Сюань

      Дни шли как прежде, а Ши Цинсюань стал повеселей, он походил на себя в прошлом, на себя лет пять назад, когда ни он, ни Мин И не ковырялись у друг друга в душах и спокойно играли карикатурных друзей — монолитной амёбы и бешеного шута. На заливистый смех снова отвечала недовольная гримаса, и жить дальше оказалось легче. Мин И надел обратно вечно-мрачное лицо, простой реакцией на фонтан цинсюаньской беззаботности. Но чего ещё желать, когда рассчитываешь провести недели и месяцы без ссор? Ши Цинсюань знал, что его друг умеет рыдать и смеяться, и этого знания хватало. Мин И помнил, что бог умеет смыкать губы и проклинать жизнь на чём свет стоит, и убеждаться воочию больше не хотел. И это совсем не означало отчуждения, они неуклонно прирастались и притирались, иногда буквально, шутили и делили молчание, разговаривали о пустом и полном — говорил, в основном, Ши Цинсюань, — играли в карты, в шахматы, в догонялки по полю, сажали цветы и забывали о посадках, мешали напитки и личные вещи, обошли полгорода и нашли укромное место на крыше, тёрли спины в ванной и путали зубные щётки, разыгрывали тихие исповеди под покровом ночи, признаваясь в мелких пакостях (если не разоблачались в них прежде), читали городскую библиотеку и врисовывали в книги поддельные иллюстрации, довели до ума уголок Рёцина, соорудив всё равно что открытый аквариум без воды, навещали Небеса и снисходительно глядели на тех, кто в отпуске не был, сварили варенье из персиков Небесного Сада, ловили лягушек в буреломе Лазурного Фонаря и сверчков на болоте Чёрной Воды, посылали нецензурные записки голубиной почтой до Призрачного Города, стреляли из лука в небо, висели в соревновании на самое долгое висение кверх ногами с ветки (Мин И упал), учились вдвоём летать на лопате-Полумесяце (упал Ши Цинсюань), пихали друг друга коленками на Собрании, пытались танцевать на западный лад, получалось только на южный, сушили грибы и листья, плели браслет из сброшенной змеиной кожи, набивали чучела из мёртвых птиц, читали Ветхий Завет и обзывали друг друга нелепыми именами оттуда, приучали Мин И к щекотке (Ши Цинсюань лечил себе синяки), кололи орехи штангенциркулем Гефеста, плавали в понятиях и купались в пруду, морально поддерживали друг друга после купания в пруду (Мин И симулировал болезнь), считали зубы и рёбра под запись, мерились ростом и не только, в качестве эксперимента говорили одновременно духовной связью и вслух (Ши Цинсюань сказал лишнее и был свергнут со скамейки), задирали друг другу юбки (сперва исходя из некой единоразовой шутки, которую уже забыли, но задирать продолжали), ставили засос Ши Цинсюаню на лоб и спали. Мин И окончательно привык к дому Ши Цинсюаня и невольно обозначивал какие-то места как свои собственные. Он полюбил спать у стенки, скрести обои, ронять в щель под кровать питательные заначки и обустраивать чужое одеяло. Особенно грела душу доска изголовья кровати, лакированная и с тусклым цветочным узором, она навевала воспоминания о чём-то совсем домашнем, прижизненном, будто шкатулка была так расписана или какая-нибудь игрушка. А мелкие лепестки узора, где лак отшелушивался, Мин И с удовольствием ел. Дремать удобней всего было в шкафу, на стороне Ши Цинсюаня, потому что его одежда приятнее пахла. При нём Мин И туда не забирался, и крошки с волосами он за собой собирал, разве что помятости оставлял как было. Валил всё на Рёцина, и Рёцина Ши Цинсюань бранил и подкармливал в умилении. Ковёр был у бога и рыбы любимым местом, Ши Цинсюань валялся на нём с книжкой, разминался, плёл косички из кисточек, а Рёцин витал рядом и больше всех любил выбивать пыль, когда ковёр вешали освежаться на балконе. Мин И крайне подозрительно относился к привычке Ши Цинсюаня сидеть на столешницах, подоконнике и других не предназначенных для сидения поверхностях, но обниматься так было удобно, стоя прильнув. Когда оба обнимались стоя, неловкость и недолговечность контакта оставались, а когда один сидел — для него можно было сколько угодно постоять. Кровать Мин И передвинул ближе к окну, и теперь освободилась новая область обоев, которую можно было исцарапать, но замысел был проще: Мин И любил дождь. Ши Цинсюань инициативу поддержал. Просыпался под утро призрак часто, а, просыпаясь, он садился на кровати, успокаивал себя, ждал, когда страх от ночного кошмара отхлынет, и слушал дождь за окном — дожди участились по осени. Ему никуда не нужно было вставать, он был в безопасности, за окном — холод, а он здесь, и рядом тот, кого можно обнять и спать дальше. Тот, кого можно было обнять, настаивал: «Буди меня, в случае чего». Мин И не любил его будить, он отворял окно и подставлял голову под струи дождя с крыши, смывая все мысли, хорошие и проклятые. Иногда его кто-то гладил по ноге или спине, высовывался рядом и вис сонным лицом на мокром карнизе. Но Мин И всё же не любил его тревожить, потому действовал тише мыши, и волосы сушил, перед тем как завернуться к нему под одеяло. Невербальность помогала им друг к другу привыкнуть лучше, чем что бы то ни было ещё. Обоих тянуло болтать, обсуждать, ругаться и миловаться, но спасением стало молчание. Ши Цинсюань плёл свои гирлянды, вышивал, чистил миниатюрной кисточкой украшения, сидя на кровати, и Мин И молча наблюдал. За пальцами, потому что красивые. И за близостью лиц. Он склонялся к Ши Цинсюаню так, чтобы рассмотреть его лица невозможно было, само его ближайшее присутствие пробирало до костей. Призрак глядел на части целого, на волоски бровей, тепло металла серёжек или тихое сопение, наслаждаясь: это Ши Цинсюань. Не затёртое воспоминание, не серая статуя, даже не Повелитель Ветров в толпе небожителей. Нежный Цинсюань, который радуется, когда Мин И помогает ему с плетением, который нет-нет и сморщит носогубные складки в улыбке. Он всегда был из тех мужчин, что притягивали призрака эстетически, однако перед ним Мин И не терял дар речи. Он его за так отдавал, ничего не имея сказать. Вероятно, легче со временем стало обоим. Им и сговариваться не пришлось, оба будто перестали пялиться друг на друга и тыкать пальцами, проверяя, где больней, а просто взялись за руки и пошли куда-то вперёд по течению времени, и по пути смотрели в разные стороны и в одну.       Однако, с течением времени, дружба с Ши Цинсюанем вызывала у Хэ Сюаня всё больше вопросов, таких, какими задаются военачальники, ведущие борьбу с партизанским движением. В их дружбе всегда было что-то лишнее, лишней была сама дружба, но теперь, чем меньше разум Хэ Сюаня концентрировался на моральных метаниях, тем докучливей «лишнее» росло внутри него самого. Казалось, если срочно не перерезать корень заразе, «лишнее» завладеет им до того, что он и забудет, что когда-то могло быть иначе. Он излишне долго смотрел на Ши Цинсюаня — что ж, он был волен отвернуться. Он излишне много соглашался на прогулки к деревьям, корни которых доброжелательно росли вровень дугой, чтобы у них можно было опуститься вдвоём. Что ж, Мин И всегда мог постоять рядом, просто не хотел утруждать ноги. Но в тюрьме тела Хэ Сюаня душа летала и ползала по стенкам, выискивая, что за изменения протекают в её одиночной камере, и как давно они затопили пол. Он питался, как прежде, запасами мертвечины и, по случаю, из-под руки Ши Цинсюаня в переносном смысле. Он спал больше, однако в логове врага и настороже — если не просыпался среди ночи от избытка соприкосновений и не плыл от запаха его организма, то получал рукой спящего организма по лицу. О здоровом сне или здоровом полуночном питании мечтать было вредно. Невидимые изменения росли где-то за гранью познания Хэ Сюаня, и в груди щемило от резких приступов ужаса, который сразу отпускал и отзывался эхом остаток дня. Хэ Сюань тщательно отбирал продукты, чтобы скормить их Ши Цинсюаню и повозить самому палочками в миске. Бог просто не успел бы подсыпать что-то незаметно, ведь призрак не отвёл бы от него взгляд, даже если бы захотел. Никаких проклятий на счету не висело, и трудно вообразить, чтобы какое-то проклятие ускользнуло бы от Непревзойдённого незамеченным. Наконец, Хэ Сюань перебрал все чужие благовония, вычищая из них белую Ци или подменяя своими безвредными, но спохватился об этом слишком поздно. Раз он уже отравлен их дымом, эффект мог задержаться. Однако, опять же, курильницами отгоняют совсем уж бесплотных духов и травят ими мелкую нежить. Какого чёрта им подвергся Хэ Сюань? При долгом накопительном воздействии дыма, что поднимался к вечеру и чадил до утра, объясним периодический тремор рук, туда же идёт беспокойное сердцебиение и дрожь как при ознобе. Хэ Сюаня бросало в жар, даже когда он был один на свежем воздухе и всего-навсего размышлял, что взять Ши Цинсюаню на ужин. Он не знал, как уменьшить странный эффект, но знал, как выражать. Зачем его вообще выражать куда-то вовне — неясно, и Мин И без ясности задирал Ши Цинсюаня. Дёрганье волос тому нравилось, так что приходилось щипать, тыкать и тянуть за локоть. А в отдалении поворачиваться к нему боком, лучше сидя, чтобы позже Ши Цинсюань сотрясал воздух о грации и великолепии. Чем чёрт не шутит, Мин И задумался, не комлименты ли сладкоречивого бога сыпались на него вредными заряженными благословениями, отнимая каждодневный запас сил? Потому что силы утекали в страшных объёмах, ведром не соберёшь. Судя по невидимым ручейкам покидающей тело энергии, пробоина была не нова, только раньше узка была и незаметна, а со временем она всё ширилась. Однажды Ши Цинсюань, нагрянув внезапным возвращением, застукал за инспекцией пары жалких бумажек, и Мин И содрогнулся до ядра. Мало было Ши Цинсюаню подойти неслышно и разбить сосредоточенность, так бог заместо ворчания за сердце схватился, как старик в припадке: «Нет, нет, не принцесса! Королева! Не мужчина, а гибель Атлантиды!» Оказалось погодя, что его так потрясли скрученные коленки Мин И, который горбатился над столом словно окаменелый цератит, а от комплимента и последующей слабости чуть не упал со стула. Мин И не уверен был, принимать ли это вообще за комплимент, но если вздрогнул — значит, ослабел, и благословение попало точно в цель. Эксперимент, можно сказать, удался. Ши Цинсюань будто внедрил в тело призрака паразита, он подкармливал эту тварь благословениями и ждал, пока она сожрёт Хэ Сюаня, или станет им, или выгрызет путь наружу и… Любой исход окажется плачевным! Данных прецедентов было бы достаточно, чтобы уйти обратно на Небеса или перебраться в Призрачный Город и скоротать там весь отпуск. Но если Хэ Сюань уединялся за город и бродил без дела, внутри всё трепетало — не бабочками, а роем стрел, вонзавшихся от живота в горло. Рой стрел взлетал от мыслей, где же там Ши Цинсюань, и отчего не идёт он рядом, не подаёт руку у оврага и не садится на уши. А от мысли о том, что безопасней для всех будет его покинуть, внутри сжимался узел и падал на дно. Ши Цинсюаня не в чем было уличать. Он был чист, как хитрейший из воров, и не оставлял за собой следа. Паразита было не вынуть и не вытошнить, в медитации чаще всплывала ехидная физиономия, в аналоговых небесных лекарствах из Призрачного Города не было толку.       Одним утром, Хэ Сюань глазом моргнуть не успел, как они вместе собрались на прогулку у леса, что был по ту сторону прохода через ванную. Они слаженно подвязали друг другу волосы, Мин И обернул бога в одежду и сам поспешил облачиться без чужой помощи. Увернулся от вредоносной ароматической притирки, от кисточки с пудрой, помог Ши Цинсюаню с крючками на одежде — и только так вспомнил, что сам попался на крючок. И, пока крючок не вырос до гарпуна, пока Ши Цинсюань на прогулке опустился под деревом и замолк на минуты, призрак решил действовать. Видит небо, видели облака, Мин И не хотел устраивать сцен. К несчастью, Ши Цинсюань растянулся на траве, волосы их обоих были сплетены в одну косу, оба друг у друга оказались в плену, и времени на обдумывание не было, атаковать нужно было сразу, иначе бы тот уснул: — Цинсюань, — Мин И навис над ним, упираясь руками в траву и отрезая пути к отступлению. Он начал с блефа в лоб: — Я всё знаю. Тебе есть в чём признаваться, и признайся сейчас. — Зачем, если ты знаешь… — тот приоткрыл глаза. — Чтобы смягчить приговор. — Из нас двоих это ты предпочитаешь помягче, — он погладил напряжённую руку. — Так в чём признаться? — Ты сам понимаешь. — Ох, — Цинсюань смотрел сонно, намекая, что не болтать сюда пришёл. — Я люблю тебя. Ты хочешь, чтобы я говорил об этом чаще? Мне казалось, я этим давно надоел… — Суть в другом. Как бы так не ляпнуть, чтобы не оказаться снова безумным параноиком в его глазах? Да, Хэ Сюань слегка параноик, но он давно утомил Ши Цинсюаня своей паникой на пустом месте, и если сдержаться можно — то лучше сдержаться. Ши Цинсюаня блефом не возьмёшь, нужны беспроигрышные доказательства, от которых тому не отвертеться. Хотя бы наводка на них, от которой он занервничает и сдаст себя… Благовония? Уличить в белой Ци? Но с чего бы Повелителю Земли чураться божественной энергии? Если Ши Цинсюань сознательно травит демона и признается в этом, нервничать уже станет не он. Благословения сладкой речи? Но и они приведут к ответному вопросу: «А чем же тебе не угодила белая Ци, нежить поганая?» Какое бы злодейство ни проворачивал Ши Цинсюань, преимущество на его стороне, пусть и лежит сейчас плашмя и кверху животом, провоцируя выпустить ему кишки. Привязан волосами, как поводком домашний скот. Может, он только догадывается о демоне в лице Мин И, и теперь следит за реакцией, выкуривая нечисть наружу? Может, привязан к нему Мин И? Тогда призрак уже совершил ошибку, и натворит дел ещё хуже, продолжив расспрашивать и намекать на отравление. Стоило подумать об этом раньше, но, что поделать: каждый раз, раздумывая о допросе, Хэ Сюань улетал мыслями так далеко, что, вместо готового плана ударить в спину, он приходил к плану поцеловать Ши Цинсюаню шею ниже затылка, пока тот волосы забирает. — Солнышко, что такое? — Ши Цинсюань уже не дремал глазами. — Что случилось? — Не говори так со мной, — вот, снова. Снова силы дали пробоину, стоило богу закурлыкать. — Я чем-то тебя смутил? Обидел? Расстроил? Я не смогу помочь тебе, если ты не расска… — он вздохнул. — Я попробую помочь тебе в любом случае, только намекни, как. — Ответь, ты сознательно наносишь мне вред? Ты подослан? Ты что-то скрываешь? Что тебе нужно от меня? Цинсюань — к великой трагедии! — посмотрел удивлённо. Его лицо чистосердечным недоумением защитило и оправдало бы его в суде, предстань он перед законом. Он переводит взгляд из глаза в глаз, пытаясь найти ответ хоть в одном из них. Он распахивает ресницы так, чтобы тёмная радужка на глубине блеснула рыжей в солнечном свете. И он врёт — какое чудо! — он врёт. Он никогда не выказывает недоумения, сталкиваясь с паранойей Мин И. Он научен принимать её спокойно и ждать, пока друга отпустит. Цинсюань подделывает растерянность, но, если бы он сейчас не выдержал и лукаво бы заскалился, Мин И не оставил бы на его лице живого места от поцелуев. — Я тоже тебя люблю, — пробормотал Мин И. — Двуличная ты… И твой дурацкий второй подбородок люблю. — Это просто кожа! Я из-за тебя так лежу, — Цинсюань потёр себе шею. — Двойной подбородок — это не двуличие. — Не понимаю, у меня давление от неудобной позы подскочило, или ты из меня энергию тянешь, — от мозга отлило слишком много крови, но виски стучали тяжелей сердца. — Старая кляча, ещё мне что-то говорит, — смеясь, Цинсюань всё разглаживал шею. — Дышать надо больше свежим воздухом. — У меня из-за тебя давление скачет, что ты мне подсыпаешь? — Соль поваренную, Мин-сюн, ай! — он захныкал, когда за кожу под подбородком его укусили. — Я не Бай тебе, под моим лицом нет второго, только кости… — Замечательно. — Твою мать, Мин И!.. — он дёрнулся от другого укуса. — Про мать было лишнее. — Ты обещал не причинять боли, солнце, тише, тише… Тш! — Я легонько. — Мин-сюн, — он обхватил челюсть демона. — У тебя не зубы, а камнедробилка. Ваше Превосходительство, я не руда. — Неприятно? Удивительно, как вообще в голову могло прийти Мин И, что такое может быть приятно даже Ши Цинсюаню. У призрака давно не было близких друзей, но, насколько он мог вспомнить, поедание другом друга неприятно никому. Кровь стынет в жилах, если представить, как Хуа Чэн кусает — или Хэ Сюань кусает его. А от Ши Цинсюаня кровь разгоняется и воздух остро необходим, и необходимо отхватить ему пол-лица. — Прости. — Ничего. — Я могу их ступить колдовством, — Мин И ощупал клыки. В сущности, формой они были обыкновенными человеческими зубами, только острее. — Не нужно. Может, когда-нибудь ты найдёшь кого-то, кому они понравятся такими, и кто позволит себя грызть без смягчений. Иначе, на мне потеряешь сноровку. — Глупо. Мин И освободил Цинсюаня из плена и сел у корня. Очень глупо. — Ничего-ничего, — тот протянул грациозную руку и погладил по колену: — Я ценю жест, солнышко. Хочешь мандарин? — Я хочу справедливости. — Ну, как хочешь. А что за справедливость? — В холодном виде. Пока ты горячий, с тобой общаться нельзя. Убери руку, пожалуйста. — Ты мстил, что ли? — Ши Цинсюань не торопился лечить укус, но растёр кровь. — Нет, я просто так. А ведь есть за что. Скажи честно, тебе не надоело? Каждое утро, одно и то же, солнышко-зайка, ты покушал, ты покакал, ты гибель Атлантиды, какая Атлантида, мы в Китае. Чжунго, срединный край! — Тебе не нравится? — Вот, снова, — Мин И указал на рот Ши Цинсюаня. — «Тебе не нравится? Тебе хорошо? Хочешь мандарин?», чтоб тебя фазаны без соли доедали, ты сам себя уже пародируешь. Нравится. Знаешь, кто ещё повторял одно и то же для большего эффекта? — Тиран Цзе? — Пустослов, и любой колдун заговаривающий. Одни и те же заклятия, как по книжке. Ты так меня самого из себя вытравишь. Из меня. Меня из меня. — Вытравлю. — Да. Ши Цинсюань сел: — Мы ведь уже говорили, я не изобрету для тебя новых слов. Если я спрашиваю, хочешь ли ты мандарин, большее, что могу сказать: желаешь ли, жаждешь ли, как угодно. Мандарин — он и есть мандарин. — Дело не в словах, они только отражают одно и то же твоё отношение ко мне. — Так я чувствую к тебе одно и то же. — Я хочу убить себя. — Не воруй мои реплики. Мин-сюн, если ты не заметил, я весь — цитата, до кончика хвоста. Я весь собран из других людей. Я использую слова из языка, которому меня учили в детстве, и мой внутренний монолог состоит из чужой речи. Я следую морали, которую я начал усваивать с рождения, потому что рождён был в обществе людей, эту мораль передающих из поколения в поколение. Поступаясь моралью, всё равно я ориентируюсь на неё. Это ужасно. — Это нормально, ты человек. — Да, людского во мне — несть конца. Получается, что меня самого во мне нет совсем. Все убеждения, мысли, предпочтения и интересы — они были до меня, они будут после. Кто я сам такой, если моя личность состоит из цитат наших предшественников, словесных или духовных? Всё, что я думаю и чувствую, думали и чувствовали за тысячелетия до меня, новых идей больше не изобрести. Я только зеркало культуры, как и любой другой человек или бог. — Но в тебе все черты сочетаются уникальным образом. Даже если ты — коллаж, то твои фрагменты собраны в последовательности, что ранее ещё свет не видел. — Будто свет смотрит. Моя уникальность такая же, как у случайной последовательности арабских цифр. Выстроив ряд из цифр в миллион длиной, другой похожий ряд будет сложно найти. Вот только пользы от уникальности этого числа — никакой. Польза, если есть, заключена в самих цифрах: в какой угодно с нулём до девяти. — Ты же не умеешь считать. — Я ещё и не умею считать! — Цинсюань выдохнул: — Я люблю тебя, как любили люди до меня. Жизнь научила меня любить так, как люблю, и так о любви говорить. Мин И не сдержался: — И ты после этого понимания на призраков ершишься. — Призраки — как давно дописанный текст. Его кто-то уже прочитал, потерял и вспоминает с ошибками. А меня ещё пишут, и не дай бог потом буду воспоминаться. Меня самого там и не было. Да, я пустослов. Да, он повторял мои самые страшные жестокие, самоуничижающие мысли, которые я, в свою очередь, повторял за другими, которые повторяли за их предками. Мысль не материальна: я не наговорю никогда достаточно, чтобы ты стал моим любовником. Я хочу вести себя так, будто мы с тобой любим друг друга, как счастливая человеческая пара или герои эпоса, в котором я одолею художественный конфликт и останусь с тобой, пока смерть не разлучит. Если подражать, то в лучшем. Но пока единственный мой художественный конфликт — это ты, ты очень художественен, ты очень конфликтный, я хочу слиться с тобой прямо под этим деревом. Или, лучше сказать, «желаю»?.. Я же хочу тебя. — …Я и так у тебя есть? — Ты проклят, — Цинсюань безысходно крякнул. — Каждый раз надеюсь, что притворяешься. — Всё-таки проклят?.. — Мин И срочно инспектировал внутреннее состояние. Ни следа колдовства. Ни следа, а в печени разведён медленный огонь, на котором лёгкие варятся, и щёки загорелись. — Сразу бы сказал. Зачем? — Что — зачем? — Кто просил вешать на меня проклятье? Ты сам решил? Что это? — Не вешал я ничего! — Ши Цинсюань оскорбился. — Я бы ни за что, никогда не применил к тебе чёрной магии. Что! Ты всегда такой был. — Какой. Ши Цинсюань объяснил. Его раздражённый голос, который будто сквозь боль терпел каждое моргание Мин И, сменялся на тихий и деликатный. Румянец собрался под волосами у щёк, бог прятался за вихрами и явственно жестикулировал. Невозможно милый Ши Цинсюань, в дрожании зрачков заметно было, как он старался не отводить взгляд. — …Прости меня, Мин-сюн. Это нехорошо с моей стороны. Умоляю, поверь, я люблю тебя и наши отношения такими, какие они есть. Ужасно милый. Мин И не заметил, как сам отображал на лице что-то смущённое. Перед ним всё равно что пищащий котёнок, обвинять жалко. — Мин-сюн… Всё в порядке? — Да. — Правда? — Да, только я начало не уловил. И основную часть. Но если ты нашёл, за что извиняться, я тебя прощаю и сам разберусь. Мин И приподнялся: — Ну что с тобой делать, — он поцеловал лоб Ши Цинсюаня и распутал сплетенную с ним косицу. — Наворотил бед, а я и не найду, каких. — Я не… — Я погуляю один. Всё в порядке. Я всё понял. Бог остался сидеть, похлопал глазами и в ужасе воскликнул: — Что ты там понял?!

***

      От этого разговора Хэ Сюаня как в тумане вело ещё целый вечер, из-за обиды и чувства незавершённости он не мог вытряхнуть Ши Цинсюаня из головы. Днём Хэ Сюань был одержим навязчивыми мыслями и не успел понять, как близость вытянула из него все силы. Пока он думал, как прижать подлеца к пальцу, нужнее было прижать подлеца к земле и… Обглодать до костей? Хотелось повторить всё, всё, кроме словесных неувязок, каждое слово было лишним. Всю ночь он решил убить на пищу, здоровую пищу. Человеческих блюд он давно готовить не умел, как бы ни старался дома заварить Ши Цинсюаню что-то вкусное, выходило кое-как. Он давно забыл, в каких пропорциях мешать соль и перец в блюдо, отвлекался во время варки и в упор не видел, сварено мясо или нет, точно пеленой на глазах смысл за объектами терялся. На вкус ему всё было никаким, он всегда просил Ши Цинсюаня продегустировать, но если тот советовал больше прожарить, Мин И забывал, что вообще такое «прожарка» и куда лить так называемый «соус». К тому же, Ши Цинсюань ужасно отвлекал болтовнёй и милейшими подрагиваниями бровей от смеха, и из рук всё валилось. Мин И мог одолеть лишь чай, который организм не отвергал. «Неплохо», — говорил Ши Цинсюань. Он бы не соврал, неплохо так неплохо, значит, неплохо. Нехорошо. Если бы Хэ Сюань только мог накормить Ши Цинсюаня демонической пищей, если бы тот только мог оценить и не скорчиться от спазмов! Хэ Сюань собирал с древесных стволов вязкие выделения чёрной Ци, оставленные здесь чужими метками, мелкие демоны спины о них чесали. Он выжимал пропитанный усмертью мох, сцеживал его в воронку и в колбу, а сухой остаток перетирал в ступке. Свежеотловленное мясо закипало, шло пузырями и разрывалось сладким плавленым гноем, и Хэ Сюань пожалел, что заранее не закупился в Призрачном Городе хлебом из костной муки. Пока нежить кипела на адском огне, демон собирал в траве мукор. Он запаслив, и будущую закваску в контейнер припрятал, на случай, если решит вспомнить рецепт сыра из дельфиньего молока. Почему-то, этот сыр служил отличной приманкой для душ мертворожденных козлят, а также придавал скорости в воде и поднимал тонус мышц. Перелив суп в обеденные миски посреди леса, Хэ Сюань ждал, когда тот настоится и даст хрустящий плёночный осадок. Продолжая ночь ухода за собой, он стёр ногти о камень засечками, освежился каплями росы с низких ветвей, нанёс торфяную маску, сполоснул в пруду волосы и втёр в них ил до блеска, подровнял концы. Нужно быть красивым, как живой. Из отрезанных волос Хэ Сюань скатал и свил счастливый узелок, заговорил проклятьем и поджёг. Если он уже проклят, то минус на минус даст плюс. Если нет, хуже не будет. Время трапезы упало на заполночь, и он сел к столу. Кушал опрятно, запивая торфом и похрустывая жуками со дна напитка, перемешивал их ложечкой и чуть не плакал от наслаждения. Наконец-то, нормальная, чёрт возьми, еда. Запихивал за щеку кусок покрупнее, лопая на зубах жирных червей и вздыхал, часто моргая. — Прежде всего, ты обращался к врачу? — спросила возлюбленная Ян Мяо. — В первые же дни симптомов, — дал ответ Хэ Сюань. — И ничего он не знает, голову задурил и выписал книжку почитать, пособие по содержанию тела, будто я сам не ведаю, как себя содержать. — Хуа Чэн за врача не считается. — Я не о нём, но и от него ничего дельного не пришло. Я у фельдшера в Призрачном при-Городе был, а он, как ходят слухи, в прошлом мясник и на свиньях специализируется, не на мозгах человечьих. — А Юйши Хуан? — Не та сфера. — Понятно. Хэ Сюань лениво жевал, уставившись в миску: — Я сам справлюсь, потому что… — Прожуй сперва, — его оборвала матушка. — …нет врача, который бы… — Прожуй. Хэ Сюань ещё ленивей зажевал, выразительно двигая челюстью, сдерживая словесный поток ладонью, под пристальным наблюдением сняв с бревна локти. Он проглотил: — Который бы разбирался в соматике привидений. Тот осёл из при-Города не в счёт, он симптомы снимает, а мне симптомы снять — что запустить болезнь, забыть и разрастить. Не дело так. В Городе кишмя вековых демонов, и все как один убеждены в полном контроле над своим телом, и, пока их не освятят небесными палками, они якобы осознанны в себе. Я по молодости полагал так же… — Для демона ты ещё юн, — улыбнулась Ян Мяо. — Спасибо, — улыбнулся Хэ Сюань, вернув на миг ладонь ко рту, — но я о чём… То, что я способен останавливать себе сердце, а лёгкие выполняют вспомогательную функцию, и все органы словно созданы чтобы «вспомогать», а не функционировать как нормальные… Это же… Это иллюзия контроля, и, ясно дело, фельдшер мне подлатает телесные разрывы связи между мозгом и органами. Я и сам могу. Вопрос в другом: как мне обрести контроль над чувствами и вообще их отследить? Из-за этой Непревзойдённой оболочки я схожу с ума! — Причём тут оболочка? — Отличный вопрос! Отличный, — Хэ Сюань процедил в сторону, хихикнув: — Как удобно ты вставляешь нужные мне реплики, даже не пытаясь походить на живого человека. — Постой, не продолжай, ноги затекли, — Ян Мяо пересела. — Уже лучше. Оболочка здесь при том, что… Для низших демонов всё элементарно, скудно, а от того и просто. Их тела — надобность косметическая, макияж поверх души. Чем организм продуманней и сильнее, тем сложней мне отследить процессы. Я давно не задумываюсь о пищеварительном тракте, если мне нужно переварить еду. Я набиваю рот, жую, а дальше дело за работой механизма, подобного человеческому, который образовался с минимумом моего ведома и без моего же ведома продолжает «жить». Остановить желудок я могу, а удовольствие от насыщения — нет! Оно само приходит, понимаете? — Потому я говорила тебе, — вмешалась матушка, — что за твоим «механизмом» полагается уход. Ты уже в нём, и если твоя душа обитает вот здесь, — она постучала пальцем по лбу Хэ Сюаня, — то ухаживай за её домом так, как убираешься в жилище. Мозг уже пленил твою душу, назад дороги нет. Летая призрачной тенью без оболочки, ты бежишь от себя. Данный парадокс Непревзойдённой силы шёл со всеми проблемами Хэ Сюаня рука об руку. Вечно бесплотным духом летать невозможно, всё равно что носить воду огромным дырявым ведром. Воде полагается колодец, и подобное человеческому тело лучше всего справляется со сбережением сил, которые можно по необходимости из него черпать. Трудность содержания тела заключена в том, что мозг подчиняет себе призрака, наслаивая на уже законсервированную смертью душу новые ощущения и понятия. Сам по себе дух не чувствует ничего кроме воспоминаний, это клубок из прижизненных впечатлений, потому и говорить с ним — как с книжкой. В случае Хэ Сюаня, с судебником. Могущественные демоны ушли от клубка недалеко, Хэ Сюаня самого тошнит от вечно зацикленного сознания, а наслаиваемые поверх впечатления в телесном мозге ничего не «переписывают» в личности, только вступают в диссонанс и расшатывают носителя до истерики. Даже мозг Хэ Сюаня — слепок с его трупа. Он вечно остаётся с собой. — И заведи себе режим, — продолжала матушка. — Недосыпом и остановками сердца ты тело не радуешь, немудрено, что с ума начал сходить. — Мне безразличен дискомфорт, — качнул головой Хэ Сюань. — Сто раз же говорил. Мне надо понять, где находятся чувства. Паразит разъедает мне именно источник чувств, или травит его. Ни в одном учебнике этого нет. Это что вообще? Он надкусил свой палец и поднял до уровня глаз просочившуюся кровь: — Частицы первородной энергии? Мелкое вещество, которое мне не отследить? — бурая, мутная, совершенно здоровая кровь, с примесью чистой чёрной Ци, если вглядеться. Надо сдать анализы. — Я справляюсь с чувствами медитацией, значит, всё-таки энергия… Чёрная или белая? Нейтральная? Или выше моего познания? — Ты полагаешь, тремор и одышка у тебя от «чувств»? — Я не знаю, — он спрятал глаза в ладонях, в темноте пытаясь засечь текущие процессы в теле. — Я не знаю, что первично. Я чувствую ли от болезни, или болезнь от чувств, или дело имеем вовсе не с болезнью? Но когда у меня эта дрожь, я весь как будто… Счастлив? Или счастлив и боюсь, но всё равно вперемешку, силы покидают меня, а я наоборот хочу бежать без остановки. У меня от опиума так было. Не может же Цинсюань мне его сыпать? Нет, от опиума меня в сон клонит, а я спать не могу, особенно когда это трепло языком чешет до рассветных лучей. — О-о, ты счастлив, когда он болтовнёй спать не даёт, — Ян Мяо засмеялась и прилегла к дереву: — От чего ты ещё «счастлив»? — Я так не говорил. Это похожее на счастье чувство, но это не оно. Э-э-искусственная радость, беспокойная, словно я вынужден её ощущать рядом с ним. С близкими людьми я спокоен, мне хорошо, и я могу смотреть куда-то, кроме них. Вас. Когда рядом Цинсюань, даже не глядя на него, я слушаю его шаги, шелест безделушек навешанных, дыхание, ухмылки и прочий мрак. Так быть не должно. Ши он или не Ши, мне было бы страшно чувствовать такое с любым! Я даже не заметил, когда это началось. Недосып, говорите? — Вы связаны, — матушка пожала плечами. — Стоит поискать подобные аномалии в научной литературе, навряд ли вы первые духовно связанные существа. Спинку ровно держи. — Да. Но. Раньше я объяснял связью нашу взаимную симпатию. Это не симпатия уже, это одержимость. У нас поменяли местами духовные ядра, а меня к его ядру так не тянет, как к лицу и рукам. Боги, я правда их облизывал? Нет, точно, я схожу с ума. Мне нравится его тело. Он ведь не так уж красив? Ужасно привлекательный, он говорил, что никак не менял тело со своего прирождённого, я не помню его при жизни, но он так странно выглядит. Слывёт прекрасным, будто никто не видит, что в нём что-то не так. И пусть он совсем не красив, я не могу вспомнить кого-то прелестнее него. Он и не добрый, лжёт как дышит, он дышит! А на ум мне не приходит кто-то добрее? Он чудесный. — Хэ Шэн, прямо при ней? — кашлянула мать. — Осталось в тебе что-то человеческое? — А что? — Напомни, — вступил отец, — зачем ты с ним водишься? — Он брат… — И? Тут, стало необъяснимо стыдно. Довольно объяснимо, если придётся вербализовать стыд. Но необъяснимо сильно стыдно. — Он брат, значит, я… Можно сказать, за спиной Ши Уду, или у бока. — Или вдали плетёшь венки и лижешься дёснами хрен разбери с кем! — обрадовалась сестра. — Или так. — Волосы, Хэ Шэн. Хэ Сюань откинул с лица волосы, но глаз не поднимал. Когда-то, в давних обличиях рыбы, катастрофически не хватало рук, чтобы скрыть в них лицо, и он прятался за донной флорой. Теперь, как раньше руку замещали водоросли, так водоросли замещала полоска волос. — И? — повторил отец. — Я продолжаю работать. Взял небольшой перерыв, работаю, когда могу. — Можешь всегда. — Сейчас я рассчитаюсь с Цзюнь У. Лет через десять. Ещё время займёт восстановление собственных сил. Потом Цзюнь У предоставит мне шанс, и… Произойдёт «и». — Ты не находишь, что уже достаточно отдыхал на Небесах? Перекладывание бумажек сильно утомило? — Не сильно. Недостаточно. Я просто… — кусок в горло не лез. — Я хочу немного пожить. Мне нравится жить с ним. Я ведь заслужил короткую передышку. Это капля в море, и она одна не солёная. — Набраться сил, хочешь сказать? Ты уже потерял больше, чем восстановил. Где твоя былая ярость? Пока ты «отдыхаешь», Ши Уду живёт не стесняясь расходами и блаженствует на Небесах, и ты даришь ему годы беспечной жизни. — Простите меня. До смерти у меня было не так много времени, сколько я с Цинсюанем провёл. Меня раздирает мысль, что я знаю его дольше, чем вас, но год или два уже ничего не изменят. Ведь, да… До смерти у меня было не так много времени. Отец вздохнул: — Гуляй, что тебя учить. Сам знаешь, тем тяжелее вставать, чем мягче лёг, а сытый зверь не заметит охотника и не погонится за добычей. Ты задержался на земле не для того, чтобы жить. И неужели ты помнишь меня лишь голосом осуждения? — Вы были и остаётесь голосом разума. — Не строй из меня тирана. Ты уже не помнишь в точности, каким я был. Ни я, ни мать не просили тебя продолжать путь, мы звали тебя домой, а ты убежал, хлопнув дверью. Ты сам взвалил на себя это и теперь находишь нужным отпрашиваться у воображаемого отца, чтобы погулять за ручку со своей девкой. — Она мужчина. — Это должно обрадовать? — Я рад. И я рад чаще говорить, что я рад. «Нравится» ли мне, спрашивает. Боги, мне очень нравится представлять, что нам с ним ничего не мешает. Ещё лучше, представлять, как мы оба встретились бы давно живыми. Прошлой ночью перед сном мечтал, как оказался бы на один день в своём теле двадцати лет, тотчас к нему бы пошёл, отыскал, где бы он ни был, прямо там поцеловал бы при встрече. Я бы ничего ему не рассказал, он счёл бы меня безумцем, и не изменилось бы потом ни случая, ни беды, но я целовал бы его своими губами, и своими же руками бы его обнимал, до конца дня бы его осваивал. — А пойти поцеловать мать и обнять сестру в голову не бредёт? — Я бы тоже успел. — Суженая твоя смотреть на вас будет? — Я бы всех успел встретить. — Ты бы не оторвался от Ши Цинсюаня. — Ши Цинсюань, — Хэ Сюань повторил с удовольствием. — Иди проветрись. — Я в порядке. — Из-за стола — вон. Хэ Сюань поскрёб ногтем кору: — Это даже не стол как таковой, всего-то, бревно поваленное. А здесь он мне руку порезал, — в том месте древесина сгнила насквозь. — Мой глупенький-косоруконький… Голой улыбке стало зябко, как на осеннем кладбище. К вечеру ветер переменился, и кроны шатало, вытряхивая листву. Когда Хэ Сюань опустил сверху взгляд, призраков вокруг не было. Призраки у призрака. Он не выдумывал их нарочно, однако являлись они тогда, когда не могли не явиться. Может, и Хэ Сюаня самого нет, и он точно такой же призрак в мире Ши, их самая воплощённая галлюцинация.       Ночью дома, пока Ши Цинсюань спал, он пытался приготовить простой человеческий салат, даже не из человечины. Он вновь ощутил себя малолетним ребёнком, забывшим, как завязать шнурок или самый обыкновенный узел. Бросив это дело, Хэ Сюань дополз до остатков вчерашнего завтрака и позавчерашнего обеда. Еда из-под рук Ши Цинсюаня была не вкусней обыкновенной, но ей хотелось утолять ночной голод. Незадолго до рассвета, призрак прочистил желудок в ванной, избавившись от мышиных косточек и непереваренной еды с кухни. Спать он рухнул без сил.