Сюань

      Мин И вернулся на следующее утро, как и обещал. Ши Цинсюань не ожидал застать в нём разительной перемены — Повелитель Земли сотый раз заверяет, что захлопнул свою распахнутую душу ныне и вовеки веков, что ни словечка больше не промолвит о себе, язык за зубами, а зубы за обетом аскетичного питания. Но, когда Мин И явился на порог, Ши Цинсюань с ужасом первооткрывателя понял: перемена свершилась. Не к добру — бог загадочно молчал. И не к худу — молчание озаряла столь же загадочная улыбка. — Ты принёс прах? — спросил Ши Цинсюань. Мин И хитро прищурился: — У сердца, — и вынул из-за ворота мешочек, продемонстрировать точно драгоценное колье. — Смешал по горстке всех. Почти всех. — Как славно… — Ши Цинсюань проследил за тем, как мешочек скрылся обратно к сердцу. Мин И стоял гордо, величественно, осанкой прямее сосны, взором яснее сокола. И левой рукой позади спины — страшнее бандита. — Что ты там прячешь? — Просьбу. Волосы забраны в низкий хвост, расчёсанные до незамутнённой глади воды, прямо как раньше, во времена, когда Ши Цинсюань не валял его по своей постели сутки напролёт. У виска сверкает полумесяц. Одежды новые, в них он ещё не появлялся, — однако выглядят слегка изношенными. От него веет какой-то благовонной притиркой, но, очевидно, не той, что без запаха. И если бы с таким же лицом стоял сам Ши Цинсюань, Мин И пообещал бы ему таблище разбить, чтоб не зазнавался. — Проси свою просьбу, — сказал Ши Цинсюань. Бог шутливо замялся, шаркнув ножкой: — Ты не против питомцев дома? — У кого дома? — У нас. — Где?.. Мин И сбросил улыбку: — Тут, Цинсюань, прямо тут, аквариум поставлю? Много пространства не займёт, одноместный, без подсветки, но если нужен ночник… — Здесь?.. Вот? — тот указал на половицы у двери, где оба они стояли. — Где хочешь, где хочешь. — Где?.. — Хочешь. — Не знаю. — Узнаешь. Из-за спины, из бледной руки, из ниоткуда вынырнула серебристая рыбка, её хвост шлейфом проплыл в воздухе мимо носа Ши Цинсюаня, а мерцающее крыло задело глаз. — Ди, — сказал Мин И. — Его зовут Ди. Диди. Он мой давний друг. Он скучает по мне. Он останется? Его вопрос звучал совсем не как вопрос. — Да, — Ши Цинсюань моргнуть не успел, как Мин И руку зацеловал. — Чудесно, чудесно, он мебель не грызёт, если только не огорчён. Диди, не вейся, ты смущаешь его. То, как Мин И придерживал руку друга в своей, смущало больше, чем рыбка, в воздухе наматывающая вокруг головы Ши Цинсюаня кольца. — Чешуйки блестят, — пробормотал тот. — У тебя руки ледяные, замёрз? Откуда такой блестящий? — Из речки, вестимо. — Ты? — Оба. — А крылья? — Мои доработки. Красиво. Тебе нравится? — Ага. Мин И состроил мордочку: — Я думал, тебе понравится. Ну что ты такой грустный? — Я не… — Ши Цинсюань улыбнулся: — Я… — Забудь всё, что я говорил про баланс! Забудь! Ты сам ведь стал подстраиваться. Жаловался, что я веселюсь от твоей недовольной физиономии, а я на порог ступить не успел, я не видел, что ты грустен, так получилось. Мы можем улыбаться вместе, раньше выходило, всему виной мои душевные излияния, это они перекашивали равновесие, у нас одна энергетика на двоих поделилась — что ж поделать, исправим. Я скучаю по твоему веселью. — Я не из-за тебя, — ещё мягче улыбнулся Ши Цинсюань. — Брат ночью ушёл, и я от скуки взялся за рабочие отчёты. Думал, там подписи поставить и на отправку, но как же заблуждался… — он кивнул на бумаги: — Теперь у меня рабочий стол как у тебя, ещё немного — и будет как у Линвэнь. Стоило мне принять первое входящее, рекой другие полились, ну, или вихрем, а я не грустный, просто… — Просто уставший, — ласково протянул Мин И. — Чудоявленье, отдохни чуток, ты кушал? Что тебе приготовить? Вот несчастье, — обнял, обнял-обнял, и губами прильнул к виску. Вот поэтому Ши Цинсюань ненавидит влюбляться. Как поэт, он отрекался от банальностей метафор, ими можно лгать и заливать нелюбимые уши, горячих чувств ими не передашь. И к себе он проникался отторжением, если вляпывался наяву в одно клише за другим: тонул в омуте чёрных глаз и пережидал тошноту от стада бабочек в желудке. Проникался уже потом, а в объятиях кипел сбегающим молоком. Ему не шестнадцать. Но и Повелитель Земли постарше будет. Что за участившиеся заигрывания с поцелуями лица? Недотрога Мин И навострился целовать без разбору когда и куда вздумается, перенимая былые повадки Ши Цинсюаня и выворачивая их своими, такими же голодными, но платоническими. Взамен он отдал свою застенчивость. — Радость, — тихо обратился Ши Цинсюань. — Твои родители не против наших… Обниманий? — О, нет! — радостно засмеялся Мин И. — Мнения их разошлись, но они совсем не против, чтобы я… Как ты тогда выразился? Миловался с таким чудесным Цинсюанем. Он внезапно и вязко утёк из объятий, и блядской походочкой прошел к кухне: — Мнения разошлись, да будто бы я внимал когда-то их словам. Что ж, если я при жизни, смертным, слал отца к чертям, теперь что-то должно измениться? — он нервно постучал пальцами о столешницу. — Изменилось. Однако сейчас он не против. Ты ему кажешься толковым молодым человеком. Мать, правда, считает, что ты развратник и пьяница, и этим самым не говорит мне ничего нового. Я знаю, с кем вожу дружбу. — Можно считать, что ты познакомил меня с родителями? — До этого далеко. Они — там. Ты — ну, тут. А я — на седьмом небе. — А матушка как считает? Её ты спрашивал? — Цинсюань, — усмехнулся Мин И, — мнение матери я уже выразил. — Надо же, — тот возвращался за рабочий стол, подыскивая себе дело. — Из твоих рассказов, я принимал мать и матушку за разных людей. Я заблуждался? Мин И вновь усмехнулся в сторону: — Не заблуждался. Матушка не возражает. Ей ты вообще больше всех нравишься. — А если бы возражала? — Она бы — никогда, — он продолжал постукивать. Бедное тревожное создание. — Постараюсь оправдать её ожидания и позаботиться о Кукушонке за неё, — Ши Цинсюань пожал плечами: — Раньше я сомневался, другой ли это человек, не твоя ли это мать. Но как только ты недавно упомянул… Разве будет мать называть родного ребёнка кукушонком, подкидышем? Не стоило в этом ловить Мин И за руку. Если уж он скрывал зачем-то, что был воспитан приёмным сыном, то нашёл на то причины. Однако Ши Цинсюань редко упускал шанс блеснуть своей проницательностью, и сейчас сдерживал горделивую ухмылку. — Да, ты прав, — коротко ответил Мин И, снова зависнув в пустоту. — А я бы остался твоим привидением? — А? — Если бы я умер, ты бы слышал мой голос в голове? Насколько я важен в твоей жизни, что длинна и наверняка пестрит сменяющими друг друга лицами? Я не претендую на статус члена твоей семьи, но смею предположить, что стал тебе дорог? — Тебе недостаточно преследований при жизни, и ты хочешь овладевать моим свободным временем из-под крышки урны? — Не, я б сдох так сдох. Но ты бы долго меня вспоминал? Говорил бы обо мне кому-то? Заплакал бы хоть раз? А через десять лет? — Столько вопросов сразу, и все пусты! — беззвучно засмеялся Мин И, привычкой скрывая лицо лапкой. — Цинсюань, я представить не могу, чтобы ты умер от чьей-то ещё руки. Зачем мне будет плакать? Сам сломал, сам заплакал? — В твоём духе. — Тогда ты сам ответил на свой вопрос. Сам сломаю, сам заплачу, но никоим иным образом. Любишь батат? Обожаю. Будешь? — Что угодно, что угодно, — Ши Цинсюань обернул лицо к бумаге. — Мне нужно завершить инвентаризацию. Прости, радость, я боюсь растерять сосредоточенность. Ветер в голове. Как обычно. — А долго тебе? Скучаешь меня бросать? — Да, ску… Бросаю тебя скучать, — вздохнул Ши Цинсюань. Самому же Повелителю Ветров усталость не была в новинку. Мин И привык к тому, что друг вечно неуёмно весел с ним или заботлив. Нередко так и случалось, что те любовники Ши Цинсюаня, с кем он решался сожительствовать, удивлялись его молчаливости. Вчерашний день утомил своей недосказанностью и обилием новых подробностей, и щенячьей волокитой Мин И за братом, и насильным духовным контактом. Как тут было не занять себя работой? Ши Цинсюань не должен оправдываться за молчание. Он лишь покосился исподтишка на Мин И. Тот нисколько не выказывал обиды за то, что был обречён скучать, и скучать не собирался. Нареза́л батат, принимая своё лицо лица, с каким оставался наедине с собой. Вообще, у Мин И бывает ровно две эмоции «лицо лица», и отличие их заключено в мере раскрытия глаз. Природа, судьба, наследственность — как уж предпочтительней самому богу — наградила его множеством забавных особенностей физиологии, и одной из них были глаза, что нельзя назвать ни большими, ни маленькими. Когда он выразительней всего равнодушничал, становясь похожим на Ши Уду, глаза его тяжелели верхним веком, порой в них читалась острая подозрительность. Однако никто бы не назвал это эмоцией, ведь казалось, будто таковы его черты лица, «норма», из которой потом уже будут строиться различные выражения. Может, причиной тому была окаменелость его кожи, она серей и безжизненней, сухая как песок и недвижимая как маска. А если звёзды сходились счастливо, планеты выстраивались в ряд и где-то на горе посвистывал рак, Мин И расслаблял лицо до истинной «нормы». Тогда его глаза распахивались, и без прикрас напоминали взор глупого зверька или рыбины. В отличие от рыбьих и звериных, однако, они были совершенно осмысленны. Это удивительный и удивлённый взгляд Мин И, оставшегося наедине с собой. Ши Цинсюань любил этот взгляд больше прочих. За острым и каменистым взором гадать можно было такие безобидные эмоции, как презрение или раздражение, или вовсе апатию. За раскрытым — за ним таилось абсолютно что угодно. Эти глаза не были стеклянны, не были и сухи, промокали даже слишком часто, но, казалось, что по ним свободно проползла бы муха, и по этическим обычаям чужая рука должна опустить ему веки. — Дела делай, — рыбьи глаза встретились с безнадёжной влюблённостью. Повелитель Ветров почувствовал себя юным студентиком, вместо доски изучающим однокурсника. — Ты останешься тут? — спросил Ши Цинсюань. — Сейчас? Или на ночь? — Вообще, мы вместе живём? — Пока да, — Мин И склонил голову вбок. — Пока у меня выходные. Неудобно мотаться на Небо. Ты не против же? Ши Цинсюань улыбнулся, вернувшись к письму. — Не против? — повторил Мин И. — Ты — первый человек, которого я хотел бы ввести в беспроглядную скорбь своей кончиной. Я никогда не желал, чтобы по мне плакали. Пусть сгину из их памяти, чем раньше, тем лучше. Но я буду счастливей всех на свете, если вместе с моей смертью ты утратишь покой и промучаешься горькой памятью обо мне остаток своих дней. Конечно, оставайся. Помочь тебе вещи перенести? — Ты не сможешь быть счастливей всех на свете, потому что тебя не будет, — с умным видом рассудил Мин И. — Вещей у меня не много, я сам.

***

      Мин И продолжал держать обещание и не болтать лишнее. Если бы он «держал» его в буквальном смысле, у него бы уже побелели костяшки. В далёком детстве Ши Цинсюань спросил брата, отчего птицы надуваются, когда воркуют кругами вокруг самок, и тот ответил, что их зоб переполняют чувства. Вот и в разговорах с Мин И казалось, что его метафорический зоб раздувается до страшных масштабов и сейчас же загремит воркованием, а вслед за ним и потоками признаний, раскаяний, обид, скорби, загноившихся ран, ну или хотя бы мелкой ссорой. — Раскройся мне, милый, — доверительно шептал ночью Ши Цинсюань. — Хрен ты эти гвозди выкорчешь, — надменно хмыкал Мин И в ответ. — Выкорчуешь. Выкор… Гвозди, о которых он говорил, накрепко держали прибитую к спинкам кровати доску. Доску прибил Мин И, отодрав со стены полку. Она высилась высоко и горизонтально, разделяя кровать ровно посерёдке, на гроб Мин И у стенки и на половину Ши Цинсюаня, у края пропасти. Эта затея пришла богу в голову сразу, как только он остался здесь жить, и осуществил он её незамедлительно. Он справедливо опасался, что каждое утро будет просыпаться в переплетении с Повелителем Ветров и умирать от стыда за тесное соседство. В ту проклятущую ночь, окончившуюся любовным сплетением дружественных тел, Ши Цинсюань уснул поздней, и из дремоты его вывел сам льнувший Мин И. Ши Цинсюаню дорогого стоило усмирить дыхание и замедитировать себе притоки крови обратно, чтобы уснуть спокойно в объятиях друга, а не страдать от неутолённости всю ночь напролёт. Потому, заслышав предложение о нелепой доске, Ши Цинсюань был всеми руками за, и даже облагородил её вскоре шёлковой тканью поверх, чтобы никто не просыпался с занозами на щеке. Полка была короче длины кровати, и короче длины двоих божеств, потому если тела их переходили строгую границу, то лишь ниже колен. Перекрещивались, бывало, лодыжками, и не больше. Всё одно, утром кто-то раньше просыпался и расплетал этот нехитрый узел. День за днём улыбаясь всё чаще, Мин И отдалялся, однако, не за одной деревянной перегородкой в постели, а за железными воротами перескакивания с темы на тему, отшучиваниями, упорным молчанием. Ши Цинсюань не бился об ворота лбом, не молил о чистосердечных признаниях и исповедях, ему не так уж и нужна была история всей жизни Мин И, из которой тот строил великую тайну. Но тайной теперь стало даже мнение Мин И о будничных делах. Он одинаково охотно соглашался на прогулку в дождь и в солнце, покорно ел четыре раза в день, хвалил любое сочинение Ши Цинсюаня, без замечаний подбирал с пола вещи и вытирал за Повелителем Ветров расплёсканное вино, не имел никаких измышлений о новостях или книгах, не глядел на смазывание рук Ши Цинсюаня, не посматривал украдкой на самые художественные позы, которые тот принимал сидя или стоя, не терялся от подмигиваний и изящной жестикуляции, равноценно пусто проходили мимо него все возможные интонации, он хвалил Ши Цинсюаня словами, но ни разу не одарил тем одержимым взглядом, каким смотрел раньше. И глаза его, ещё недавно восхитительно открытые или острые, теперь походили на сонливые глаза старого улыбчивого монаха. — Мин-сюн, а рыболюди и птицелюди, они яйца откладывают? — Ну да, почему бы им не откладывать. — Или рожают? — И правда, зачем яйца откладывать. Значит, рожают. Небезразличной ко всему вокруг оставалась только его рыбка Диди. Диди был личностью деловой и общительной, и если не пропадал где-то днём, то активно социализировался — лез Ши Цинсюаню под рукава, выплывал с ним за продуктами, приставал к собакам и кошмарил соседских кур. На первом этаже имел несчастье располагаться горшечник, и ближе к вечеру по его товару проходили страшные булькающие завывания, а зловещий ветерок вторил им посвистыванием. Спал Диди регулярно, и свою аквариумную лежанку не признавал, потому ворошился во всё тех же рукавах Ши Цинсюаня, устраивался в одном и дремал беспробудно. Однажды, бедняга, запутался там спросонья, и бился как в сетях, прогрыз себе путь наружу и ещё час летал какой-то пришибленный. Не сопровождал он Ши Цинсюаня только на полуночные свидания. Повелитель Ветров не был евнухом, и касаемо личной жизни оставался одинок. Он уже давно не мог погрузиться в любовные отношения с кем-то целиком, отдавал себя частично и частично же брал, каждый раз как под залог. И раньше, и теперь, от общения с Мин И нередко приходилось удаляться с кем-то, сбросить накопившуюся энергию. О муках совести или, прости небо, об измене — и речи не было, Ши Цинсюань знал свои моральные права. Но больно неловко он смотрел в глаза Мин И, возвращаясь под утро. Тот не игнорировал подчёркнуто как брат, не косился подозрительным и ревнивым любовником, в нём не менялось ровным счётом ничего, будто Ши Цинсюань спустился-поднялся домой и всё тут. Неловко Ши Цинсюаню было не за пятна на шее, не за винный смрад изо рта или наспех надетое криво ханьфу. Неловко было ожидать ревности, какой-то реакции, хотя, казалось бы, сам себе же доказывал — это его личное дело и никто его не касается. Желание пробить Мин И на ревность однажды пропало. В то ранее утро пришёл Ши Цинсюань с самым неважным видком, намеренно и случайно, с намеренными пятнами на плечах и случайной перебродившей тошнотой. Ночью телесное недомогание сладко спелось с душевной немощью, и подняться вверх по диким ступеням было трудней, чем найти причину подняться и не рухнуть спать прямо тут. — Я вернулся, — сказал Ши Цинсюань. — Я ждал тебя. Слова были произнесены Мин И ошеломляюще нежно, и Ши Цинсюань, сам того не ожидая, ощутил под нёбом остроту. Ши Цинсюаня держит на земле и на небесах лишь чужая нужда в нём, и он предпочитает называть это причиной жить, или поводом наслаждаться жизнью. Он вспоминает о том, что дышит и глядит на белый свет, когда кто-то неровно дышит к нему и не сводит с него взгляда. Ревности Мин И он больше не хотел, ему ни к чему тревога возлюбленного. И, при том же, нуждался в ней как никогда. Во Дворец Ветров и Вод он давно возвращался без надежды, что брат справится о самочувствии, как и брат не надеялся, что Ши Цинсюань вернётся раньше восхода. Его давно никто и не встречал, даже слуги спали, даже птицы в саду. А Мин И — не спал. Нет, он встал и через всю комнату устремился к Ши Цинсюаню, разодранной одинокой душе, что мечтала о лимонной воде после вина, о родной кровати с дурацкой доской посередине вместо недавней чужой постели, о ждущем Мин И — единственном, кому Ши Цинсюань желал оставаться нужным. — Я ключи на Небесах забыл, — сказал Мин И. — Побудь дома, я схожу за ними. — Какие ключи?.. Ты мог заклинанием опечатать. Зачем вообще закрываться, сюда никто не заходит… Какие?.. — пробормотал Ши Цинсюань сам себе. Мин И уже ушёл. Благо, в доме оставалась настойка.

***

      Ши Цинсюань погряз в работе, только в ней он мог обрести краткое спасение от этой жалкой пародии на Мин И. Прошло всего полторы недели их сожительства, но дни затянулись подобно месяцам. Мин И молча подавал другу чай, когда пиалка звякнула о стол, руки его дрогнули, и пара рядовых листков промочилась тёмными пятнами у краёв. — Извини, — шепнул он, блекло изобразив досаду. — Небеса, извини. — Всё хорошо, — бросил Ши Цинсюань. — Перепишу. Мин И удалился вглубь комнаты, и его присутствие обратно стало неощутимым. Он вернулся через минуту, неуклюже протереть столешницу: — Мне очень жаль. — Всё хорошо, — повторил Ши Цинсюань. — Высохнет. — Нет же, не дело это, — тряпкой он смял вымокшие бумаги, и вот теперь их точно придётся переписать сызнова. — Мин-сюн, не мешай. — Прости, — он исчез. Ши Цинсюань раздражённо скомкал испорченные листы. Его куда больше выводил из себя услужливый друг, нежели прибавившийся объём работы, однако лишний час просиживать ему тоже не хотелось. Он желал восстановить режим сна, а уже начало смеркаться. Расписание сдвинется на час — придётся лечь позже. Грохнули ставни. — Простудишься, — тихо объяснил Мин И, закрывая и балкон. — Сегодня ветрено. Ши Цинсюань разжёг поярче свечу на столе и не проронил ни слова. — Ты мало кушал за обедом, — сказал Мин И. — Съешь что-то до ужина? — Мин-сюн, пожалуйста, не отвлекай. — Яблоко? — Мин-сюн. В темноте, при горевшей свече, стало уютней, но ненадолго, ведь появилось чувство, словно уже наступила ночь, и Ши Цинсюань не укладывается в сроки. Пришла и сонливость, глаза слишком привыкли к тому, что огонь свечей предшествует скорому сну. Дуновением свеча погасла. — Мин-сюн! — Ши Цинсюань вернул огонь к фитилю. — Что? — тот непонимающе обернулся из другого угла комнаты. — Ты спать? — Нет. Я сам случайно сдул. Прости. — Ты выглядишь уставшим. Может, всё-таки… — Нет. Ши Цинсюань уже сбился со строки, и пришлось перечитать документ заново, чтобы вернуть течение мыслей. — Письмо в темноте вредно для глаз, — прошептал Мин И, — я всё же открою ставни. — Делай, что хочешь. — Тебя не продует? — Мин И открыл окно нараспашку, и ветром со стола унесло бумаги, прямо из-под пера. Он хлопнул обратно окном: — Ох… Боги, прости, я подниму… Не вставай, ты и так устал, ещё и босиком… — Мин-сюн! — Ши Цинсюань остановил его жестом руки. — Стой, где стоишь. Не трогай ничего. Ничего не делай. И заткнись, я умоляю тебя, заткнись. — Я случайно, — потупился Мин И, встав смирно у стола. — Я… — Тш. Я сам подниму. Я умею двигать руками. — Я тоже, — вздохнул бог. — Хорошо, прости. С тем же печальным вздохом он отвернул лицо. — Всё, — Ши Цинсюань положил лист перед собой, опустил руку с пером на строку. — Всё хорошо. Он успел написать фразу. Чернильница, отлетев набок, пролилась совершенно повсюду, проедая исписанное. Мин И выскользнул из поля зрения, и Ши Цинсюань обернулся на него в тихом гневе. Побродив по комнате, бог встал у подоконника. Не глядя на сожителя, но глубочайше интересуясь своими ногтями, он постоял. Лёгким движением локтя столкнул вазу, и Ши Цинсюань громче услышал тишину молчания Мин И, чем дребезги на полу. У них и вазы-то не было прежде. Ши Цинсюань, начиная что-то понимать, обернулся к работе, безвозвратно от него убежавшей в сегодняшний вечер. Работа, в общем-то, — не волк, и в лес не убежит, однако нюанс остаётся… Повелитель Ветров опустил локоть на стол, замарав кожу и рукав, и продолжил писать пером нечто, чёрным по чёрному. Мин И появился рядом, хватил длинный рукав в пятнах и заразмазывал по нему чернила тряпкой, усердно замывая то, что и отстирать невозможно. Ши Цинсюань мотнул локтем, вырвал его из-под размазываний, обернулся поймать врага за руку, но ойкнул, — его дёрнули за волосы. Мин И уже неслышно прогуливался в трёх шагах поодаль, заложил руки за спину, настойчиво молчал, и глядел огромными удивлёнными глазами. — Солнце, — сладко пропел Ши Цинсюань, поднимаясь. — Солнышко, иди ко мне. Мин И замотал головой и поспешил скрыться за чайным столом. На своём пути он смахнул две книжки с полок, запнулся о ковёр и скомкал его шагом, ткнул ножку стула и притих в укрытии. — Тш-ш, — Ши Цинсюань крался к нему не дыша, не делая резких движений. — Куда ты убегаешь. — Я гуляю, — Мин И пошёл вокруг стола, разделяя им себя и преследователя. — Гуляй ко мне. — Ты задумал недоброе, — он перемахнул к кухонным ящикам, повыдвигал их все, вытряхнул один грохотом и разрушением. — Так и есть. — Цинсюань, местью ничего не решить, Цинсюань, — пришёптывал Мин И, хватая яблоко и осторожно размещая его с одной полки на другую. Затем так же целеустремлённо перетащил чайник на кровать, спихнул одеяло на пол, расчёску с зеркала закинул на шкаф, а из шкафа достал платье Ши Цинсюаня и аккуратнейшим манером накрыл им зеркало. — Ой≈ой, — добавил вслед своим злодеяниям Мин И, недоуменно глядя на Ши Цинсюаня. — Да чего тебе. Взор его, огромный и невинный, светился в полутьме отблесками свечи, — и не только ими, свет исходил изнутри. Перебирания рук, прежде казавшиеся нервным заламыванием, превратились в гнусненькие перетирки. Кружа по комнате от погони, он пробирался топотком и размашистым шагом, скачками и приплясыванием. Заманил в угол и метнулся из него ловко, дёрнув опять за волосы. Обогнул ещё кружком и хлопнул по бедру. Ши Цинсюань выдерживал расстояние, не переходя на бег, чтобы у Мин И было время оборачиваться через плечо, — через раз со смеющейся улыбкой или вновь безо всякого выражения вовсе. Но вскоре оборачиваться ему не приходилось, он перемещался задом наперёд, открыто заманивая и, улизнув, задирая. Щипнул за бок и шепнул у уха: — Не поддавайся. Однако среди этой нечистой припляски Ши Цинсюань не поддавался, он чувствовал себя жутко неуклюжим, ведь в один его взмах руки Мин И успевал и двумя шагами кружок описать, и подножку поставить. — Танцующий бог разучился танцевать, — печально подвыл Мин И. — Здесь тесно! — И бардак страшенный, — он отступил к балкону. — Сил нет тут находиться. — Ты хочешь на… — Ши Цинсюань не успел договорить, как бог исчез из виду в сумерках. — На улицу. Он оглядел улицу с балкона. Квартал этот заселён был реденько, уже за углом виднелись дома победней и тропки до окраин. Мин И, не прячась от взоров, поджидал Ши Цинсюаня внизу. Ждал ровно до того момента, как Повелитель Ветров птицей его нагонит и обернётся человеком. Погоня набрала скорость не сразу, Мин И побегал от дерева к дереву, от стенки к стенке, и затем помчался по тропе к полю, виляя, наталкивая Ши Цинсюаня на коряжки, на колодезные брёвна, на муравейники и запетливая через ямки. Бежал Мин И, точно иноходью, и что ни шаг — то семь шагов. Он вёл к лесу, конечно, к своей земляной стихии, и в этом был чистосердечно прям. Отпрянул в кустарниковые заросли, без утайки выказывая своё сверхчеловеческое слияние тела и облачения, ведь облечён он был в собой же сотворённые одежды, а не в грубые рукотворные ткани. Платье не рвалось о тернии, волосы струились сквозь низкоросшие ветви, ничто не держало лёгкий бег божества. И ничто взгляда его не хмурило,— глядел он тем веселей, чем тяжелей карабкался за ним Ши Цинсюань, чем острей драл руки о траву и чем злей его нагонял. — Поддаёшься, Цин≈Цин! — журча смеялся Мин И. — Снова поддаёшься, а не надо! Очарованный заигрываниями лесного духа, Ши Цинсюань как никогда явственно понимал прежние слова о «балансе». Как легко было добиться радости Мин И, — лишь встревожиться самому. Ценой его восхитительному пляшущему настроению была неделя томления Ши Цинсюаня от скуки, цена нынешнего смеха, — тяжёлое от бега дыхание Повелителя Ветров. И какой он Повелитель Ветров сейчас? Неуклюжий, но одержимо влюблённый мальчик, разучившийся смеяться в ответ, он силится поймать волосок или рукав, но ловит воздух, получая щелбан или щипок, услаждаясь поддразниванием, стыдясь промедлений и неповоротливости. И невзирая на своё убожество кружился Ши Цинсюань, вверяющий себя в уловки, поддающийся и отдающийся, к хихикающей досаде Мин И и к его торжеству. Плясал Мин И пляской ясной, — Мин И — яркий лик, Мин И Ясные Очи! И кто дал ему имя, и кто проницал его нрав прирождённый? Как заблудились в насмешках небожители, не веря имени, видев лёд и мрак, не зная Его за страшной раной! Один Ши Цинсюань танцует на поляне с Ним, даром даются ему смех и задирки, небесным откровением охвачены руки его, сцепляющиеся с лапками и размыкающиеся. В круговерти Ши Цинсюань изловчился поставить подножку, — один раз, второй, к запинке, но не к падению. На третий раз он не ставил подножек, он ударил лодыжкой лодыжку, сотряснув Мин И. На миг, тот вновь стал оленёнком на тонких копытцах о длинных ногах, и рухнул на траву. Он мог и не рухнуть, зацепился в падении за Ши Цинсюаня, который мог бы удержать, мог устоять сам. Однако Ши Цинсюань охотно упал следом. — Поймал, — засмеялся Мин И под сенью Повелителя Ветров. — Ну что же, поймал! — А с тобой как со звёздами? Желание загадать, когда падаешь? — Или как с духом, три желания, когда поймал? — Я догонял тебя, только чтобы поймать. — Бежал я для того же. Ши Цинсюань поцеловал его шею. Сам не понял, зачем склонился к ней, и не заметил иных ощущений, кроме как чувство собственных губ и своего поцелуя. Поцелуй самого себя ощущался бы так же. Он и не задумывался, прежде чем потянуться в шею, это выглядело совершенно естественным. Божьей милостью, замерший Мин И вскоре беззвучно рассмеялся, предоставляя себя поцелуям: — Я думал, ты никогда не поймёшь. — Не пойму что? Мин И ответа не дал, он изгибал шею, и в напряжении его рук, вцепившихся в плечи Ши Цинсюаня, угадывалась его известная беспомощность. А Ши Цинсюань был известно слаб перед этой беспомощностью, и напоминал об этом каждым поцелуем. Недолго Мин И наслаждался и давал наслаждаться собой, жмурясь улыбкой, он будто отмерял секунды, оплаченные догонялками. Он платит Ши Цинсюаню за то, что тот поймал? — И почему ты доску не сломал сразу, — Мин И рывком уронил друга набок в траву, скомкав в объятии. — Сам приделал, сам ломай. — Так неинтересно. Ши Цинсюань старался отпрянуть вежливей, не готов он был ложе разделить, пусть и из травы. Но оплетался Мин И и охватывал, курлыча смехом, — и не отбиться никак, и поцеловать некуда, повсюду волосы лешачьи. Холодные пальцы Мин И искостлявили другу все бока, и до чего сладко представлять синяки, что наверняка от них останутся! Божество голодало, а Ши Цинсюаня же мучила жажда, ему не светило утолённо испить возлюбленного ни в одном из смыслов, но всё ж он впивался губами куда дозволено было, искал под волосами шею, натыкался на угловатую щёку, хватал щёку ладонью и зацеловывал скулу и жмуристый глаз. С Мин И он всегда висел в странной недосказанности, и дело вовсе не в замолчанных словах, скорей, в обрывании на полуслове. Как только Ши Цинсюань тянулся к губам Мин И, или вёл рукой ниже, или приобнимал чувственней, не смея двинуться дальше, его словно окатывали прохладной водой, от которой дыхание перехватывало тело и разум. В его жизни прежде не было ни единого случая, чтобы похожее объятие не приводило ни к чему. Если уж очутился поцелуем у чьего-то подбородка, а рукой на чьём-то бедре, настроение и исход встречи очевидны. Могут приключиться неурядицы, но цель ясна, достигнута она или нет. В объятиях с Мин И не было этой цели, объятие и было целью, целью был сам Мин И. Ши Цинсюань думал, что и без того умел наслаждаться прелюдиями, но никогда ещё прелюдия не приносила такого удовлетворения. Важно прерваться и сейчас, — эти ласки не предварительные. — Мы всех жуков и мошек на себя насобираем, — прошептал Ши Цинсюань, отвлекаясь пошарить рукой в кармане. — Я ленту забыл. — Зачем ленту? — Мин И тем временем водил ладонями вдоль груди. Давно Повелителя Ветров не мацали так прямиком, хотя бы из субординации. — Зачем, ты простоволосым очень хорош. Ни одной мошки тут нет, я распорядился уже. Ты думал, я у всех на виду стану ласкать тебя? У меня такой красивый Цинсюань, я сейчас расплачусь. — Не плачь, — пробормотал тот, вытаскивая изо рта волосы. — Дай-ка, — он выудил из прядей Мин И болтавшуюся заколку. — Тебе всё равно ни к чему. А ты правда прогнал мошек? Я не боюсь насекомых, просто интересно. — Конечно, я поставил их в известность, Повелитель Земли же. Красивый, такой красивый… — Мин И навис грозой. — Не надо заколок, моя красота. Прелесть моя, не надо, — он мягко, но до боли крепко сжал кисть, заставив выронить заколку. — Я найду венец тебе, если нужно, потом, а пока отдашься мне таким. — Каким?.. — уточнил Ши Цинсюань. Уточнил не совсем то, что его заинтересовало в формулировке. — Я думал показать тебе водопад. Хочешь? Сам недавно обнаружил… — Ты за этим меня сюда завёл? — улыбнулся Ши Цинсюань. Он поглаживал грудь друга, словно усмиряюще. Если под «отдаться» тот подразумевал очередной духовный контакт, нависая уж слишком похожим образом, то вымеренным энергетическим толчком ладони можно будет его отстранить, в случае чего. — Нет, — хвала богам, он лёг обратно обняться. — У меня не было цели. У меня она редко бывает с тобой. — А если есть, то это — я сам? — Нет, обычно цель — быть твоей целью. — Даже сейчас? Когда ты меня так облапываешь? …Да, милый, не лезь туда. Мни осторожнее. — Всегда, А-Сюань, погладь, не нужно баланса, погладь, — Мин И закурлыкал настойчивей и заластился к груди. — Если мы оба так и останемся желать друг друга в мечтах, и каким-то чудом не перегорим… То мечты окажутся чересчур несбыточными. Когда мы их реализуем, они обернутся разочарованием. А я не хочу разочароваться, хочу узнать, как далеко мы можем зайти, иначе не успеем, и всё. — И что…? — И всё. Я столько мечтал о тебе, я и не знал, что способен кого-то так возжелать, — Мин И мученически вознёс глаза: — …Но ты оставался холоден. — Я?! — Шучу, шучу, я сильно тебе осточертел, да? Я уж и не знал, как тебя вывести наконец. Мой любимый, мой терпеливый Цинсюань… — он точно пытался лапаться нежней, невыразимо чувственно вдыхал у уха, а продолжал бредить таким голосом, что Ши Цинсюань и на совместную медитацию согласился бы. — А у тебя тоже… А ты тоже не знаешь, куда выплеснуть странные… Ощущения? Нет, как сказать… — Странные чувства?.. — Ши Цинсюань уже долго гладил как мог, и наиболее подходящим местом для почёсываний избрал голову. Он полагался на механические привычки, не успевая думать. — Ощущения, всё же. Чувства мне понятны — я уже немного принял, что люблю тебя, — рука Мин И скользнула за ворот на уровне живота, сдвинув пояс. Отвела ещё слой ткани, проникнуть к голой коже, и Ши Цинсюань невольно вздрогнул от холода. — Ты не против? Так нормально? — Продолжай, — сухим языком вышептал Ши Цинсюань. — Да, я принял любовь к тебе, пусть и не готов принять твою любовь ко мне. Но ощущения… Меня раньше тоже влекло к тебе, это не ново. Но слабее, что ли, и это раздражало. Мне нравился твой голос, улыбонька эта, поясница… — словно в подтверждение, пальцы Мин И проехались по боку и пролезли к пояснице. — А теперь, когда ты в моих руках, и можешь так изгибаться, и… — он рассмеялся. — Тебе нравится? Настолько нравится? — Осторожнее, солнце… — Я еле касаюсь. — В этом и беда, — от еле касавшихся ногтей Ши Цинсюань сдерживался, чтобы не вертеться как уж без сковородки. — Я не люблю пускать кого-то к спине. — Мне перестать? — Мин И пересчитал позвонки пальцем. — Я скажу, как перестать. — Чуде-есный, — улыбкой он поцеловал шею, а рукой… Боже, за что его руки так трогательны. — Тебя ведь тоже тянет ко мне? Как ты хочешь это воплотить? Я всю неделю только и думал, как добраться до твоей спины, ты недавно вышел из ванной, у тебя накидка спадала, я думал, что не сдержусь и зацелую, к стене тебя приставлю и ты будешь дрожать и наслаждаться этим, если бы я уже знал, как ты извиваешься, я бы… У тебя были похожие мысли? — Со спиной? Да, — гнуться вперёд означало прижаться плотней к Мин И, а назад — подставляться массирующей руке. Выхода не было, скоро это должно прекратиться. — Да, я знал, что тебе… Что ты из тех, кому бы я позволил. У стенки интересно. Я думал о кровати. — В этой фантазии я был настойчивей? Или смущался перед тобой, как ты любишь? — Солнце, — Ши Цинсюань выдохнул усмешкой. — В этой фантазии ты меня со смущённой настойчивостью вылизывал. — Что, прямо спину? — очаровательное недоумение. — В области. — Ну ты даёшь, — бесподобно добрый тихий смех, от него и в обычных разговорах пульс скакал. — Я тебе зверь какой? Его Превосходительство шутить изволит… Ши Цинсюань предпочёл не шутить извольно, а сосредоточиться на собственном дыхании. Руки Мин И — почему уже две?! — скребли и разглаживали, массировали вниз от поясницы к копчику, возвращались вверх неземной лёгкостью и играюще постукивали. Впрочем, они всё исполняли играюще, от Мин И глупо было ожидать иного. Следует держать дыхание, не убегать от чувств и не принимать их, становиться мирным ветро-водяным потоком, стучать сердцем медленней, вернуть приток крови откуда не надо, и не дрожать как лист, не жаться к любимому существу. А любимое существо, нет сомнений, эту неделю старательно выхаживало волосы, они из шёлковых превратились в водянистые, точно гуще и тяжелей, их приятно сминать, под ними приятно чесать затылок, они пахнут как всё вокруг и как Мин И. — Т-ты!.. — вдохнул Ши Цинсюань, когда врасплох его застал язык, что прошёлся от ключиц и до уха, склизкий по-жабьи, длинный по-змеиному, и наглый абсолютно в духе Мин И. Прошёлся вторично. — …Та-та-та-та, ай! Между вторым и третьим лизком повисла недосказанность, спину проедали нежные царапания, а Ши Цинсюань успел переосмыслить многое и ещё чуть-чуть. Может, Мин И вёл сюда и бесцельно, однако… Вокруг то ли болотные огоньки, то ли светлячки. В траве мягко, ни камня и ни кочки, ни одной мошки, и от земли тянет теплом. Птицы насвистывают лирически, ветви словно бы и ниже опустились, а лужайкина трава смыкает в ямку. До чего же Мин И напомнил смертных! Тех, что, проведя по роскошным залам, покрасуются достатком и уронят в постель. Или тех, что художники-поэты победнее, что в вечер свидания не пожалеют чернил и окажутся за это вознаграждены ночью. Но ещё больше Мин И напомнил птицу-павлина, прохода не дающую своим многооким хвостом. Ши Цинсюань рассмеялся, сбив медитативное дыхание и расслабляясь в руках Мин И. «Не буду же у всех на виду ласкать тебя», «…а пока отдашься мне», боги, Мин И как чудился заигрывающим духом, так им и оказался! Ситуация ничем не отличается от свиданий со смертными, только он не переспать с другом хочет, а… Чёрт знает что сделать, но что-то, исполненное любви. Он желает ухаживать — и Ши Цинсюань не был бы Ши Цинсюанем, если бы воспретил это! Повелитель Ветров инстинктивно растянулся в своей позе «люби меня», мурлыкнув протяжно и обвив ногой. И Мин И стал любить его — правда, стал! — и всё вместе с ним стало так просто, что Ши Цинсюань не сдержал смеха. — Радость моя, зо-олотце-це-це, — хихикал он, не успевая ласкать в ответ руками, но полагаясь на слова. Поначалу он ещё пытался поймать ускользавшую сквозь пальцы жиденькую водянистость волос, когда Мин И целовал грудь. Но и поцелуи не были как таковыми поцелуями, Мин И чаще гладил кожу носом или щекой, чем целовал, и ощупывал пройденные места пальцами, исследуя. Он исследовал рывками, то под ребром, то вдруг у плеча, то погружаясь в комок спадавшей одежды, — через бок проникнуть к спине. Объяснил бы ему кто, что губы легче занять губами, а руками проворачивать всё прочее. Но в объяснениях Мин И явно не нуждался, он прекрасно разбирался в том, что делал. Замер сверху, — и так уже сверху был, распластав исследуемого Ши Цинсюаня на земле, — и посмотрел пресветло. Ши Цинсюань улучил эту передышку (Мин И действительно переводил дух), и потянулся наконец погладить щёки, разгрести волосы, улыбнуться от ожидаемых поцелуев в ладонях. — А-Сюань, если тебе будет приятно… — зашептал Мин И, ластясь к руке. — Если ты хочешь, чтобы я тебе спину вылизал… Я, в целом, могу. Да вообще, где угодно. Мне хочется причинить тебе удовольствие. Это странно? Только попробуй кому-то сказать, что между нами происходит. Так тебя вылизать? Ты не шутил? — Нет, нет, дорогой, не надо, — Ши Цинсюань приоткрыл ему рот пальцами. — Но язык у тебя прекрасный. Высунь ещё. Ну точно, моя неукротимая Кали, ха-ха! А зубки, очаровательные острые клычки, прямо как… — у демонов. — У древних божеств! — Я же земной бог, лесной, звериный… — Я знаю! И очень страшный, лохматенький мой, лешенький. Зубы не такие уж острые, они не царапают пальцев, ни те, что спереди, ни что поглубже. Щека изнутри гладкая, склизкая, дёсны промокшие от слюны, нёбо странное, выпуклое, мягче обычного. У Мин И узкий подбородок, и челюсть кажется слабой, но Ши Цинсюань захотел уточнить: — Ты бы перекусил… Э-э… Палку? Мин И кивнул взглядом. — Кость, значит, тоже? Мин И снова кивнул. — А камень? Мин И подумал немного. Пожал плечами, но словно бы и кивнул. — А руку? Мин И опять подумал. Скорей, над тем, с чего Ши Цинсюань обозначил руку крепче камня. Ответом он облизнул ладонь, гибким языком приобняв её. — Незачем, да? — будто причины кусать камень были весомее. Мин И не ответил, но нашёл себе удовольствие в облизывании пальцев. Похоже, ему глубоко засела в голову идея что-то лизать, а руки удачно подвернулись. Руки Ши Цинсюаня он всегда обожал. Непонятно, на что надеялся, когда пытался это скрывать. Ши Цинсюань к рукам был равнодушен, к своим особенно, они оставались инструментом чуть удобней любой другой части тела. Повелитель Ветров в жизни сталкивался с совершенно причудливыми одержимостями, и руки были наиболее безобидной, и настолько банальной, что ему давно стало на это плевать. Но Мин И — он был Мин И, а потому удовлетворять теперь его нежное пристрастие к рукам Ши Цинсюаня было приятно и интересно. И это пристрастие, в отличие от чьих-то ещё фетишей, внезапно и непреклонно возбуждало. Мин И, будучи по-прежнему сверху, перестал опираться о траву. Накрыл руками руки, увлекаясь своим глубокомысленным занятием — уже чересчур глубоким. Теперь точкой опоры служил низ живота Ши Цинсюаня, и тот как можно деликатней сдвинул Мин И от греха подальше. И не обращать внимания на эротизм происходящего мог только Мин И, Ши Цинсюаню такая чистота разума оставалась неподвластна. Прелестный дух с редким упоением обсасывал и сглатывал, и при взгляде на него хотелось как никогда прежде утратить пошлые ассоциации. Но они были неискоренимы, как все человеческие пороки Повелителя Ветров. — Тебе не так уж и приятно, да? — засмеялся Мин И, целуя пальцы. — Солнце, ты всегда услада для моих глаз, мне приятно. — Ну, точно не физически, — Мин И прицокнул. — Я тебе просто руки обслюнявил. От спины ты иначе щемишься. — Но удовольствие я и сейчас получаю, поверь. — Охотно верю, А-Сюань, тебе нравится видеть меня таким. Я вот говорил тогда твоему брату, что не собираюсь с его рук кормиться. Переносно, конечно. Но твои — совсем другое дело. Они не сгнили сотню лет назад, грустно, но факт, — от почёсываний за ухом Мин И вздохнул сладостно, ужасно эротично. — Легче тогда их любить. Я люблю, — и засмеялся глупо, прикрыв глаза. От нового потока его бреда тоже неумолимо вставало. — И знаешь, — Мин И мечтательно глядел на друга. — Мой отец говорил, что кормящую руку, когда она бьёт, нужно кусать. Но с тобой сложнее. Да и он сам себе противоречил… А укусил бы я тебя, если бы ты меня сейчас ударил? Съел бы? Бросил? Я не знаю? У него ещё и отец такой. — Солнышко, не начинай. Ши Цинсюань почувствовал себя омерзительно трезвым рядом с опьянённым собутыльником. Парадоксально, однако в занятии любовью, — а они точно ей сейчас занимались, — возбуждение выбивало его из колеи. Слишком многое следует отвергать. Слишком неправильно сублимировать свою похоть, имея рот друга пальцами. — Нет, и правда, — задумчиво продолжал Мин И, — отец не раз мне это повторял. И кормил же, как родитель. Однако, когда он бил и получил отпор, он словно не ожидал… Ши Цинсюань, улучив момент замешательства Мин И, мягко стянул его с себя к себе же, сел кое-как напротив, увлечённый в новое объятие, более безопасное. Он держал Мин И за плечи, держал за возлюбленного и на расстоянии. — Мой свет, не нужно сейчас мрачных мыслей. Ты же сам зарекался не открываться мне, помнишь? — М-м, — утвердительно курлыкнул Мин И. — Вот и хорошо, вот и славно, — Ши Цинсюань его гладил по плечу и снова отсчитывал себе верные вдохи-выдохи. — Вот и хорошо… Боги, как я люблю тебя. Прости, расскажешь об этом потом, я всё выслушаю, мы поговорим, ты самый интересный мне человек на свете, но сейчас я слишком… — Замёрз, да? Я же… Ноги замёрзли, да? — Мин И взял отогреть босые стопы, разогрев прежде свои руки. — Не изранил, пока бежал? Глупый, — он притёрся щекой в плечо. Мин И пахнет идеально, лучше любого мужчины и любой женщины. Если бы Ши Цинсюань верил в судьбу, он бы её проклял. Если бы верил в сумасшедшие домыслы Мин И об энергетической связи, разорвал бы эту связь голыми руками. Но Ши Цинсюань — до смешного атеистичен, и всю жизнь надёжно полагался на себя и на телесный опыт. Потому ненавидеть можно только тело, своё человеческое тело, что создано по образу и подобию животного и что сочло Мин И наиболее подходящим партнёром для спаривания. Мало Ши Цинсюаню было заиметь с детства извращённые чувства к мужчинам. Теперь тянет на существо, которого любить хочется как друга, как брата, как идею. И Ши Цинсюань любит, давно никого так не любил, но чем светлее обожаемое существо улыбается, тем мучительней становится во всём теле. Мин И будто что-то понял. Не осознал, конечно, он не способен. Но больше не льнул так близко, не лапал, а прошептал: — Тоже не знаешь, куда выплеснуть чувства. «На коленку тебе.» — Ага, — ответил Ши Цинсюань. — Мы найдём способ. Прости, если спешу. Не хочу излишне смущать моего Цинсюаня. Им некуда спешить, ведь они никуда не продвинутся. — «Твоего» Цинсюаня, — поддразнил Его Цинсюань. — Да, мой А-Сюань, причудник мой, горюшко моё, злосчастьице, ветерок и листья на ветру, и жёлуди с орехами, и галечные камни, и птичья трещотка, речистая да нечистая, и вертоград и вертопрах, сорок четыре несчастья — все мои родные, и мерзопакостная гнусь, — последнее Мин И произнёс с особым вкусом. — Милый, что у тебя за… Рывок нежности? — Говорю о тебе, тебя изрекаю. — Ты сегодня какой-то… — странный, весь вечер странный. Как бы завтра Мин И не качнуло в обратную сторону, и он бы не сорвался к своей злобной тоске. — Не одному тебе позволено громоздить всячину. Я умею! Нет, ты подал мне идею уметь. — Моя всячина осмысленней. — А моя пуста, если вкопаться, а ты не вкапывайся. Твои прежние «рыбоньки» и «беспочвенности», как ты называл меня, толкнули на раздумья. Вот что я тебе скажу. Эта заколка… — он нашарил в траве заколку. — Если я захочу, она станет мечом. — Лопатой?.. — Лопатой у меня полумесяц разворачивается, это обыкновенная. Видишь, длинная и тонкая, как меч. Как игла. Как узкая лесная тропинка, натянутая верёвка. Если я представлю, играя, её мечом, вживусь в роль и возрадуюсь твоей совершенно воображаемой крови (в шутку!), я достигну того же результата, как если бы я избрал мечом ветку или палочку для еды. Эмоции те же, игра та же. Могу представить заколку иголкой и заштопать невидимую рвань. Могу по ней походить, — он прошагал пальцами вдоль заколки, — как по тропке или канату над пропастью. И словами я играю так же! — Как же?.. — Это заколка, Цинсюань, это всё ещё заколка. — Хочешь сказать, что я остаюсь Цинсюанем, как бы ты меня ни назвал? — Почти. Ты сам открыл мне, что обзываться весело. Смотри… Предположим, у меня есть хлеб. Кусок хлеба. И как его ни назови, куда ни поставь во фразе, он останется хлебным, хлебовым, хлебниковым, как угодно. Я съем его, сам он исчезнет, а я умру с голоду. У Мин И воссияла счастливейшая гордая улыбка. — Ага. — Кивнул Ши Цинсюань сквозь зубы. — Ага-а! — Мин И потрепал друга по плечу, радуясь, будто тот тоже восхищён озарением. — Я делаю из меча обратно заколку, если я прекращаю игру. Слово «хлеб», прямо как игрушка, теряет смысл, если он съеден, игра окончена, а я сдох. — …И я остаюсь Цинсюанем, как бы ты меня ни назвал. Я понял, солнце. Вот, кстати, слово «солнце» лучше бы вписалось в твой пример, это из него уйдёт смысл, если солнце пропадёт и всё живое погибнет. «Хлеб» смысла не потеряет, исчезнешь же ты, а не все люди и хлеба на свете. — Подожди. Ты понял, что можно играть с предметами. Что можно играть со словами, и в сущности все слова для того и созданы. Ты не понял главное. Играть можно своим телом, как куклой. Движениями, действиями, речью. Мои пустые обращения к тебе — это манифест моего отношения к нашей дружбе! Я хочу играть с тобой с помощью своего тела, пока не решу прерваться или пока нас что-то не прервёт. — Мы уже говорили о подобном. «Моё Я посылает тебе письмо…» — А это не письмо. Его ты написал и отправил. А играю Я, как бы держа игрушку себя же в руке. Это ближе, искренней. Есть более настоящие роли, есть менее… Но я всегда волен прерваться и отбросить куклу, или её роль сменить. Истинный Я в безопасности. — Если тебе так спокойнее… — Ши Цинсюань пожал плечом. Спросил несерьёзно: — Ты это придумал для развлечения, или для удара в уязвимую спину? — Чтобы коротать время, пока кто-то из нас двоих не умрёт, — Мин И шутливо отвёл взгляд, приняв вид «не при делах». — Кто-то. Из нас двоих, — процедил тихонько: — По секрету: это не я. — Не ты… Значит… — Ши Цинсюань с таким же конспиративным выражением заводил в нерешительности указательным пальцем, разыскивая, кто же из них двоих второй. Указал на себя. Спросил шёпотом: — Я? Мин И еле заметно, но очень довольно закивал. — Замечательный план, моя радость! — со смехом нахвалил его Ши Цинсюань. Он не удержался и затискал довольные щёки друга. Тот глядел счастливым щенком. — Какой ты у меня смекалистый! И талантливый, на Небесах уж точно лучший актёр, — Ши Цинсюань с угрозой притянул за щёки лицо: — Но сейчас-то ты не играешь роль, больше чем нужно? Мне не ждать завтра угрюмого злюку, огрызающегося, мол, между нами ничего не было? — А было?.. — якобы удивился Мин И. — А что было? — Потрясающее божество лизало мне руки. — Быть не может. Вот эти? — он поцеловал ладонь: — Никто тебе не поверит. — Ты же настоящий сейчас? Да? — Насколько могу быть с тобой настоящим. — Настоящий-истинный-Ты? Моё солнышко? — Ты слишком много значения придаёшь словам, Цин-Цин, все клички эти дурацкие… Хорошо, что отучился постоянно извиняться, ты своими «позволями» надоел… Слова пусты, тебе ли не знать. Пустослов наговорит ерунды, а ты не слушай. Я наделаю глупостей, ты не принимай всерьёз. Я Пустодей. — Ты долбоёж. — Я с ним мудростью делюсь, а он обзывается! — всплеснул рукой Мин И. — Я ему всего себя отдаю, а он, оказывается, роль отыгрывает! — Ты не понял!.. Так, ещё раз… В дальнейших словах и вправду не было больше смысла. Ши Цинсюань продолжал возмущаться и умиляться, Мин И — отнекиваться и заплетать чушь повычурней. Оба повторяли одно и то же, разными словами и одними. Мин И уже запутался в край в своей же философии, от этого стал напоминать вздыбленного котёнка, который защищается без видимой на то причины. Ши Цинсюань чувствовал себя точно таким же дыбящимся котёнком, шипящим от каждого «ты не понял». Однако перемолотые круг за кругом слова были пусты. Лукавство Мин И в голосе и в глазах завораживали, но не так, чтобы ими любоваться тупым овечьим взглядом, а чтобы перенимать и шутить в ответ. Ши Цинсюань даже заметил то, чего не замечал уже давно ни за кем, кроме смертных, — как Мин И нравится смех Повелителя Ветров, как он расслабляется от милых улыбочек. Редчайший случай, случай на вес золота, когда Мин И не замирает от них и флиртующих подмигиваний, а тянется и флиртует по-своему, пряча глаза и хмурясь. На смену поджатым губам всегда приходило глуповатое хихиканье. Когда бессмысленными словами Ши Цинсюань отругивался и обижался до смерти, он и из объятий лез, чтобы Мин И удержал, остановил ласканием, щекотал носом шею, чесал ногтями спину, сцеплял руку с рукой. И, конечно, во всём теле Мин И чувствовалось, как не хватает ему чьего-то тела рядом. Оба понимали, что бестолковый разговор — лишь повод заигрывать и тереться носами. Заигрывания — повод обниматься. Объятия — повод говорить дальше (ведь Мин И не отпускал на волю, а Ши Цинсюань так же крепко держал его при себе). И совершенно всё перечисленное, замкнутое в кольцо — повод быть вместе. Не причина, лишь последствия, разделённые на двоих симптомы. — …Исходя из вышеперечисленного, я тебя люблю, — притворно раздражаясь, прошипел Мин И. — Ясно? Да ничего тебе не ясно. Олух, — он поцеловал в макушку. — Дурак, за это и люблю. Ни о чём же не догадываешься, ни в чём не уличишь. Сама невинность. — От невинности слышу. — Я повинен во всех смертных грехах! В которых ты мне каялся когда-то по чужеземным верам. Я грешен во всех. — Кроме блуда. — Заблуждаюсь в два счёта. — Один, два… — отсчитал Ши Цинсюань. — Всё, заблудился! В двух счётах, — Мин И показал два пальца, — в трёх соснах, — нашёл вокруг три дерева, — и в твоих, э-э… Он оглядывал Ши Цинсюаня, не прикидываясь, мямлил задумчиво и подбирал слова. Ши Цинсюань пошёл на помощь: — В моих глазах? — Нет, там всё ясно как белый день. В твоих… М-м-м… Суждениях. На мой счёт. — На какой счёт?.. — Денежный, — Мин И закатил глаза. — Шутка. На мой, личный. Счёт номер раз, — он отогнул палец, не себе, Ши Цинсюаню, — ты думал, я охладел к тебе. Неужели поверил? После тридцати лет дружбы не просёк, что я кривляюсь так? Счёт номер два, — второй палец, — ты решил, я не замечаю твоих разбросанных по комнате предметов одежды. Замечаю, Цинсюань, тебе корзину для белья подарить? Как в прачечной живём. — Херачечной, Мин И, как я должен был реагировать? — Ши Цинсюань не хотел злиться. Не здесь, не сейчас, не на милого духа. Тот, кто сидел рядом и держал в руке руку, словно и не был утомившим сожителем. Разве перед ним не улыбчивый бог? Разве можно на него злиться? — Какая, к чёрту, одежда? В ту ночь, когда ты ушёл «за ключами», я в клочья разрыдался. Чем я заслужил твою затянувшуюся шутку? Ты ждал, что я добиваться тебя буду, что доску сломаю или анекдотом рассмешу? Разве мы не по согласию дружим? Я не заслужил, чтобы ты ждал меня дома? Почему добиваться должен я? Почему я гоняюсь за тобой по лесу, если мы «дружим тридцать лет»? У меня нет сил ещё тридцать лет тебя развлекать. Мин И глядел удивлённо, искренне удивлённо. Он напомнил ребёнка, на которого накричали непонятными словами, и который через секунду прослезится, так и не осознав, за что его отругали. — В какую ночь? — спросил он тише. — Ты плакал, в какую ночь? — Когда ты за ключами ушёл на полсуток. Я думал, что тебе на Небо и обратно. Но и возвращения твоего не хотел. Хорошо, что тебя долго не было, я бы не вынес этой игры в равнодушие, честно, я бы послал тебя так далеко, докуда твоя лопата бы не провела. — Я что-то не так сказал?.. — Ты ничего не сказал. Я пришёл как собаками погрызанный, тебе плевать было. Играй в своё воздержание сколько угодно, я переживу, если мы не обнимемся при встрече. Это ты здесь нетроган-нецелован, я уж как-нибудь найду, с кем потрогаться. Но мы друзья. Если ты решишь своим мазохистским воздержанием и на дружбу нашу заехать, на поддержку, на… Я… Я раненый приду — ты отвернёшься, не приду вообще — в экстазе забудешься, и всё чтобы свои больные чувства ворошить, чтобы «мечтать» обо мне на расстоянии. — Ты не был ранен. Если бы… — Мин-сюн, тебе ли не знать, что душевная боль не легче телесной. — Я не видел, что ты расстроен, ты не говорил. — Ты не задержался спросить. И ты ушёл бы всё равно. Воздержание. Никаких откровений. Твоя душа теперь потёмки, никогда не выдашь своих секретов, как тебя отец бил или мать кукушке отдала. Что тебе за дело, где эта ветряная шлюха гуляет, тебя же кашей в детстве не докормили и на ногу наступили в коридоре, молчи и скрывай, жалей себя несчастного, а друг пусть от тоски сдохнет. Ши Цинсюань потупил взгляд с последним же словом. Не хотелось встречать реакцию Мин И. Тот легко разжалобит своим печальным недоумением, и слова придётся забрать назад. Придётся извиняться. Особенно мягко, если Мин И огрызнётся в ответ. «Ты совсем зарвался», — сказал себе Ши Цинсюань в мыслях чужим голосом. С Мин И нужно терпение. Им Повелитель Ветров никогда не отличался, однако это своего рода работа над собой, личностный рост, которого пора достичь к его годам. Он научился терпеть презрение, умеет терпеть вспышки ярости и ямы уныния, свои и чужие. Он бы вынес физические истязания, на которые за просветлением идут. Всё что угодно, — но не безразличие. С ужасом он отталкивал от себя мысль, что ошибся в Мин И, и сам себе обещал, что тот нежен душой и телом, что тот — «солнышко», хотя кому в голову может прийти так его наречь! — Я не хочу быть очередным твоим утраченным близким, — высказал Ши Цинсюань горящей вместе с сараем хатой. — Если ты плачешь только по тем, на кого при жизни хер забил, можешь позабыть обо мне сразу, как умру. Глупо с моей стороны надеяться обрести в тебе спутника жизни. Мы несовместимы в корне, и тебе хочется кого-то, кому безразличен ты, а мне нужен кто-то, ну… Открыто любящий. Я никогда в жизни не унижался до отношений без взаимности, я понять не могу, что ж меня к тебе-то потянуло… За истёкшие минуты, руки в руках стали влажней, но Мин И не спешил убрать их и вытереть об одежду. Обычно он так тщательно и бестолково скрывает выделения чёрной Ци, как если бы в комнате с харкающим кровью чахоточником кто-то устыдился своего насморка. Лба Ши Цинсюаня коснулся холодный нос: — Прости, — сказал Мин И. Толку-то. — Прости, — повторил он, — я буду любить тебя иначе. Ши Цинсюань промолчал, но вымолчал недолго: — Уже страшно, Мин-сюн. Ты понятней объясняй, когда начинаешь меня любить иначе, я не успеваю за тобой. — Это потому что ноги босые. Так бы успел. — «Иначе» — это как? Что на сей раз? — Я ведь тебе уже рассказал, держу в руке куклу и… — Мин И встретился глазами с Ши Цинсюанем. — Ладно, не сейчас. Мин И тоже вымолчал неудавшееся молчание, но бросил в сторону: — …У кого-то не хватает образного мышления. — Мин-сюн, я сейчас тоже начну любить тебя иначе, и ты начнёшь огребать. — Не я. Моя телесная оболочка, которую я в игре поддерживаю и… Цинсюань, по-братски, убери веер, Цинсюань, — он перехватил руку с артефактом, от себя отвести, и засмеялся: — Прости, прости, я люблю тебя, прости. — Да знаю я, что любишь, потому и злюсь, — Ши Цинсюань не мог не усмехнуться в ответ. — Буду любить правильнее, — Мин И хмыкнул: — Уж точно правильней, чем твои ночные друзья. — Какие? — Те, что тебя отсылают домой под утро таким потрёпанным. — Ревнуешь? — Нет, я же помнил о твоей любвеобильности, когда решился жить с тобой. К чему вообще ревновать? Но ты подыщи себе кого-нибудь внимательней, кто не вышвырнет ночью, а утро с тобой проведёт, или хоть подождёт, пока хмель из тебя выветрится. — Зачем? — Ты печальным возвращаешься. Я не знал, что тебе настолько плохо было, но грусть замечал. — И ничего не говорил. — Извини. Однако найди себе любовников получше. — Они не выгоняли меня, Мин-сюн, утро проводить я хотел с тобой. — То есть, наслаждаются тобой они, а заботиться о тебе потом должен я? — Ничто не мешает тебе наслаждаться мной. — Да нет, я не в укор сказал. Наоборот, мне по душе такая… Концепция. Я сдерживался, чтобы не обнять тебя при встрече утром, умыть-расчесать, отпоить и спать уложить. Мне нравится мысль ухаживать за тобой после кого-то другого, я… Да, я перегнул с воздержанием. — Мягко сказано, — Ши Цинсюань кисленько скривился: — Так ты из тех, кто… Кому нравится отдавать друга другим… Друзьям? Я даже не удивлён. — «Отдавать»? — в Мин И протёк мыслительный процесс. — Нет, боги, мне противно думать, с кем ты там спишь и как. С тем же удовольствием я бы ухаживал за тобой, если бы ты вернулся из игорного дома или просто под ливнем промок бы. — С тем же удовольствием ты бы предавался мечтам, как сделаешь это. И не сделал бы, пальцем бы не пошевелил. Мин И опять завис мыслительным процессом, уже дольше. — Цинсюань, я… Можно сказать, я вознёсся в том же возрасте, что и ты. Тебе точно проще стало жить после вознесения, а мне передышек не давали. И если ты до сих пор не преодолел кризис своей молодости и не разрешил былых вопросов и проблем, чего ты от меня ждёшь? Ши Цинсюань чуть не улыбнулся над собой. Смешно осуждать Мин И за добрые, но неосуществлённые мечты, когда сам витаешь в мечтах куда экзотичнее. Трудно забыть, что Мин И нездоров, однако Ши Цинсюань, случалось, об этом забывал: от усталости ли, когда «болезнь» казалась оправданием скверному характеру, или от разделённых часов отдыха, когда Мин И внешне вёл себя совершенно нормально. Ши Цинсюань обманул себя грёзой наяву, принимая друга за уравновешенного и сводя симптомы к детским капризам. Так было проще оправдывать перед собой своё раздражение. Мин И вздохнул: — Мы оба ранены, но мою рану ещё долго бередили чем ни попадя. Я не давлю на жалость. Но мне нужно время. — А как ты вознёсся? — Чуть не умер. Но это неважно, до моей полусмерти судьба испытывала меня, и я струсил, руки опустил. — То было Небесной Карой? — Своего рода. Я упрямился слишком долго, но одного упрямства не хватило, все мои цели обращались в мечты, и я научился сдаваться. Теперь это стало привычкой. Предположим, я размышляю о чём-то приятном, и тотчас мою душу вниз тянет глыба: ничего не выйдет. Разумом я понимаю, что стряхнуть с твоего плеча былинку или поправить тебе спавшее одеяло — труда никакого не составит. Но страх неудачи оказывается сильней, и я предаюсь мыслям, как приятно бы мне было о тебе заботиться. Это смешно. Ну какая неудача приключится, если я одеяло тебе подтяну? — Вовсе и не смешно, — Ши Цинсюань улыбнулся. — Я понимаю тебя. — Как никто другой, А-Сюань, я знаю. Но поражаюсь, как же ты оказался храбрей меня. — Я не храбрей. Ты боишься неудачи, а я просто смирился с ней, ещё не взявшись за дело, и переживаю её как должное. Я привык быть неудачником, а тебе это чуждо. Но я удивлён. С твоей самооценкой всегда фокусы какие-то творятся, но упорства тебе не занимать. В рабочих моментах. — В рабочих, но я-то говорю об отношениях с ближайшим на свете человеком. С тобой. — А воздерживаться тебе тоже нравится потому, что мечтать приятней и безопасней, чем делать? — Иногда. Но предвосхищение, ожидание, оживляющий меня голод — это ли не чудо? — Мин И поцеловал бровь, и, видно, хотел на том остановиться, но прилепил поцелуй на глаз, а затем и сгрёб в объятие: — Вседозволенностью меня легко избаловать. — Кто-то же должен тебя баловать, — Ши Цинсюань обнял крепко. — А тебя кто-то должен встречать утром. Напитавшись любимым теплом, надышавшись ключицами Мин И, растворяясь в воздухе от тоненько подхвативших лапок, Ши Цинсюань всё же шепнул: — Когда твой отпуск закончится, я хочу встречать тебя после рабочего дня. — И так встречал. — Дома, у нас. — Я же дурнёй маялся эту неделю, А-Сюань, на самом деле из меня сожитель куда хуже, чем ты успел застать. — Вот и посмотрим. Да, и… Тебе нужна отдельная кровать? — Если бы мне она нужна была, я бы уже постелил её. Ты не слишком замёрз? — Тепло ведь. — Хочешь в бездосочную постель или к бесподобному водопаду? Проси что угодно. — Да. — Что именно? — Хочу, чтобы ты подарил мне всё внимание, без которого я тосковал так долго. — За полторы недели? — С моего рождения.