подбирать как можно осторожней. Затаил дыхание, будто боялся, что Мин И передумает признаваться. Но лгать — интересно, а лгать правдиво — ещё интересней. — Я бежал тогда из темницы, — драматично, но не слишком наигранно, чтобы не усомнить в словах, начал Мин И. — Серый дневной свет резанул мне по глазам, а затем меня ослепил сам взмывший в небо сигнальный дракон. Вокруг грохотали чёрные волны, я не видел их, тёр обожжённые глаза, это происходило… Где-то в северной части Чёрных Вод. Когда слепота рассеивалась, я заметил на каменном берегу… — Мин И. Там стоял Мин И. — Костяную рыбу, частокол её спины, погружавшийся в волны и вздымавшийся над ними. Я понял, что всё кончено, что я опять всё потерял. И потом… — …Короче, — Мин И мотнул головой. — В итоге с Небес низошёл бог, в лучах там и в сияньи, а я стоял в лужице крови, не помню, как всё было. Но он руку протянул, и я еле успел прийти в себя, — накинуть хилую маскировку, — я увидел его лицо. Нет, вначале волосы увидел, одежду, я не мог смотреть в глаза, посмотрел в них, лишь когда он заглянул в мои. Я надеялся, что придёт кто угодно другой, а пришёл он, а дальше я предстал перед вами с Цзюнь У, ты помнишь, но тогда я тебя не узнал, не знал. — Солнышко, — Ши Цинсюань склонился ниже. — Что с тобой делал Черновод? — Мы о твоём брате. — Хоть раз скажи, что он сотворил, без шуток. — Любопытная ты дрянь, — улыбался Мин И. — Он был моим любимым учителем, светом в конце тоннеля. Когда все вокруг казались мне врагами, он был единственным, кто сдерживал мои несчастья и моё подкрадывавшееся безумие. Никто и никогда до тех пор не уделял мне столько внимания и заботы, какими окружил меня он. Ещё и в тяжелейший период моей жизни — можешь представить радость, когда среди бед, что приходят одна за другой, среди отказов, расставаний, потерь, когда прежний мирок рушится на глазах, рядом неизменно остаётся любимое лицо? Любимый голос говорит, что всё будет в порядке. Любимые глаза смотрят с нежностью, которой я никогда не встречал от родных. Призрак вытер руку о подол: — Вот, знаешь… Меня всегда ошеломляли перемены. Мне, впечатлительному подростку, каждый новый опыт казался разительным переворотом жизни, сотрясавшим всё сознание. Да и времена были непростые, и отец… Тяжеловато приходилось. Однако, представь себе удивительное чувство — тебе шестнадцать, ты своими руками снова перевернул себе картину мира, ничто больше не будет как прежде, ты сжёг мосты, уже который раз. Или ты чуть старше, тебя отвергли, исключили, втоптали в грязь. Ты — лично ты, Цинсюань — убил кого-то, и этот кто-то не проснётся и не придёт домой к родным. Но утром всё так же взошло солнце. Птицы трещат и щебечут, на горизонте собирается дождь, собаки лают в конце деревни, по кухонному полу ползёт сонный жук, вода льётся из кувшина — потому что законы природы диктуют ей литься сверху вниз и не иначе. Что бы ни происходило с тобой вчера или пять минут назад, как бы резко не сменилась твоя жизнь, что-то остаётся стабильным. Мне это приносит наивысшее счастье, А-Сюань. Человеку нужна уверенность в завтрашнем дне, и мне хватает уверенности, что солнце взойдёт, пробежит по небу и упадёт за горизонт. Значит, жить ещё можно. И, представляешь, как замечательно, если помимо природных явлений и лженаучных законов физики, есть возлюбленный учитель, что не бросит и останется с тобой до самого конца? — Но… Почему Черновод наставлял тебя? Чему он тебя учил? Зачем издевался над тобой потом?.. — Цинсюань, любопытство — не порок, а большое свинство. Подробности додумывай себе сам. Скажу только, что Черновод убил мою матушку, изрезал меня всего вдоль-поперёк и в который раз сломал мне жизнь. Ничего нового. — А твоя матушка… — Прекрасный человек. О ней мы не будем. И, знаешь, твой брат прав — мне не хватает разговоров с родными. Я беседовал с ними недавно, однако мысль держать их прах ближе к сердцу — очень толкова. Подслушали бы они сейчас мои рассказы, увидели, как я пресмыкаюсь перед тобой — прокляли бы меня. Потому, раз в баланс играть ты не хочешь, а исповедь моя окончена, я удалюсь ненадолго. Мин И кратко поцеловал напряжённую руку и поднялся с пола: — Я вернусь к ночи. — Мин-сюн, стой, опять убегаешь, и в таком состоянии… — Ши Цинсюань встал следом. — На тебе лица нет. — Вот до чего ты меня довёл, — Мин И усмехнулся. — Будь рядом моя семья, ничего бы я тебе не рассказал, а мы бы с тобой счастливо пили чай и болтали ни о чём. Отныне всё будет так. Мне ужасно надоело держать душу нараспашку. Это всегда не к добру. Взгляни — я весь перед тобой нараспашку, — он раскрыл руки, показывая свои ночные тряпки. — И мне грозит очередная истерика. Никто из нас этого не хочет. — Почему ты ненавидишь моего брата? — Аттракцион нежданных откровений окончен. Я уже всё сказал. — Ты любишь его, потому что он спас тебя. Но… — Ему всё равно. Он даже не помнит, как перевернул мой мир. Ему всегда было всё равно. Призрак вновь ощутил горящую жажду рассказать всё. Но на это нет повода. Нет повода даже для самой жажды, он говорит, только потому что кто-то слушает. Ещё немного, и лишние признания потекут через край, и непрошенные перемены опять накроют с головой. Он не хочет расставаться с настоящим — тогда к чему приближать эти перемены? Ни он, ни Цинсюань к этому не готовы. За сотню лет пора научиться не ставить себе палки в колёса. — Я пошёл, — настойчиво, убеждая самого себя, произнёс Мин И. — Не скучай, приду же скоро. Полетай там, не знаю, поперевоплощайся… Что обычно творишь от скуки. — Я не успел взять у брата сил. Найду, чем себя занять, не в этом дело. — Нечего было утренние медитации пропускать, — Мин И добавил быстрей и тише: — Ладно, пока семья не видит… Он обхватил щеки Цинсюаня, ближе к челюсти, и надавил в ямочки — так животным скармливают лекарства. Прислонился к этой раскрытой пасти своей, «глотком наоборот» выдавив из ядра энергию и влив её в горло Цинсюаня. Тот невольно совершил похожий «глоток», уже в себя, вздрогнув всем телом от такой порции благословений, вцепившись в руки Мин И, чтобы не упасть. «Зачем?!» — оглушило духовное сообщение от Повелителя Ветров. «Ты снегириха. Секунду, сейчас ещё тебе извергну.» Ещё один комок энергии застрял между ртами. Похоже, Цинсюань, успевший сориентироваться на этот раз, заблокировал поток. «Цинсюань, твою мать, глотай.» «Брат!» «Что?» «Брат смотрит!» Мин И рывком отольнул от его рта, и энергетический комок разодрался между ними обоими. Судя по кашлю Цинсюаня, что прозвучал ещё мучительней и громче, чем кашель Мин И, тому досталась бо́льшая часть застрявших благословений. Лицо Повелителю Ветров также обожгло сильней, поскольку он все ещё тёр его, залечивая, когда призрак уже обернулся и встретился взглядом с Ши Уду. Тот произнёс безразлично: — Я к Ши-ди, расчесать. — Я в состоянии сам обеспечивать Цинсюаня, — усмехнулся Мин И, утирая обожжённый рот. Безразличие Ши Уду, как всегда, затянулось, но окончилось слабенькой жалостливостью: — Вы хоть предохраняйтесь. — А вы в дверь прежде стучите, — Мин И мягче обратился к Цинсюаню: — Всё, до встречи. Тот приблизился и еле слышно прошипел: — С тобой мы ещё поговорим, — он чмокнул губы Мин И: — Иди.