Сюань

      Некоторое время, не отмеренное никем, поскольку в его мере не было нужды, за полуночь диска луны, они шли к водопаду. Шёл Мин И, а Ши Цинсюань вёлся, однако забегал вперёд, чтобы подать руку, без нужды помочь переступить травянистое возвышение или заросль. — Я справлюсь, Цин-Цин, — улыбнулся Мин И, перешагивая под руку ручеёк толщиной в лисий хвост. — Не верю, — подтрунил бог. — Цапля. — Где? — Ты, — он передразнил походку Мин И, преувеличенно задирая ноги, убрав локти за спину, подобно крыльям. — Ле-гушька! — не сгибая коленей, он метнулся «клюнуть» невидимую лягушку. — Вкусна ле-гушька! — облизнулся. — Задира. Отнял у меня сапоги, ещё и дразнится, — Мин И сам решил идти босиком, ему не привыкать. Ши Цинсюань глупо проморгал, подскочил бочком и клюнул в щёку: — Окунь! Вкусен окунь. — Сам ты окунь. — В него не умею, — он пожал «крыльями». — Как там цапля говорит… Кар-кар. — Вот за такое я тебя и игнорирую. Ши Цинсюань обиженно каркнул снова и махнул рукавом. На его месте зашагал рядом с Мин И белый журавлик, с хохолком под стать забияке, с ногами под стать… Что ж, под стать ногам Мин И. — Это журавль. Птица заходила вокруг призрака, подскакивая на своих чёрных палочках, качая красной шапочкой и виляя хвостом. Вскоре она запуталась в мокрой от ночной росы траве, и некоторое время её тушу Мин И нёс под мышкой. «Красиво», — связью сказал Ши Цинсюань, прищёлкнув клювом. С холма растёрлась лунная лесная долинка, и он глядел на неё одним боковым глазом, вторым уставившись на Мин И. — Клювищем меня не проткни, уродец природы. Ответ Ши Цинсюаня не заставил себя долго ждать, и журавль забился в руках и заты́кал клювищем в волосы, оттягивая и поедая их. Мин И сбросил с себя драчливую птицу, и на плече его очутилась трёхцветная белочка-летяга. — Иди-ка сюда… — летяга была схвачена в кулак. — Тебя только так и держать. «Крепко-крепко и не отпускать?» — щёлкнула она. — Да, вот так вот обхватить и трясти-трясти-трясти, — Мин И не сотрясал зверька, но улыбнулся перспективе. «Не следует этого делать.» Призрак рассмеялся. «Чего за насмешки?» — Такая безосмысленная беличья мордочка, и такой цинсюаньский голос, умилейше. Словно в сторонке стоишь и озвучиваешь. «Я белка, — серьёзно утвердил Ши Цинсюань, дёргая носиком. — Я грызу и скачу-поскакиваю. Как же мощен мой хвост.» — Почти поверил. Неплохая шёрстка, — густая и отчётливо проявленная. — У тебя до метаморфоз талант. «Годы скуки.» — Внутри что-то есть? — Мин И пожамкал тельце. «В коте было. Сейчас — надавишь сильней, и я взорвусь пылью.» — О! «Не надо пробовать.» — Оу… «Больно мне не будет, а вот обидеться могу.» — В коте ты воссоздавал тело целиком? «Ага, но хвалить не спеши. Кошки включены в общий реестр метаморфоз.» — А как это работает? Призрак спросил из оголтелой конспирации, якобы далёк от духовного искусства перевоплощений. Но и послушать Ши Цинсюаня хотелось. Трещит обо всём тот очаровательно. «Мин-сюн, не притворяйся. Грузишь оттуда заклинание, как из любой базы данных.» — Меня волнует, почему там до сих пор нет данных по белке-летяге. «Обличья же подобраны необходимые, для явлений перед смертными. Тигры там, черепахи, столпы сияния… Кому летяги нужны?» — Тебе вот. Раз от скуки маешься, разработай облик, внеси в реестр, и кому-то он сойдёт на дело. «Я пытался, но я боюсь боли.» Бога можно понять. Облачать разум в разрастающийся изнутри организм, для которого каждый сбой строения обращается агонией, а бесформенная масса тела подавляет рассудок — занятие не из приятных. Но увлекательных! — Я подержу тебя за уродливое подобие конечности, если решишься. «В колдовстве я бездарность.» — Не сказал бы. Со вкусом сделанная пустая оболочка, — Мин И бережно растянул белку в длину. — Мех качественный. «Спасибо, Мин-сюн.» С этими словами белка взорвалась. Сверкающая точно золотой песок пыль оседала в воздухе, она растворялась, ещё не достигнув травы. Светлячок божественной энергии описал кривую, стукнулся о земь и оплотился Ши Цинсюанем. — Где тело хранишь? — Мин И бегло глянул к его ногам, проверив, на месте ли сапоги. «Во Дворце на постели… Ой.» — Во Дворце на постели, — произнёс вслух Ши Цинсюань. — Кхм. А ты? В перевоплощении физическое тело не могло взять и исчезнуть в никуда, в мире ничто не может сгинуть окончательно. Бывали одарённые в высшей степени боги и демоны, что давно избавились от исконной плоти, ведь с каждой метаморфозой предавали ненужную оболочку природе, как кожу сбрасывали, дробили изнутри элементы и распадались на частицы. Затем, полетав духом, воссоздавали новое тело из ближайших элементов. А тех, кто не имел подобных талантов, было подавляющее большинство. Бессознательное тело перемещалось в избранную точку, как родной Дворец, и покоилось там до обратного призыва. У Хэ Сюаня водилось немало тайников для оболочки, но надёжней всего было Черноводье. А когда Ши Цинсюань спалил убежище, локация изменилась. Мин И загадочно ответил: — Раньше я на изнанку забрасывал, а теперь… Попробуй, найди. — Забываешь, куда разместил?.. — Нет, правда, найди. Тут рядом, ты справишься. Призрак рассеялся в пространстве и метнулся серым клочком в заросли травы, скрытно протёк в почву и схоронился вдали, подглядывая за Ши Цинсюанем. — Мин-сюн! — засмеялся тот. — Прятки после догонялок? Я же не смогу всю чащу прошерстить! Темнотень кромешная… Нежным колыханием призрак толкнул Ши Цинсюаня по духовной связи. — «Тут рядом»… — бог протяжно вздохнул. — На дереве?.. Высоко. В кустах? Непрактично. Под землёй? Под землёй, да? — он присел разрыть ямку. — Одолжишь лопату? Призрак щёлкнул его сообщением. — Ай. Неверная догадка? — Ши Цинсюань увлечённо рыл. — Вот это червяк… «Возьми его с собой.» — Возьму. Стой, стой, не выходи из связи, я тебе червей наберу, только подсказку оставь! Сейчас… Вскоре бог изрыл отличную сырую ямку, вскопошился в ней вдоволь, залихватски утёр лоб рукавом и протянул в никуда руки, демонстрируя на ладонях добычу: — Тьма тьмущая, Мин-сюн, хватит? «Да. Прислушайся.» — Это подсказка была? Сомнительно, но оу… Оу-оу, червей теряю! — он запечатал собранную землю со сбегающими червями в тонкую оболочку и убрал в карман. Приняв подсказку, он топтал окрестную полянку, прикладывался ухом к деревьям и к земле, нюхал воздух и слушал червей в кармане. Ши Цинсюань так долго тупил в ночном лесу, что у призрака нашлось время прошарить местность вокруг, закусив мельчайшими из нечистей и повыскребав аппетитные скопления чёрной Ци из их норок. А когда он вернулся к богу, тот уже разнюхивал собакой в прилеске. Чёрный лохматый пёс острил длинные уши: «…Водопад? Рядом водопад! Как я сразу не! Сразу ясно!» «Цинсюань, а почему ты чернокот и чернопёс? Почему не серый? Не рыжий?» «Чёрный жутко скучен! Но это мой природно духовный цвет! Сюань же. Так я угадал? Водопад?» Пёс помчался по направлению к источнику звука, к источнику воды. Как в кошачьем теле, Ши Цинсюань упивался собой, топтал сильными лапами землю, оборачивался вокруг себя, дышал слюнями и бил хвостом камыши. «Я тебе столько червей нарою!» — он вскапывал ямы на пути, не заканчивая ни одной, и извозил нос в земле, а шерсть в росе. «Не отвлекайся, Цин-Цин», — смешок призрака просочился и в духовное сообщение. Пса невероятно взбудоражил смех: «Иду по следу, любовь моя, иду по следу!» Он припадал носом к земле, часто дышал мохнатыми боками, и всё его тело горело жизнью, в каждом шажке упругие мускулы под шерстью пылали энергией. «Что ты там нюхаешь?» «Тебя ищу!» «А ушки на что тебе?» «Так я тело твоё разыскиваю! Когда ты входишь в комнату, я сразу слышу твою эфирку, уж и сейчас не ошибусь…» Однако нюхать нужды не было, шум падающей воды звал из-за изумрудной занавеси ивовых ветвей. Ши Цинсюань ворвался за иву, и его дикий бег превратился в верченье вокруг своей оси: «Нашёл! Нашёл! А где? А вот! А где?» Он пробрызгал у берега, клацая зубами на мошкару, и заплескался в ниспадавшем потоке: «Водопадает!» — он самозабвенно скакал, — «водопадает!» «Красиво.» «Очень, вода! Луна!» — Ши Цинсюань подвыл лаяньем. — «А где же спит мой бог?» Встряхнувшись роем брызг, он обогнул водопадный уступ и запрыгал быстрей вверх по склону: «Ты здесь, в лачужке, в домике, в миленькой хибарке!» На базе. «Дверца-дверца, откройся, я любовь проведать», — Ши Цинсюань отскрёб незапертую дверь и затоптал по половицам: — «Мой спящий принц! Красавица моя!» Он подбежал к циновке, на которой отдыхало тело лучшего друга Ши Цинсюаня — Мин И. Призрак, задержавшись развоплощённым сгустком у потолка, оглядывал себя под возгласы связи: «Мин-сюн! Мин-сюн!» Ши Цинсюань столько плёл всегда о красоте сна Мин И. Лицо как лицо. Теперь ещё и облизанное собачьим языком и испачканное землицей. «Мин-сюн!» — М-м, — Мин И с тяжестью пробуждения отпихивал лизавшуюся морду. — Отвянь, волосатость… Чудесатость… Фу, псиной пахнешь… «Поиграем в палку? В мяч? В шахматы?» — Т-х-пфу, — Мин И утирал рот и чесал другой рукой пса. Тот катался на спине, подставляя мокрый живот, и выражал самое искреннее удовольствие из возможных. — Люблю твою непринуждённость в ласке, — усмехнулся Мин И. — Давно сказать хотел, ещё у тебя на кровати. Я только у животных встречал такую уверенность, с которой ты к рукам тянешься. «Мин-сюн! Мин-сюн!» — катался пёс. — Но и скован бываешь часто, как сегодня вечером. Не нужно. Я не стал бы гладить из корысти или перед ударом. — Златогласка-златоглазонька моя, чернобровушка-ха-ха, — рассмеялся на полу Ши Цинсюань, вытягиваясь в человеческий рост и так же подставляя живот руке. — Ты как бабочка, которой не шевелясь любуются, вот я и скован! Вдруг улетишь? Вдруг пыльцу сотру? — Если я бабочка, то такой кровавый дождь тебе устрою, что думать будешь, прежде чем сравнивать. — Вот видишь! — Ши Цинсюань чудесно скалился улыбкой от гуляющих вдоль груди ногтей. — Упорхнул! Чумазик. Ах, пока не забыл! — он сел и зарылся в кармане: — Держи своих червей. Мин И с благодарностью принял подношение и вскоре приступил к трапезе. Вкушают их смакуя, без разхлябанных причмокиваний, но кусаньем по кусочку и тщательным перетиранием в сочную кашицу. Бог ожидаемо поморщился, не будучи поклонником славных угощений, и вскочил бродить по дому, по-хозяйски разглядывая обстановку. — Добротные черви, — сказал Мин И. — Вдвойне вкуснее, потому что от тебя. Лучший. — На рыбалку таких как ты брать нельзя. — Ты у меня доболтаешься. Второе упоминание Бедствия в моём доме, и всё обо мне. Порчу наводишь? — Извини. — Шучу. — Я знаю. А чего тут так пусто? — Ши Цинсюань завис приподнятыми руками: они не находили, куда направить своё любопытство и нерешительно сминали пальцами воздух, крайне нервирующе. — Мы где? — На моём перевалочном пункте. Временное жилище. Тут не так уж пусто, вещи не разобраны, потому что к тебе переносить их рано да и не нужно, у тебя и без того хламовник. А здесь мне оставаться ни к чему. От полок исчезни. — На «жилище» не похоже… — Ши Цинсюань нехотя отошёл от шкафа. — Я сюда обретался от тебя скрыться. Не больше. Вон там, где у окошка стоишь, чу-у-у-чуть правее, я недавно лил сопли и истерил: «Я с ним и суток не провёл, а уже от его вздохов благовействую, что ж делается-то, а…» — Ох, солнышко… — Да шучу я! Стану я плакать. — А что за благовеющие вздохи? — Ши Цинсюань копался в порожнем рабочем столе, словно невидимкой себя мнил. — Когда это я на тебя так надышать успел? — Не конкретные. Цинсюань, сам погляди на обстановку. Я сюда посидеть прихожу, и только. — Миленько, — он выглянул в окно. — Снаружи, по крайней мере. Лужайка… Лесок… А куда дверь ведёт? — он махнул на опечатанный заклинанием проём в стене. — В лучший мир. — А куда? — Недалеко. — Где? — Да, природа здесь удивительна, — вернулся к прежней теме Мин И, — зверушки всякие, — высокая концентрация мелкой нечисти, — климат влажный и, э-э… Земля. — А в сундуке вещи? Что там? — Ши Цинсюань сел на корточки и завозился с замком. — Руки убрал. Бог замер, поглядев с удивлением, как без вины осуждённый. — Прекрати лезть повсюду, — тише добавил Мин И. — Там ничего интересного. — А что, всё же? Призрак восстал с пола, и путь от угла до Ши Цинсюаня сопровождался лишь мокрым босым шагом. Мин И молчал, он возвысился над дожидавшимся ответа богом. Тот глядел по-прежнему невинно, однако с тем самым гадким выражением, с каким воспевал ярость или вздыхал экстатически от вжиманий в стенку. Его экстаз омерзителен, но льстит призраку не меньше обзывательств «умничкой». Если сортировать эти послания от Ши Цинсюаня к Мин И, то «умнички» отправляются по адресу Хэ Сюаня, а немое восхищение идёт прямиком к Черноводу. Черноводу не нужно громкой славы, от которой бегут и которой кланяются. В Призрачном Городе он ходит в своём истинном облике, ведь никто его и не признает, не ведая лица Бедствия. Случайных встреч с небожителями там тоже не стоит опасаться, Повелителя Земли знают только Верхние Небеса, да и всегда можно прикрыться должностью разведчика. Смертные и нечисть боятся образа Черновода, однако лично его «боится» единственный Ши Цинсюань, и лично перед ним колени преклоняет. Демон уже принял на веру, что в нём есть, чем восхищаться. — Цинсюань, я без ума от твоей наглости, — усмехнулся он. — Когда ты осторожен со мной, слова подбираешь и боишься расстроить, это мило. Но у меня мышцы под кожей горят, когда ты лезешь без разрешения, в сумке моей роешься или в душе, будто под горящую кожу и пробираешься, и я до дрожи хочу отодрать тебя, как внедрившегося паразита, вместе с плотью. — Можешь и не как паразита… Мин И опустился рядом и зашептал колеблющейся улыбкой: — Я обожаю тебя таким. Мне словно внутренности щекочешь. Круглый невежда в анатомии, а вытаскиваешь мне кишки, разглядываешь, не отличишь печень от поджелудочной, любуешься, диагноз-то уже поздно ставить будет развороченному телу, а вынесешь вердикт: «миленько», и я на последнем вздохе заржу с тебя, сам же себя в твои руки вверил. — Не драматизируй, котёнок, опять за своё… — закатил глаза Цинсюань. — Сдался мне твой сундук. И я отличу на вид печёнку, не совсем же дурак. Просто целовать её буду не больше и не меньше, чем другие органы. Все и каждый люблю одинаково. — Мерзость какая. — За тобой же догоняюсь. — Тягаться со мной вздумал, — призрак засмеялся. Из комка земли в руке он вытянул червя: — Преломим тогда мой хлеб? — Съесть, это? — ресницы Цинсюаня опустились веерами на щёки, когда он подтянулся оглядеть червя. В темноте его улыбка почудилась ещё слаже. — И не таким ужинал… — Один на двоих? Призрак сомкнул холодное кольчатое тельце между пальцев. Оно извилось дугой, прощаясь с жизнью. От печального изгиба защемило под сердцем: Хэ Сюань любил жертв своих трапез и не мучил их, из почтения. Но Цинсюаня он почитал и любил больше. — Один на двоих, — этой божественной присмешки хватило бы, чтобы воздать Цинсюаню жертвой тысячи животных трупов. Мин И поднёс червя к лицу друга, чтобы закрепить его омерзение, дать оглядеть существо, узловатое и рельефно окольцованное по всей длине. И оставить немного омерзения себе — от издевательства над смертником. Приблизились к обоим кончикам они одновременно, но Цинсюань приоткрыл рот первым. Удерживая взглядом взгляд Мин И, он оттянул червя губами, предоставив себе часть больше уделённой половины. Призрак не заметил, что сам не начал поедания, всё его внимание было приковано к Цинсюаню, который словно многолетним опытом был научен вкушать червей, столь естественно он лизком закинул кончик на язык, уронил его игриво изо рта и принял вновь губами, втянул чуть глубже и перекатил на языке, кивнув взглядом: «Приступай сам». Он не следил за ртом призрака, не отводил глаз от глаз, но глянул вниз лишь раз и улыбнулся иссохшими веками, когда Мин И привычно откусил кончик червя, пережевал и вновь кусил. Цинсюань всасывал хвост, а призрак удерживал его губами и откусывал внутри, продвигался по частичке, ближе до сдвинутой середины, ближе до риска столкнуться носами. Во избежанье этого риска он хотел склонить голову вбок, но Цинсюань уже упёрся носом в нос, скользнул дальше и ткнулся им в щёку, засосав свою часть червя до конца и встретившись со ртом друга. С подлой нежностью и с жадностью, разомкнув губы призрака своими, он выкрал недоеденный остаток червя, даже кашицу меж дёсен улизнул, даже слизь собрал нижней губой, отбил ответную атаку и сглотнул в себя награбленное. Измываясь, этот ревнитель чужого отвёл пальцами волосы Мин И, спадавшие вдоль виска, зацепил их за ухо и шепнул: — Вкусно. Горько, но очень вкусно. — Он же солоноватый… — Червяк? Да. Гадость. — Ворюга… — Не обижайся, милый, — захихикал Цинсюань, почёсывая ухо. — Не обижаюсь, черви полезны. У меня и при смертной жизни их туча водилась в заготовках… Для кровообращения хороши. Кушай на здоровье. — Как-нибудь потом, меру надо знать, — Цинсюань боднул носом нос: — А ты, хочешь ещё? — Червей? — Чего угодно. — Да, пожалуй, доем… Цинсюань пододвинулся, вынул из комка земли на полу червяка (и когда призрак выронил землю?..), потоньше прошлого, и протянул другу: — Держи. Он точно хотел передать из руки в руку, ведь держал свою слишком низко. Поэтому Мин И склонился, поймать еду ртом. — Ах, мой птенчик! — зарадовался Цинсюань. — Вот ещё, клювик. Вскоре, когда заглатываемые черви стали заканчиваться, удовольствие двое растягивали. Цинсюань уже устроился промеж ног Мин И, сидя боком в объятиях, рассматривая червяка за червяком, дразня ими навесу, не отпуская, вынуждая их откусывать или всасывать наживку. Особенно призраку нравилось слизывать размякшие остатки с ладони, с перепонок между пальцев, и жевал он ужасно неопрятно, чтобы Цинсюань касался подбородка, будто с ложечки кормил. — Умница, — мурлыкнул бог, скормив последнего червя, уже дохленького совсем. — Всегда бы тебе такой аппетит. — От тебя что угодно съем, отдаюсь твоей фантазии. — Не станем экспериментировать, но завтрака утром не избежишь. Кто же знал, что моя пташка не умеет сама кушать… — Умею. Иногда я чувствовал себя таким изнурённым, что у меня не было сил есть. Да что уж, порой я проламывался под ответственностью, и мечтал, чтобы кто-то среди этого проклятья взял ответственность за меня. — Ты говорил когда-то. Про старшего. — Я говорил о другом, кто помог бы в беде, мои проблемы за свои счёл. Я же вырос, и со своим справляюсь сам. Но мне до стыдного приятно вверяться тебе. Не проблемы отдавать, часть себя самого. Изредка. Это эгоистично. — А ты благодарить не забывай. — Тебя тоже покормить? Я и благословеньями отдать могу. — Простого «спасибо» хватит, солнышко. — Спасибо, — Мин И признательно ворошил его руку. — А червяков жалко. Там беременные были… — Более питательны. — Бедняжки… А они очень красиво любовью занимаются. Вот так вот ползёт один в земле, роется, кушает… — Мин И «прополз» указательным пальцем. — Встречает свою любовь, — погладил кончик указательного пальца бога. — Они оплетаются, передней половиной, очень-очень нежно трутся друг о друга, вот так… — Хи-хи… — Часами обнимаются, выделяя семя, оба двуполые и оплодотворяют партнёра, в слизи сокращаются, много-много её выделяют, выглядит потрясающе. Он улыбнулся, когда в переплетении пальцев Цинсюань сжал крепче. — Ш-ш, Ветерок, не так сильно, это же акт любви. Представь, будто внутри нет костей, только упругие мышцы под кожей, которыми ты уже не землю прорываешь, а ласкаешь своего возлюбленного. Вы здесь возлегли после долгого пути друг к другу, через засуху и камни, теперь на поверхности дождь, а вас никто не побеспокоит, вы спрятались от всего мира, высоко над вами рыщут звери, топчут дорогу крестьяне и их ослы, солдаты шаг чеканят, безутешные матери на окраину деревни выходят, на колени падают, роют землю от горя, но вы глубоко, и у вас нет глаз и ушей, ничто вас не тревожит. Семя по всей длине течёт, смешиваясь, но попасть должно к яйцеклетке, потому спешить некуда, тут дело времени. Вот так, не торопись, Цин-Цин, медленней, интенсивней на сгибе, — он поцеловал прижавшийся к щеке висок: — Твоя неуклюжесть, эти рывки, твоему партнёру тоже нравятся, он головушкой от удовольствия качает. Но не злоупотребляй, иначе он решит, что ты от боли сокращаешься или напасть хочешь. Видишь, как он любит тебя. Расслабься, дорогой, ты бескостен, долгая плоть твоя окутана любовью, вы любите во имя жизни и её сотворяете. Тебе хорошо? — Да. — Чудесно. Однако ты ощутишь укол щетинкой, — призрак кольнул слегка ногтем. — Твой партнёр на прощание ранил тебя, чтобы ты не занялся любовью с кем-то ещё. — Глупый. — Рассудительный. — …И ты ел этих милых существ, ещё и оплодотворённых, счастливых. — Мы ели. Но не ты ли говорил, что умереть хочешь на пике счастья? — В следующий раз лапшу тебе скормлю. — М-м. А призрак не хотел умирать на пике счастья, и не желал прерывать счастье этой ночи. Он поддерживал Цинсюаня в объятии, он держался с ним за руку, он удерживал скользкий миг спокойствия. Сколь сладостно было бы ночь за ночью танцевать, самозабвенно трогаться и делить затем молчание, отдыхая рядом с любимым другом. Нужно вслух сказать: «люблю». Однако не пресытит ли он словами? Не обесценит ли их и прозрачный миг счастья, и хватит ли вообще этого жалкого «люблю»?.. Цинсюань просил о внимании. Он рад будет услышать это. — А-Сюань, я… — Мы размножили ползущие деревья. Бог стукнулся спиной об сундук. — Ты испортил нам святость единения, — Мин И спрятал лицо в ладонях. — Ты использовал меня для… — Ши Цинсюань, хныча, ковырял пальцами воздух: — Для страшных вещей! Смотри, как их много! Смотри! — Это чудо природы. — Это её ошибка! — Да я же люблю тебя. Ши Цинсюань опять тихонько взвыл своим хнычущим смехом: — Смотри, смотри, червяк, червяк… Пророс! А-ха-ха-ха! — Придурок, — разбито бросил Мин И. — Вот не мог позже, а… — Я тоже люблю тебя, но это выше моих сил, — Ши Цинсюань с кислой рожей покосился на сундук под собой: — Моё доверие восстановит лишь разоблачение твоего секрета. Что там. — Ты мог спросить меня о нём, пока я, изнеженный, сношал твой палец. Теперь я в растерзанных чувствах. Такой ты оказался, с гнильцой. — Мин-сюн… — Пошёл к чёрту, — Мин И махнул распечатыванием: — Смотри. Ничто уже не важно. Ши Цинсюань вцепился в крышку сундука и распахнул её: — Ага-а! Это… Э-э… Что это…? — Чистящие средства. — Зачем?.. — Чистить. — Что? — Морду тебе, Цинсюань, конечно же, дом. Я на твой день рождения откладывал их, но коллекция не полная, я от разных производителей ищу. Кроме тех, что слева. Этими сам пользуюсь. — Све-е-етичек мой семисветичек… — Ты… Так, так, так! — Мин И отразил нападение. — Без рук, без рук, я тебе ещё ничего не подарил! — Не буду ждать месяцами, чтобы зацеловать тебя! — Дольше подождёшь, в Тунлу закопаю. — Дай лик тебе умою целованьем, мой грязнуля! — Я перед тобой ещё и замаранный сидел! — призрак ретировался прочь, вскочив на ноги. — Всё это время. Всё это… — Прелестней всяких спящих красавиц. — Я не красавица, я чёрт знает что, — лицо под рукой аж мокрое. — И как ты меня всерьёз воспринимал-то? — Дорогой, мои намерения к тебе будут серьёзней некуда, изваляйся ты весь в дерьме, или, того хуже, в… — Не продолжай, я не желаю знать, что того хуже. Насколько всё плохо? — Мин И указал на лицо. — Нет, тебе веры нет. Ты меня собачьей мордой и обмазал. Я сейчас. Он спустился из дома к воде и с опаской взглянул на себя в отражение. Ну и физиономия. Обе физиономии. Вторая не пачканная, просто глупо скалящаяся: — Говорю же, красавец. — Ну да. Повелитель Грязи. — Ходи так всегда. Чтобы все боялись. — Грязь отметаю, но вот думал о тенях почерней, — Мин И принялся умывать лицо водицей. — …Не слишком броско будет? — он протёр глаза, моргая себе в отражение. — Один мой друг стрелки подводит, я тоже хотел, но подражать ему не стану. — Тебе золотой пойдёт. Златоглазка. Посмотри-ка на меня, — Цинсюань подхватил подбородок. — Хи-хи, честное слово, я без ума от тебя и некрашенным, но… — он обвёл большим пальцем губы. — Не пробовал чёрную помаду? — Небесное общество уже навязало мне вековые тени. Вечные. Беспроглядные. Помада — это перебор. — А твой дружок-художник тебя не рисовал? — Мы с ним не в таких отношениях. — Большое упущение с его стороны. Хотя, зная твою смекалистость… — Он смотрит на меня другими глазами, — глазом, — нежели ты. Я бы хряснул ему челюсть, заговори он твоим языком. — Ты и ему угрожаешь! — Сущий бред, стану я его предупреждать об ударе. …Нет, это кошмар, — Мин И затирал лицо как до дыр. — А ты говорил, что любишь грязь и это твоё продолжение, часть тебя. — Я говорил о том, что… Я правда так сказал? Речь о единении с природой! Сейчас я человек цивилизованный: волосы короче, достоинство длиннее. — Ну и трансформации, Мин-сюн… — Цинсюань крутил на палец чёрную прядь: — Жаль, ты стрижёшь теперь. Я б тебе такую косищу назаплетал… Я б по ней к тебе в башенку поднимался. Или к нам же домой, когда ты обиделся бы и запер входную дверь. — В них проживало столько насекомых, что ты бы на половине сорвался. Они кусались, как черти. — А чистящие средства мне на что? — У тебя их нет ещё. Да и ты бы только взялся за дело, как застрял бы в моей бороде. — Ты не брился?.. — Ты дурак? Чем? Цинсюань умилительски заржал, и снова вцепился в лицо друга: — Усатый-бородатый-лесатенький леший! Погоди, оп… — он застлал волосами нижнюю часть лица, бородой якобы. — Выглядишь мудрее, чем есть. — Спасибо. — А вот так юная барышня! — он образовал два хвоста по бокам. — Сурьёзная девица… А теперь строгий молодой человек, — они утянулись в один высокий хвост. — С таким, м-м… Доминантным характером. — Я даже лица не меняю. — Мокрый котёночек! — ладони Цинсюаня оглушили, плотно прижав волосы к вискам. — И, его светлейшество, Мин И, — волосы рассыпались к плечам. — Его светлейшество так по Небесам не гуляет. — Зря-зря-зря. Знаешь, когда я завидел тебя в первый раз… — Цинсюань поджал губы. — Ладно, я не помню, что думал о твоём личике при первой встрече. Не до того было. Но в первые годы, я бы… — он опять зажался. — В общем, не думал я о тебе как о светлейшем. Удивляюсь сейчас, как никто вокруг не видит твоей красоты, но ведь и… — Не надо. — Твои глаза… — Не. На. До. — Уже воспеть нельзя под луной… — Цинсюань обиженно обхватил свои коленки и в них уткнулся. — Я для него червяка ел, а он и потерпеть немножко комплиментов не желает. — Ты сам на «слабо» взялся, — Мин И вздохнул. — Цинсюань, мы столько лет знакомы, а ты всё не уймёшься. Ты находишь меня красивым. Эстетически красивым. Возникает ряд вопросов, но их опустим, все, кроме одного. Разве не стирается внешняя оболочка за временем дружбы? — Почему должна? — Вот встречаю я человека. Бога. Демона. И так щёлкает у меня, что облик его меня восхищает, ну произведение искусства, картинка, а не лицо. И разве я не… Разве ты не воспринимаешь его потом, после знакомства, как… Как «сигнал» в голове: «это мой друг»? Не становится ли всё равно? Если я встречу нового знакомого, чьё лицо меня поначалу отталкивает… Да, раз приятно мне глядеть на гармоничные черты, то неприятно и на «неправильные», понятие растяжимое, но… Вот если вижу я, что внешность, прямо скажем, не в моём вкусе. Да буду ли я думать о дисгармонии потом? Будь он трижды косым уродом, не обрадуюсь ли я при виде дорогого лица? Не полюбуюсь его улыбкой? Так если его уродство не привлечёт больше моё внимание, почему красота должна? — Милый, милый, ты не понял, — Цинсюань радостно кхекнул. — Я с тобой одного мнения! Я не считал тебя уродом, но и восхищения ты у меня не вызывал. Моё любование лицом дорогого человека — его я и воспеваю! Ну-у-у, и капелька «предвзятости» тут обитает. Твоё тело привлекает меня, что поделать. Я давно запутался в причинах и следствиях, но кровь кипит, её пар клубит в голову, ноги подкашиваются в вырытую тобой яму, и дальше по списку. …Тебя моя прямота не стесняет? — Стесняет, но ты же не заткнёшься. — Заткнусь. — Поверил, ищи дурака. Цинсюань надменно поджал нижнюю губу. Затем, словно счёл поджатие недостаточным, подпёр её кулаком. Другой рукой он истязал воду у галечного берега, тонкую волнистую пелену её он зарябил ногтями. Дожидаясь, пока рябь утихнет, он хитрился одним глазом на Мин И (второй глаз подпирающая рука уже взмазала в бровь). И снова принимался изощряться над водяной поверхностью, воздушно касаясь её указательным пальцем, и след от него расходился мелкой полоской, как от лапок водомерки. И кисть изгибал как-то уж совсем некультурно, узоры чертил с грацией художника, а гнул запястье с жадностью рук загребущих. Обводил указательным пальцем кружки, погружал его в воду — на фалангу, а то и две — шуршал галькой и вынимал, и гладил всевозможно, балуя чередой занимательных дотрагиваний. А морда его перекошенная всё так же трескалась от хитрости. — Цинсюань, я же не запрещал тебе говорить. Тот насмешливо поднял брови: — Ты бы и не смог запретить. Я молчу, поскольку не хочу больше смущать тебя. — Этим и занимаешься. — Ах ты, выдумщик, — у него в груди глухо зажурчал смех: — Я с природой единюсь, — он и дальше щекотал рябь. Смотреть на эти извращения становилось нестерпимей. Казалось, Цинсюань гладил уже скромней, подушечкой пальца водил воду, и она медлила течением, лелеемая им и смирная, точно свечу бы несла или поминальный венец. Но призрака не провести было, он-то, в отличие от неразумной стихии, углядел подлый умысел. — Прекрати. Стыдобища. Сам себя позоришь. — Чем? — рассмеялся Цинсюань, убираясь от воды. — И что ж ты-то покраснел? — За тебя. Это не единение с природой, это издевательство. Восприму как насмешку. — Прими как ласку. — Ласкать через воду меня не надо. Через землю тоже, руки по швам. Ты слишком буквально воспринимаешь мои узы с природой, и они не приносят мне радости, каким бы я ни выглядел счастливым от прогулки по лесу или вдоль берега. Это счастье ужасно примитивно. — Но ведь всё равно счастье? — Которое мне жить мешает. Тебе повезло, Цинсюань, ты сам та ещё ветрянь, будто бы и на роду у тебя написано было вознестись вихрем. А когда я в свои двадцать два года… Вознёсся, то переродился в стихии, мне противоречной. Это не я. Мне не место на болоте, в лесу, у этой воды или у другой. Стихия деформировала меня, а не я её, как положено. Призрак отодвинул промоченные ноги от лижущих волн: — Моё существование — это вызов природе, но она не приняла моего вызова и под себя подстраивает. Сам суди: высоты я боюсь, ветер меня раскатом с ног сбивает, а воздух мне не важен. Жизнь растений удручает меня, металл я принимаю только за инструмент. Огня я сторонюсь, к сырости привыкши. Но и вода… Непредсказуемые штормовые волны когда-то расшатали хрупкую душу, раскрыв всю прелесть разрушений без причин. Морские глубины сводили с ума не меньше глубин чужих дурных помыслов. Чёрная топь соблазнила своим хищным стерегущим затишьем, и некогда юный призрак охотно перенял её подлость. — …И вода мне чужда. А мои отношения с землёй — это ж вообще номер. В миру я не терпел грязи, и лесная разупорядоченность свела меня с ума. Я будто бы разделился надвое, и одна моя доля выгруждает булыжники в саду камней в ряды и аккуратные груды, мечтает запереться в тёмной комнате и сутками выписывать списки дел и безделий, отмывать руки каждый час, воду по аквариумам рассаживать. А другая моя доля желает разбить аквариумы, искупаться в их воде и осколотом стекле, пойти в лес и изваляться во сфагнуме. И жрать, жрать, жрать. Не мох жрать. Невкусно. Впрочем, жрать любят обе мои половины. Цинсюань пригрелся у плеча: — Видишь, как славно! Что-то объединяет эти две части. — Что-то чересчур примитивное. Цинсюань, тут нет смысла искать плюсы. — В этом всегда есть смысл, особенно тебе. — Плюсы и гармония находятся в том, что природой задумано, что идёт своим чередом, что развивает целостную личность. А я не на своём месте, понимаешь? Плюсы здесь не предусмотрены судьбой, никаких чёрных, белых или серых полос. Моя жизнь окончилась в двадцать два года, полос просто больше нет. — Понимаю. — И если я нахожу силы придерживаться одной своей стороны, долгое время, если бумажки перебираю и сижу в четырёх стенах, я чувствую себя уверенно. А ты мне мешаешь, тянешь куда-то, и я снова превращаюсь в противоречивый клубок. С тобой у меня ещё какая-то третья личность просыпается, которая сама одновременно любит и отвергает, а если я при том же вспоминаю, что в юности был совсем иным человеком, обретается четвёртая, и каждая из моих сторон ненавидит другие лютой ненавистью. — А я люблю у тебя все четыре, или сколько там всего… — Цинсюань зевнул. — Солнце, честно, будь ты односторонним, я бы вряд ли заинтересовался в тебе. Развлёкся бы немножко, надоедая холодному зануде. Такие как раз в моём вкусе, я знал многих, и многих оставил в прошлом. Но я люблю тебя, потому что ты больше, чем контрастный мне спутник, которого я таскаю за собой ради комического эффекта. С угрюмым молчуном мне ничего не остаётся, как веселить его и окружающих. С тобой я позволяю себе отдохнуть. — И правда, хоть тебе развлечение. — Ты целостен, милый. Тезис на антитезис даёт синтез, и ты самый очаровательный синтез в моей жизни. — Цинсюань, мне плевать, доставляют ли мои антитезисы тебе проблемы, или они тебе нравятся. Мне самому с собой не ужиться. — А мне плевать, чем ты там терзаем, пока ты интересен мне своей непредсказуемостью и мне весело смотреть, как тебя шатает. Мин И обернулся на сонного бога: — Что ты только что вякнул? — Шутка, — Цинсюань поднял глаза. — Неприятно слышать, что лучшему другу плевать на твои чувства, да? Я люблю тебя. Считайся с этим, пожалуйста. — Но я не хочу оценивать себя как твоего спутника или компанию для отдыха. Ладно, «плевать» — слишком громкое слово. Но когда я давлю очередной нервный срыв от поедания мертвечины, последнее, что меня волнует, это как ты любуешься мной. — Разве в природу человека входит отказ от мяса? Или, наоборот, как Повелитель Земли ты вегетарианец, а мяса хочет человеческая сторона? — Я не знаю. Мне просто отвратительно думать, что я уничтожаю что-то живое. А пожирать нечисть и гнилую плоть ходячих мертвецов отвратительней в разы, но в разы же и вкуснее. — Для того, кто провёл годы в лесном обществе, странно жалеть добычу, — Цинсюань улёгся обратно к плечу. — Будь ты волком, плакал бы по кролику? Животные едят животных. — Я не животное. — Да ну? — Я хуже, мне достаточно есть самого себя и своих врагов. Но у меня не наберётся столько личных врагов, чтобы насытиться. Если я дам себе волю, я стану снова вешать ярлыки «враг» без разбору на всех вокруг, от голода, чтобы оправдать себя, когда сожру их. — Мы ведь только о пище говорим, простой, человеческой. Ты достаточно жив для неё. Животнен. Животный. — Да. И потому я должен достаточно голодать, чтобы поедать самого себя, чтобы на себя злиться и себя мучить, некуда мне больше выплеснуть злость. Пока некуда. Однажды найдётся, куда, и я обрету покой. — М-м, — Цинсюань одновременно поёжился и потянулся суставами, отдираясь от плеча: — Я редко злюсь, но эмоции иногда подрывают. Раньше я из метёлки волосы выдёргивал, успокаиваясь, но потом понял, что и метёлок на меня не напасёшься, и всё равно гнев вымещаю на себе, через свой артефакт. Попробуй брать с собой что-то ломкое? Ненужное? Трещи им в руках, переживая волну. До десяти считай, дыши на расчёт. Любая вспышка однажды отхлынет, так лучше потом смотреть на разломанное письменное перо, чем на свои же кости? — Повелителю Ветров мудрости не занимать. Как же я раньше не догадался, что я наврежу себе, если себе наврежу. Мои вспышки — не вспышки. Это гигантская волна, высотой с гору, длиной в месяц и дольше. — Значит, и вправду горы разбивай. Всяко лучше выплеснуть это вовне, чем вовнутрь. — Ты представляешь, потом ущерб какой ждёт? — Обращайся в смертного, избивай чучело. Чучело горы. — Я держу всё в себе не оттого, что мне камни или чучела жалко, а оттого, что они обезличены. Я не почувствую удовлетворения, разломав вещь, понимаешь? — Ты пробовал? — Слыхал о Мёртвом море? — Слыхал о Тихом океане? Это я успокоил. — А ты приглядись поближе, он вовсе не тих, и на дне его водится то, что не вытравить никакой терапией. Цинсюань, я успокаивался, только повреждая кого-то, лично. И мне становилось просто замечательно. — Я вижу. — Не работают на мне подсчёты дыхания и прочее, они подавят на время, и в грядущую вспышку мне будет больней. Мне ничто не поможет, но я ведь и не жду. — Ты успокаиваешься не только от повреждений, — Цинсюань возразил поглаживанием плеча. — С тобой надо нежно, верно, милый? — Да, но это рождает зависимость от другого. Если тебя рядом не окажется, что я делать буду? — Вспоминай меня. — Ещё чего. В юности я не был таким нервным, как сейчас, но, в случае чего, любимая гладила меня по голове. И, поверь, потом я часто её вспоминал, и в одиночестве гладил себя так же, успокаивая, шепча её интонации. — А это помогало? — А как ты думаешь, сильно поможет повторение за её голосом и её движениями? Её, той, которую недавно постигла мучительная смерть? — Помогало? Мин И в ответ молча поглядел. — Так нет? — Нет. Ши Цинсюань тоже помолчал, смотря перед собой на темноту. Уточнил вскоре: — А позже? — Нет. — То есть, долгое время спустя? — Нет. — А теперь? — «Теперь» — это и есть «долгое время спустя», Цинсюань, нет, меня не успокаивает воспроизведение голоса моей мёртвой возлюбленной, и я не глажу себя, это убого. Ши Цинсюань вздохнул: — Прости, солнышко, если давлю. Но я жил с тобой раньше, котом, и живу с тобой сейчас. У меня сердце сжималось, когда ты гладил себя во сне. И голову, и плечи гладил. — Когда это было? — Иногда… — Гадость. Не смотри на меня ночью, это подло. — Я случайно. — Случайно через доску? — Когда я был котом, доски не было. — Ах, да, ты круглосуточно был случайным лазутчиком. Ши Цинсюань виновато пожал плечами, но глядел без вины. — Знаешь, — сказал он, — у Небес немало врагов. На земле немало преступников, демонов-людоедов и прочих, от кого житья нет. Может, срываться на них? А потом с чистой душой гладить себя по голове. — Не найдётся чистой души у того, кто успокаивается от предсмертных хрипов. Я давно не верю в общественную справедливость, и вершить её я не собираюсь. Моё правосудие — дело личное. — Что ж… Тогда, ну. Позволь мне и дальше успокаивать тебя, как могу. Пока ты не нашёл иного способа. — Ты уйдёшь. — Сейчас я рядом. Возьми передышку, наберись сил. — Зачем тебе это? — Я уже говорил, мне одиноко и скучно, а ты мне очень, очень нравишься. — Это не объяснение. — Оно просто тебя не устраивает. — Никого бы оно не устроило. Кроме, быть может, твоих шлюх, к которым ты и ходишь от одиночества, скуки и симпатии. — Глупый. Ши Цинсюань поднялся на ноги: легко и стремительно, будто давно к этому побегу готовился. — Я замёрз, — сказал он, бессмысленно одёргивая подол ночного платья, заворачиваясь от холода в волосы. Его тон сменился столь же стремительно, и Мин И не сразу нашёлся с ответом. — Я замёрз, — повторил Ши Цинсюань. — Наколдуй одежду… — Я в компании дорогого друга, зачем? — …Тебе что-то сотворить? — Нет, спасибо. Мин И не брал в толк, чего от него хотели: — Обнять?.. Куда встал тогда? — Ты тоже холодный. — …Ты хочешь домой? — Да. — Что ж раньше не сказал? — Мин И поднялся следом. — Ждал, пока ты заметишь, милый. Сейчас я уже окоченел, — Ши Цинсюань переступал с ноги на ногу. — Я внимания просил, помнишь? — переступив ещё раз, он шажком двинулся вперёд чмокнуть щёку. — Я же не читаю мыслей, — Мин И повёл его к дому, приобняв передачей тепла. — Вот-вот! А мне каково догадываться о твоих! — Ты бы насмерть замёрз, чтобы мне урок преподать? — До полусмерти, если бы ты потом так же обнимал, лапушка, — Ши Цинсюань победно пригревался. — А куда мы… Я про свой дом говорил. Здесь холодно, — он выскочил потрещать половицами. — Да, об этом… — Мин И ухватил его обратно, обогревая всеми костями рук. — Цинсюань, ты меня уважаешь? — Я уважаю твоё мнение, — стиснутый лишь слегка, он выглядел так, словно сжимали его намертво. — Тебя я обожаю. А что? Ай, сейчас ожог будет! Не грей! Не грей! — Та дверь, — Мин И кивнул в сторону проёма в углу. — Проведёт к тебе домой. Я соорудил её недавно, на случай, если меня бы здесь застала тревога и я мог обратиться за твоей помощью. Прости, я словно из-под пола к тебе лез бы. Она односторонняя. Но вряд ли ты хочешь таких выходящих из стен гостей, как я. — Мин-сюн, ты и без того живёшь у меня. — Я рассчитывал на этот портал в будущем, когда я вернулся бы к небесной работе. Не хотел признаваться в этом сейчас, но ты замёрз, и я не могу тащить тебя через весь лес обратно, сам же сюда позвал. — Всё в порядке, ха-ха-ха! — Ши Цинсюань повёл к двери. — Не беспокойся об этом. Он распахнул дверь. И воскликнул: — Это моя ванная! Мин-сюн! — Это не то, что ты подумал… — Тебе нужен не я, а мой водопровод! — Всё не так… Я не хотел врываться сразу в комнату… — Да-да, — Ши Цинсюань возмущённым шагом протопал за дверь. — И потом стучался бы, ночью из ванной, чтобы я от страха потолок пробил. — Я бы предупредил заранее! — Мин И огладил по пути раковину. — Сказочник, — бог резко развернулся отнять его руку от раковины. — Не заигрывай за моей спиной с моей же сантехникой! Я всегда рад тебе, солнце. Оставь эту дверь. Заходи, когда хочешь, и когда хочешь уходи к себе. — Ты помнишь дорогу через лес? Если я обижусь и запрусь с той стороны, можешь влезть мне в окно. — Успокоишься и сам откроешь. Бог прошёл до кровати, сбросил сапоги и упал туда, счастливый, на щепки из-под доски, не заметные в темноте. — Дай я хоть доску уберу, — озаботился Мин И. — По крайней мере, что от неё осталось. Иди пока, умойся. — Убирай, — тот повернулся на бок, позволяя выгрести из-под себя труху. — И ложись, утром разберёмся. Мин И не внял последовавшим упрашиваниям, молча прибирая за собой весь бардак, который организовал накануне. Доска полетела в мусор рядом с черепками вазы, вещи вернулись на свои места, стол Ши Цинсюаня остался стоять таким же, залитым чернилами. Они въелись в древесину, но пострадавшие бумаги облагороженно легли стопкой. — Дорогой, — в полудрёме пробормотал с кровати Ши Цинсюань. — Спасибо, что полагаешься на меня. — А? — Что дверь ко мне провёл. Я рад был погулять, и я рад, что тебе не всё равно. Я не так бесполезен в жизни, как думал. — Если полезен, помоги пятна оттереть. — Я сплю. Когда Мин И окончил поверхностную уборку, Ши Цинсюань уже спал без задних ног, потому в ванной ещё жалкие полчаса текла вода, смывая с Хэ Сюаня позор, и вскоре лёг он рядом с другом, к стенке и свернувшись клубком. Излишне Хэ Сюань набедокурил. Вся неделя игры в безразличие была излишней. И неделя до. И год до. И сейчас излишне передвигать своё клубковое тело ближе, устраиваясь на клокастых волосах бога. Хэ Сюань всё существование протянул без излишков, к чему начинать? Перед смертью не надышишься. Однако пусть Ши Цинсюань подышит ещё подольше.

***

      Бывает. Даже у Хэ Сюаня бывает, а уж он жизнью не блещет. Он, в свою очередь, только что подскочил на кровати от кошмара, от бессубстанционального ужаса, без образов и голосов. Один лишь длительный дискомфорт и толчок к срочному пробуждению. Черви, наверное, не туда пошли, и их души бунтуют, загубленные ни про что. Если щёки все в свежих подтёках слёз, то это черви себя оплакивают, не иначе. Ши Цинсюаня же, как Ши Цинсюаню и полагается, настигла участь полегче. Только очнувшись от кошмара, Хэ Сюань вцепился в подол друга, однако вовремя обнаружил некоторый нюанс, и будить не стал. Сейчас не время тревожить по пустякам. Хэ Сюань лёг обратно, на сгиб руки Цинсюаня, раздумывая о возможных тактиках, стратегиях и капитуляциях в войне с ночным кошмаром. Сон был безыдеен, а, значит, аргументов для дискуссии против него не находилось. Приснилось бы, что рабочие сроки горят — сон опровергла бы реальность. Приснился бы некий абстрактный враг — и Хэ Сюань уже уснул бы с воинственным настроем, чтобы разбить врага на голову. Но кошмар внутри — лишь чистый кошмар, без примесей и слабостей. Нервы сдают, и всё. Или отголосок какого-нибудь съеденного на днях беса мстит своему убийце, пока не переварился. Цинсюань говорил, что, как приснится Мин И дурной сон, можно разбудить его и найти поддержку, утешиться и пригладиться. Но нетактично будить его сейчас. Его тело, отчётливо различимое в темноте, не прикрыто одеялом, ведь одеяло призрак перетянул и уже скомкал где-то у стенки. Ши Цинсюань спит разнузданно, руки и ноги вразброс, оттого свободная его одежда собирается множественными складками на сгибах, напоминая волны божественных одеяний с картин. Однако балахону не скрыть излишних… Растянутостей ткани. Лежал бы он на боку, всё оказалось бы не так заметно. — Старик ведь уже, Цинсюань… Старый человек, но молодой бог. Прелестный молодой бог, одарённый редкостной любвеобильностью. От этого же Цинсюаня призрак слышал теорию, будто мать-природа неким образом награждает божественных созданий высоким либидо. Якобы им, как высшим существам, положено размножаться активней прочих, чтобы оставлять тут и там на земле такое же «высшее» потомство. Нелепое оправдание. В сущности, непонятно, зачем Ши Цинсюань искал оправдания своей любовной энергии, словно стыдился её и прикрывал теорией, мол, на Небесах такие все. Не все. Цинсюань исключителен во многих аспектах, и среди них постыдных череда, однако либидо к ним не относится. Увы и ах, будить его сейчас не следует, наверняка он смутится и… Удалится в ванную? Сделает вид, что спит дальше? Станет утешать заплаканного друга, притворяясь, что никто ничего не видел? Совсем не важно, как он поступит. Призрак не хочет его смущения вообще. К тому же, Ши Цинсюань восхитителен. Днём его смех звучит песнопением во имя жизни, даже самый дёрганный или искусственный. Смех — странное явление, Хэ Сюань всегда удивлялся, от чего человеку вдруг хочется судорожно вдыхать-выдыхать, дёргая животом и рот кривя. Чему смеялись первые люди на земле, когда ещё не знали, что такое шутка?.. Шаги Ши Цинсюаня всегда легко пляшут, и танец его — такое же человеческое изобретение, как смех. Животные танцуют, но их танцы другие, они неосознанно угрожают или привлекают. У зверей к танцу ближе всего непринуждённые скачки, просто от того, что хочется радоваться и скакать. И Ши Цинсюань отлично умеет скакать за скаканием, а танцует же искусством, человеческими мерками красоты, отполированными разумом и любовью к жизни. И за тем же он поёт, и сочиняет он за тем же, и, пусть как бог он бестолочь, а общественной пользы от него ни на маковое зёрнышко, с подаренной ему жизнью он обращается неплохо. Хэ Сюань распорядился бы лучше. Но так смеяться он бы не умел. И, возвращаясь ко вставшей проблеме. Здесь абсолютно безыскуственно, примитивно и естественно, наблюдается нормальное физиологическое явление. Без танцев, даже брачных. Без поэтических строк, что предварили бы подводку к сути вопроса. В одежде, которая не подавит могущественное тело. Словно (сопящее) дыхание, гимн жизни. Словно кровь и плоть, утверждение материальной основы мироздания. Не ураган и не вихрь, но монолит. — Спать — значит, спать, — грустно шепнул Мин И, устраиваясь обратно лицом в волосы друга. Сейчас не время сонного паралича, но самый, самый подходящий случай! И на спине Ши Цинсюань лежит идеально навзничь, и мышцы расслаблены так, что их легче лёгкого от разума отстранить. Но не время. Не время. — Параличить тебя мало, — сердито добавил Мин И. — Меня тут, может, все демоны Тунлу разом расчленяют, а тебя и будить нельзя. Зря Хэ Сюань подумал о Тунлу. Остатки сна ещё туманят в голове, и образы теперь приобретают очертания чётче, и засыпать страшнее. Если их много — а их чертовски много! — Хэ Сюаня обглодают до костей, как только он сомкнёт глаза. Он прикрыл веки. — Хэ Шэн! Слуховую галлюцинацию съела другая, щёлкнув как над ухом пастью, и призрак вдохнул носом. Перед глазами всё те же волосы, та же шея. Ёкнувшее сердце усмирилось, но в сухожилиях задержался могильный холод. Холод уйдёт. Если полежать ещё немного без сна, он уйдёт. Хэ Сюань лежит не на досках старой лачуги, даже не в сырой постели Дворца Земли. Под ним тихо пульсирует локоть Цинсюаня, матрас небесного производства мягок, и условия для бодрствования просто отличные! Хуа Чэн бы завидуще защурился. У Хуа Чэна нет своего живого друга. Хуа Чэн, может, и спит еженощно на своей огромной кровати под балдахином из бабочкиных лепестков. Может, дымят там дорогие благовония, что чистят демонические лёгкие и придают свежесть голове. Может, за дверью у него коридор, а за коридором (и ещё одним коридором, тёмным таким) кухня, и трудятся там ночь за ночью демоны, и варят лучшие бульоны (жаль, в прошлую встречу Хэ Сюань вылил бульон демонстративно), а за окнами красный свет, в котором сутки напролёт бесятся живые и мёртвые, и друг друга едят, и смеются и в борделях кости кидают, и кости из борделей, и в одной из тех комнат кто-то простынь рвёт, громкий треск ткани — и полоса готова, смять её в жгут, петля и узел как на рыболовной сети, надёжно, но на потолке крюка нет — а крюк лишь рыбам уготовлен, человек сам себе должен балку покрепче найти, или хоть к окну подвязать?.. Вдох через нос. Шея. — А-Сюань, — шепнул призрак, — обними. Он приобнял сам, за плечо и к плечу, осторожно, чтобы не разбудить, и мягко, чтобы спалось теплее. По ту сторону — привязчивый кошмар. По эту — прекрасный бог, с влажными ключицами, с полуобнажённой грудной клеткой стройного юноши, с изумительной шеей, что слегка запрокинула голову. С таким выбором сторон, Хэ Сюаню жаловаться не на что. Давить Ши Цинсюаню на грудь и сковывать заклинанием было бы жестоко. Призрак и не хочет делать этого, о заклинании просит ничтожная частичка демонического тела, и потакать ей Хэ Сюань не будет, особенно когда на кону безмятежный сон нежного божества, любимого божества, чью горячую шею целовать только и надо, но не будить, напомнить ему во сне о любви, и ни за что не рассказывать утром вслух, как странно Хэ Сюаню нравится это возбуждение — не тело и не его часть, а сам факт и сама способность возбуждаться. Хэ Сюань мечтал уснуть с этой мыслью, не о стояке, а о нежном божестве, которое сча́стливо мирным сном. Но бесформенный ужас дышал в затылок, затягивая в свою пучину по мере закрытия глаз и расслабления мышц, жутко хотелось спать и жутко спать было. Хэ Сюань провалился за дремоту, ощутив падение вплоть до кончиков пальцев ног и рук, и инстинктивно схватился за уступ над этой пропастью. Спасительным уступом оказалась грань сознания Ши Цинсюаня, открытая лучшему другу без паролей, и по нитке духовной связи, точно по тонкой паутинке над адским пламенем, Хэ Сюань взобрался рывком в его сон. Он пожалел об этом тотчас, как внутри очутился. Врываться в чужое сознание — это преступление, причём не только моральное, но и обозначенное в своде небесных законов. Мин И не подаст в суд на проклятого чёрного кота, и Ши Цинсюань навряд ли решит прибегать к таким же разбирательствам, однако законодательство ли важно, когда лучший друг проникает в беззащитное сознание посреди ночи! Мин И прикрыл глаза рукой, на крайний случай. Не надо ему видеть лишнего. — Прости, — прошептал он в сторону. — Я побеспокоил? Ответа не было. Сквозь пальцы, Мин И подсмотрел себе под ноги. Аккуратная дорожка, по бокам которой растуманенно значилась зелень, огибала сбоку тёмный пруд с кляксами белых лотосов. Слух не различал звуков, кроме повисшего в воздухе низкого и еле различимого напряжения, как душное предгрозовое затишье. А извне, где-то далеко и рядом на постели, звучало общее дыхание, оно синхронизировалось у обоих спящих, и у призрака слегка вскружилась голова от переизбытка воздуха: вслед за Цинсюанем он дышал часто. А во сне, осмелев, он сдвинул пальцы и подглядел выше. На траве сидел Ши Цинсюань, ещё более размытым пятном, чем пространство кругом. Взгляд его сознания был сосредоточен на его же руках, потому они мелькали отчётливей остального тела, на контрасте с блеклым одеянием. Из рук спадала до земли цветочная гирлянда, она неслышно шуршала яркими красными лепестками сверху и длинной дугой тянулась по траве рядом. — Цинсюань, — тихо позвал Мин И. Это был Цинсюань, однако его лицо больше походило на смесь его настоящего лица и черт брата, словно среди них двоих затесался третий родственник. — Цинсюань. — Солнышко, не сейчас. — Я не снюсь тебе. Подтолкни меня из сна, пожалуйста. — Не сейчас. Сквозь сон призрак ощущал тело, рядом с которым столь неудачно уснул, и не мог определить: это в сознании Цинсюаня повсюду пахнет им, или удивительный запах доносится из реальности?.. Бог, чьё учащённое дыхание в реальности ласкало слух, здесь старательно нанизывал цветок за цветком, и только при рассмотрении стало заметно, как бесплодно его занятие. Цветки то растворялись на конце, то падали и улетали из рук, то промазывали и никак не хотели лезть на нитку, а он усердно насаживал их дальше, до конца нити оставался цунь или два. Это повторяющийся, безобидный и утомляющий сон. Но пялиться на Цинсюаня всё так же стыдно до горящих ушей. Призрак редко проникал в чьё-то сознание, коварно подслушивал за недругами или попадался в ловушку искусных в иллюзорных способностях демонов. — Любимый, ты… — дальше Цинсюань забормотал что-то под нос. Говорил он неразборчиво, походя на сумасшедшего — всё-таки, безумцы в жизни и живут как во сне, и на собеседника не ориентируются. Смотреть на тщетные манипуляции пальцами было больно. Призраку, должно быть, передалось немного навязчивого стремления обладателя сна, и выскальзывавшие лепестки давили на нервы. Бедный Цинсюань, он измучился подбирать их и нанизывать, раз за разом, частое дыхание перекликалось с его сном, а дрожащие пальцы роняли цветы, раздражённо обрывали уже насаженные, и вновь принимались за дело. — А-Сюань, — Мин И опустился рядом. — Давай вместе проснёмся. Этому конца не будет. — Уйди, я почти… Отброшенный цветок отлетел Мин И под ноги, и тот подобрал его: — Я помогу, А-Сюань, тише. Он накрыл уставшие руки своими, в надежде передать если не само тактильное чувство, то хоть толику теплоты. Может, этой ночью призраку выпал черёд утешать от тревожного сна. — Всё хорошо, давай, — он передал в пальцы друга цветок, поддерживая их своими, и наколол вместе с ним сердцевину на иглу, проводя по нити вниз. — Осторожнее, видишь? Цинсюань кивнул, взял ещё цветок и передал его Мин И, настойчиво впиваясь в руки, насаживая элемент гирлянды, вынуждая помочь со следующими и жадно отрагивая пальцы. — Так, солнышко, так… — бегло хвалил он. Призрак не уловил, почему хвалят его, когда он же Цинсюаня и наставляет, потому шептал в ответ: — Умница, Цин-Цин, умница, не спеши. — Тебе нравится? — Чудесно, — Мин И увенчал нить последним цветком. — Чудесно, проснись. Цинсюань поднял взгляд. Только встретившись с Мин И глазами, он заглянул тому за спину и побледнел оболочкой. Призрак обернулся, на это потребовалась лишь секунда, и за секунду оборота он понял свою куда более непростительную ошибку, чем просто ворваться в чьё-то сознание. Врываться с высочайшей концентрацией чистого ночного кошмара, с самой кристальной эмоцией безысходного ужаса за плечами, ещё хуже. Безобразные очертания заметались перед глазами, пронзая разум иглой, и Цинсюань, захлебнувшись кратким тихим возгласом, оборвал общий сон. На грани пробуждения, выкинутый чужим сознанием и на миг скованный собственным, призрак ощутил лишь тело рядом. Шея Цинсюаня дрогнула, а до слуха донеслось тихое сглатывание на вдохе, и последующие судорожные выдохи пронеслись, затихая, расслабленным беззвучным смехом. Под рукой Мин И трепетало животворящее сердце, тело Цинсюаня передало своё истомное напряжение, и прекрасная мелкая дрожь отхлынула, но грудная клетка не утихала дольше. Следующие секунды, дотянувшиеся до минуты, призрак делал вид. Он не определился, какой вид делать — что спит, или что ничего не замечал, потому замер, не меняя положения. На всякий случай, поцеловал сквозь волосы висок. — Мин И. О нет. — Отпусти. Я переоденусь. Цинсюань выбрался и прошлёпал в темноте до стола, звякнул чайником и долго пил из носика. Звякнул им назад. Отошёл к ширме, но скинул трусы не за ней. Вытерся старыми, отбросил, надел новые. — Сорочка тоже… — пробормотал он. Выругался на санскрите. Снял одеяние, что, по всей видимости, тоже запятнал. Рылся в шкафу, не прекращая сонно браниться. Вернулся к кровати он в одних трусах до колена — зато новых! Задержался стоя, с заспанным недовольным лицом, которое как никогда уместно было назвать мордочкой и которое было безусловно привлекательней лица в его сне. Сейчас не к слову было озвучить мысль, что его полуобнажённому телу идеально подходят длинные волосы, темнеющие контрастом коже. И как же уделять ему внимание, которого он так жаждет, если комплименты ему всегда излишни?.. — Мин-сюн, — он сел рядом на кровать. — Если я против прямого духовного контакта, вторжения в сознание мне тоже не нужны. Я не хочу никого в своём ядре и в голове. В них уже не раз вмешивались. От тебя только не хватало. — Всё ненарочно вышло. Извини. Цинсюань взглянул к окну: — Светает. Ты спал? — Да. — Спи дальше, тебе нужно. Утром обсудим. — А ты? — Тоже. Он поправлял в темноте простынь, разглаживая. Злой, но спящий на ходу. — А-Сюань, я случайно. Он утомлённо и долго поморщился, и отмахнулся рукой: — Утром. Рухнув спиной на постель, он сердито смотрел в потолок. Полежав ещё молча, безо сна и попыток уснуть, Цинсюань, взгляда не обращая, размял в воздухе руку и заполз ей под Мин И: — Иди ко мне? Тот согласно обнял в ответ, вернув нос к виску: — А-Сюань, прости. — Спи. — Мне был дурной сон, я не хотел будить тебя. Ты видел, я притащил его за собой, но я не знал… — Я рядом, ангел мой, — мягче сказал Цинсюань. — Я рядом, спи. — Никогда бы я не проник в твоё сознание без позволения, — призрак, упиваясь, поцеловал в щёку, одним и долгим поцелуем, он извинялся как мог. — Я неудачно уснул рядом с твоей чудесной головушкой, тревожной головушкой. Мин И потирал подбородок друга, как ласкал бы кота: — Кто нарушал твоё сознание? Кто-то вмешивался в тебя? Назови имена? — Последний раз — ты, когда энергией в ядро кормил. — Последний раз и останется последним. А всё же, имена других буду ждать. — Пусть тебе приснится возмездие над ними. А мне — ничего. — Пусть, — призрак невольно посмеялся от мысли выпотрошить кого-нибудь во сне. — А ты тоже наслаждаешься тем, как наши голоса низко перекликаются ночью? Зачем мы тихо говорим? Здесь нет никого, даже рыба где-то гуляет. Поговорим ещё, о чём угодно? Помурлыкать тебе на ушко? — Что с тобой? — …М? — Милый, тебя опять ведёт. — Что плохого? — Сейчас ты осьминог, а наутро отплёвываться от меня и от себя будешь. — Осьминог? — Я пошевелиться не могу. — Я скучал по сну с моим возлюбленным богом. — Потому спи. Я тоже люблю тебя, но очень устал. Особенно после такого выплеска посреди ночи. — Насчёт этого… — Не жалуюсь. — Я боялся, ты устыдишься. — Нисколько. Бывает. — Бывает.