Сюань

      «Тарелка-оберег» — звучит нелепо, однако она притянула внимание Ши Цинсюаня тотчас. Как оберегает? Чистит чёрную Ци из пищи? Талисманит на стене? Консультант не связал двух слов о её свойствах, но Ши Цинсюань уже подписывал акт о её покупке. Лишней не будет. Ранее, тем утром, он врасхлябь проснулся и, свесив ноги с кровати, наступил в тарелку из-под ночного прожорства Мин И. Он не без удовольствия отметил для себя, как нелегко было выбраться из лапищ Мин И, оплетавших его щупальцами. Он выбрался, однако, и побрёл мыть посуду и испачканную ногу. И, то ли Ши Цинсюань поскользнулся, то ли руки окосели, но любимая тарелка Повелителя Земли упала смертью храбрых, осколками без права на восстановление. О том, что тарелка была «любимой», Мин И скорбно сообщил уже по факту её кончины, а Ши Цинсюань бегло рассчитал в голове, насколько трагично надо умереть или хотя бы как тяжело покалечиться, чтобы Мин И назвал его любимым. Или, может, драматично исчезнуть из его жизни, бросив в одиночестве? «Забудь», — молвил печальный бог. — «Я должен был убрать её ночью. Это всё моя вина.» Стоит ли говорить, что «забыть» Ши Цинсюань не смог, ведь до обеда всё помещение меркло в трауре. По-прежнему оставалось гадать, какова природа нервозно-бережного отношения Мин И к своему скромному имуществу, особенность ли характера, или очередное выражение его страха утраты. Однако догнивать в трауре до вечера было нельзя, и Ши Цинсюань потащил его аж в соседнюю провинцию, где по случаю и по известной информации происходила неделя закрытой антикварной выставки. Пока Мин И затерялся в коридорах, Ши Цинсюань уже выкупил эту неведомую тарелку-оберег, стоял и раздумывал о словах брата насчёт несоизмеримых с нуждой трат. Оберег или не оберег, а вещица красивая. Она стоила тех денег, но… — Не работает, — раздался незнакомый голос. — Как оберег, пустышка. — Почём знать, почём знать… — Ши Цинсюань взглянул на посетителя, который орлиным носом и орлиным глазом рассматривал столетние вилки. — Сходить по столичным лавкам? — Ши Цинсюань отвернулся, но продолжил вслух бормотаньем, раз уж разговор был заведён: — Через брата заказать? Зачаровать самому? Зачем мне, в конце концов, тарелка-оберег?! Ну вот, до этой минуты я и думать не знал, что такие есть, а теперь мне срочно понадобились штук десять, и заговорённые чашки до кучи. Мне нельзя ходить по лавкам! — он рассмеялся, проверяя реакцию незнакомца, но тот даже не улыбнулся. — Бесполезно. Цена у них растёт за антиквариат, не за практическую пользу. Даже знай вы, как этот «оберег» применять — толку бы не было. — А если получится? Я разбираюсь в заклинательстве, пусть по мне и не скажешь. Я сейчас в домашнем, земном, штатском, видели бы вы меня в официальном… — Получается, вы недоучка, — хмыкнул незнакомец. — Любитель. Ну и нелепое оскорбление. — Тха-ха-ха-да-да, — виновато заулыбался Ши Цинсюань, — проходные баллы по заговорённой посуде всегда подводили меня на учёбе. Наставник спросит, в каком году черпалом черпал хан римский кашу из зерён льна, а я дуб дубом, хвойное недоумение. — Эта тарелка предназначалась для защиты царственных особ. По императорскому заказу была заговорена сотней придворных священнослужителей, дабы на аудиенциях её подавать всем, кто желает видеть Его Высочество. Незнакомец замолк, словно сказал достаточно. — Так ведь беречь надо самого высочество… — не понял Ши Цинсюань. Тот уже набрал в лёгкие воздуха, чтобы вздохнуть, и Ши Цинсюань замахал рукой: — Ладно-ладно, схвачено, если на аудиенцию явится злой дух и возьмёт тарелку, он сгорит и расплавится, ясно. Тот снисходительно моргнул, мол, молодец, сам додумался. — Она всё равно миленькая, — пожал плечами Ши Цинсюань и повертел перед глазами золотистые краешки, романтично затёртые временем. — Расточительство. Дурной изъян, тем больше дурной, чем явственней истекает из невежества. Бездумные траты умного человека — смешная блажь. А чудовищные расходы на старую керамику, элементарно от того, что подписана она заговорённой… — Вы же сказали, что это та самая тарелка. — У всего есть срок годности. Ваш, как заклинателя, судя по всему, истёк. Очередное нелепое оскорбление. Ши Цинсюань постарался, улыбаясь уличённо, посмотреть на незнакомца, однако вышло только смотреть. Тот был невысок и хорош собой, но весь будто склеен аппликацией из разных лоскутов. Удивительное дело, в профиль он смотрелся обыкновенным, а в анфас становился чем-то непропорционален — то ли руки длинны и смазанны, то ли грудь перекошена. И плечи коромыслом. Оболочка у демона получалась халтурно, и при том же привлекательна скурпулёзными деталями. Жутковато он выглядел, как если бы вдруг ожила красивая кукла, но всё, что могла бы делать, это следить глазами. — Видите, — улучив момент, пока Ши Цинсюань на оболочку засмотрелся, демон коснулся пальцем тарелки. — Ощущаю лёгкое покалывание. Возжелай кто до вас добраться и навредить, стерпел бы раскалённое железо. Такой щекотки он бы и не заметил. Разоблачив свою демоническую личину, незнакомец стал ещё противней. Сдохший циник брюзжит больше живого. — Да, пожалуй, вы не плавитесь, — согласился Ши Цинсюань. — Я отдам её на заговор, если понадобится, уж реконструкция заклинаний мне по карману. Тогда приходите и трогайте её, сколько будет угодно, ха-ха! — Ничему не учитесь? Нет в ней пользы и не появится, а принимать пищу из музейного экспоната — наглое шутовство. Гордыня не красит того, кто украшен лишь белилами лица. — Я с пола есть могу, однако мой друг достоин пить из облаков, а кушать из… О, Мин-сюн! Ши Цинсюань проскочил мимо демона и вздохнул рядом с Мин И: — Ты не устал? Я всё, нашёл, что хотел. Ты что-нибудь себе присмотрел? У картин гулял, да? Хочешь какую-то? Намекни, и я сделаю вид, будто покупаю не тебе, а повесим у нас дома. У меня. Можешь забрать потом. Можешь сжечь. Скажи, какую. — Там молодой человек тебя ждёт, — Мин И кивнул в сторону демона. — И что за страх у тебя в руках? — Этот «молодой человек» покоя себе найти не может, в прямом и переносном, — Ши Цинсюань шепнул: — Призрак. И его излишне заботит наша тарелка. — А ему-то зачем эта жуть? Мин И секунду раздумал, моргнул, и до него дошло: — Боги, ты мне её взял? — Его Превосходительство Повелитель Земли! — демон выступил из ниоткуда. — А я-то думаю, знакомая кислая рожа, где-то я такую уже материл. Нечистая рука упала на плечо Мин И. Ши Цинсюань похолодел: трогать его чревато последствиями. Если Мин И не развоплотит демона на месте, это сделает сам Повелитель Ветров. — Этот весёленький мещанин твой знакомый? — спросил демон у Мин И. — Я полстраны прошёл за редчайшим экспонатом, единственном в своём роде, выставленной на продажу тарелкой сервиза Его Высочества, жгучим в руках оберегом! И её урвали перед носом. — Так вы хотели её выкупить? — спросил Ши Цинсюань. — Мин-сюн, ты знаешь его?.. — Вроде, — на том не было лица. — Да. Да, издалека псиной несло. Мин И с кем-то ещё может соприкасаться ближе одного чи?.. «С кем-то» — с призраком. Под кожей как сороконожки пробежали. — Он… Коллекционер, — холодно объяснил бледный Мин И, неуклюже подбирая тарелку в лапку и прижимая к груди. — Собирает предметы узконаправленной тематики для Призрачного Города. А я… — он облизнул губы, и двумя коготками снял с себя мерзкую руку. — Дворец Земли, там… Смежные области, партнёры. Так и знакомы. Синьту, это Ши Цинсюань, Повелитель Ветров. Цинсюань, это Синьту. И нам всем пора домой. — Повелительница Ветров, — Синьту хлопнул себя по лбу: — Как я сразу не узнал! Вылитый Ши Уду, ваш брат уникальный представитель Небес, я бы сказал, образцовый. Я и не думал, что он разрешает вам растрачивать баснословные деньги на кухонную утварь. Он тоже здесь, или вы сегодня дама без присмотра? Мин И холодно бросил: — Демону не пристало говорить с небожителем в таком тоне. — А кому, если не демону? — Цинсюань, он уже хамил тебе? — Нет-нет, он рассказывал мне занятную историю тарелки. Партнёр моего партнёра — мой партнёр! — Ши Цинсюань хлопнул в ладоши. — Я рад знакомству, не с той ноты мы начали, да-да, Его Превосходительство Повелитель Земли не рассказывал мне ни о каких, м-м, смежных областях, вот я и… Неужели Дворец Земли с Призрачным Городом сотрудничает? — он покосился на Мин И через переносицу и процедил: — Почему ты не говорил, что у тебя проблемы? — Потому что нет проблем, — громко шепнул тот, мягко вцепившись в плечо Ши Цинсюаня. — Я этого петуха лет пять не видел, и желанием не горел! — Звучит как проблема, — заметил Синьту. — А я рад нежданной встрече, давно хотел проверить. Разве дурно навестить доброго друга без причины? Всё равно, мои вестники были кем-то съедены по пути, загадочное дело. Пять так пять, время пыль, как сам? — Мин-сюн, ему что-то нужно от тебя? — к плечу спросил Ши Цинсюань. — Мы коллеги. — Это незаконно. Синьту склонился к ним также тихо: — Почему мы шепчем? — Потому что вы «коллеги», — зашипел Ши Цинсюань. — А мы с Мин И… Партнёры. И совершенно весь этот разговор сомнителен с юридической точки зрения. Их троих не должны заметить. Некому. Но если заметят, причастны станут и Мин И, и Ши Цинсюань, и брат, поскольку с братом двое — одно лицо перед законом. Сама встреча не страшна, однако очень уж мутна деловая связь между богом и демоном, особенно, раз этот бог — Повелитель Земли. Брата привлекут. Брат убьёт. — А чем мы промышляем? — вдруг прошептал сам Мин И. — Неведомо, — Синьту вывернул карманы. — Нас накажут? — По всей справедливости, — Мин И кивнул. — Тебя больнее. — Да за что? — После того, как небожитель проиграл свой приход в Призрачном Городе, вы все под санкциями ещё на декаду. Спасибо Хуа Чэну, теперь окольными путями… — Неужели? А я из Призрачного Города, да? — Получается, так. — И я мёртв?! — Вы правда оттуда? — уточнил Ши Цинсюань. — Ваше Превосходительство, — от манеры Синьту произносить это обращение задёргался глаз, но затянуло внизу живота. — Я простой хранитель экспонатов, трагично скончавшийся на этом самом месте. Вы меня случайно встретили, пожалели великодушно и решили отвести обедать здесь же на терассе. Жест доброй воли, милосердие небес, не больше. А этого, — он указал на Мин И, — я вообще первый раз вижу. — Я вас никуда не водил. — Ещё нет, впереди целый день. — Мин-сюн? — Ши Цинсюань покосился. У Мин И щёки провалились глубже, и ноздри остро напряглись — он нервничал, тут и гадать было нечего. После паузы, однако, он ответил: — Платить будете вы.

***

      По дороге на террасу эти двое о чём-то говорили. Переходили из духовной связи во вслух, шутили непонятные шутки, а о том, что это были шутки, Ши Цинсюань догадывался по беззвучному смеху Мин И. Они обсуждали кого-то, «сам знаешь, кого», «того, о ком ты думаешь», «само собой, её», и прочих безвестных личностей, с кем Ши Цинсюань не имел несчастья встречаться. — А что была за история? — миролюбиво спрашивал он. Синьту в лоб его игнорировал, Мин И отмахивался: — Долгая, потом напомни. — Вы всё же друзья, да? Милый бог выглядел по-своему радостным и стряхнул утреннюю скорбь, чего же ещё было желать. Мин И от роду лет четыреста, а большую часть жизни он провёл здесь, внизу, среди смертных и посмертных. Он обронил когда-то, что занимался инспекцией поднятых захоронений неупокоенных, отравлявших почву чёрной Ци, и с Призрачным Городом был вынужден общаться по делам кладбищенским. Но это не называлось сотрудничеством, никто бы не пожаловал ордер на сделки с демонами. Он имел право посещать Призрачный Город, обыскивать, арестовывать, зачищать: длинный список вольностей, а дружбы там не значилось. Ши Цинсюань бросил попытки вклиниться в диалог. Он с достоинством шёл молча до самого конца пути. Обед на террасе он планировал с самого начала, задумав его как непринуждённое свидание, однако теперь свидание приходилось с кем-то делить. Оставалась лишь одна формальность. Расточительному Повелителю Ветров не вменяют в вину жадность, но границы он любит чертить с самого начала, и, улучив паузу в диалоге, зашёл с размаху: — Любовь моя, что тебе взять покушать? — и ощупал напрягшееся плечико, подтянувшись под лицо Мин И. — Прекрати, — тихо курлыкнул тот, отстранившись. Обидно. — Чай, — Ши Цинсюань уже составил список блюд в очередь, о которых Мин И не заикнётся вслух. — Вам лапшу? — задружелюбил он к Синьту. — Суп? Баоцзы? Вино? Кровь невинно убиенных? Здесь трупы есть в меню? — Призраки не едят «трупы», — сказал Синьту. — А плоть ходоков с того света? — Мой вкус избалован, Ваше Превосходительство. Слаще мяса небожителей мне вкушать не приходилось, и отныне не ем ничего иного. — Воду, тогда? — К воде сейчас имею претензии. Чай.

***

Эти двое забыли о существовании Ши Цинсюаня. Он открывал рот, его перебивали. Он льнул к Мин И, тот лишь нервно накручивал на палец его волосы. Повелитель Ветров тянул на себя внимание, как ребёнок за взрослым столом, расплёскивая вино или играя палочками в чужой посуде, но «взрослые» вели свой «взрослый» разговор, в котором он понимал не больше, чем за столом с Ши Уду. На Небесах ему нередко приходилось терпеть гостей брата. И хорошо, если среди гостей появлялся Пэй Мин, тогда точно можно было развлечься. К слову, именно за столом Ши Цинсюань с Пэй Мином находили общую землю, тактическую позицию, с которой атаковали Повелителя Вод вопросами невпопад и неуместными, совершенно непонятными ему шутками, с которых уносило только их. Среди будних дней они не переносили друг друга на дух, однако этому прочному союзу скучных рабочих застолий позавидовали бы самые организованные войска. Но Пэй Мина здесь не было. Не с кем сражаться под столом ногами. Не с кем вводить в ступор брата. И брата нет, чтобы канючить его внимание. Ши Цинсюань скучающе жевал сахарное яблоко. Кто бы мог подумать, что безобидное свидание с Мин И на выставке окончится тем, что Ши Цинсюань начнёт тосковать по Пэй Мину! Вскоре он всё же нашёл себе развлечение. — Солнышко, открой ротик, птичка летит!.. — Капает, падает, да куда ты! — А в чём же ваши тайные дела? — хихикнув, спросил Ши Цинсюань, не обращая внимания, куда пихает палочками еду, где там рот Мин И и откуда сыпется брань. Повелитель Ветров не разрывал зрительного контакта с демоном, держа его на прицеле. — На ушко скажите, вы меня тоже поймите, я тревожен за друга. — Таких друзей, кх-м-м, в музей, — уточнил Синьту. — Заложишь нас, как пить дать, — он хмыкнул, ни с того ни с сего переходя на «ты». — Цинсюань честен, — Мин И махнул рукой с салфеткой. — Ага, перед лицом закона. — Он — могила. В мечтах всех присутствующих, — милый улыбнулся своей же шутке. — Но ему будет неинтересно. «Чем там втайне занимаются небожитель с демоном», думаешь, да ничем, в сущности… Там и сям, роемся, пишем слова, никто и не против… Будь кто против, давно бы сказали, а мы никому не дорогу не переходим… — Мин-сюн, не морочь голову, мне же интересно. — Синьту, нет ли у тебя с собой…? — Есть. Демон нехотя сотворил из воздуха потрёпанную толстую книжку, сдул с неё энергетический морок и передал Мин И. Тот схватил, полистал и обернул разворотом к Ши Цинсюаню, а сам из-за уголка обложки глазами загорелся: — Это мой. На серых страницах углём были выведены запутанные полосы, издалека напоминавшие грудную клетку или прожилки листьев, а вблизи мешавшиеся в каракули. Ши Цинсюань прищурился, пытаясь разглядеть символизм в иллюстрации, но шифра не находил. По бокам этой мазни тонкие чёрточки вели к надписям, выведенным идеальным почерком Мин И. «Лицевой шов», «спинная борозда», «щёчное остроконечие». — Кла-асс-с… — протянул Ши Цинсюань. Не сиди они посреди городских кварталов при свете дня, он бы сильней занервничал от художеств больного рассудка. — Не мучай его, — вмешался Синьту. — Перелистни на мои, у тебя не зарисовки, а справка о невменяемости. — У меня детальней и анатомически достоверней. — Я тебя умоляю, — Синьту перетянулся через стол и листнул сам. — Вот. Всё ясно и понятно. На новой странице надписей было в принципе не разобрать, и своим уродством они потрясли Ши Цинсюаня даже больше, чем огромный (и безупречно красивый) рисунок во всю страницу. — …Птица, — догадался Ши Цинсюань. — Стилизованная птица. — Какая тебе птица! — воскликнул Мин И, а Синьту драматично встретил лоб тыльной стороной ладони. — Это древнее членистоногое! Благородное животное! — А я думал, сова… — Смотри, вот панцирь… Нет, никуда не годная иллюстрация, — он перевернул обратно на страницу со своей угольной каракулей. — Светотень, он, значит, наложил, а схематичности кот наплакал. У меня тут вид сверху. Это сбоку. Брюшко, да, тут лапки, одна, вторая, много, вот глазки… — А это твоя лопата? — Это голова отдельной проекцией, щёчки, раз-раз вниз… Хвост, в двух вариациях. — И откуда такой жук? — Я лет сто назад гулял среди гор исключительно невысоких, камни, Повеление Землёй, мне это свойственно… — Да больше ста лет, — внёс Синьту коррективы. Скорее всего, был прав: ведь чуть меньше ста лет назад Мин И пребывал в плену у Черновода. — Там куда ни ступи, окаменелые скелетики вот таких вот деток! Тысячи их! Я забыл обо всём, день и ночь выскребал, и… Там же я и Синьту встретил, через год мы вдвоём стали изучать на четыре глаза, а… — Пересчитай, тебя память подводит. — Он зарисовывал, я подписывал. — Но возникли разногласия, и мы разделили тетрадь на его страницы и на мои. — Нет же, разделили мы, когда уже на Пагоду Богов ходили. — Потому что ты абсолютный бездарь в архитектуре. — Ты мне задницу веслоноса перепутал с его носом! — Веслозад. — Не смешно. — Но вы разделили тетрадь, а не завели каждый по собственной? — риторически спросил Ши Цинсюань. — Здесь вперемешку ценнейшая информация на одних страницах, и не разобрать, где чья, не разорвать же. Можно переписать, можно копировать целиком, но им нравится делить тетрадь по сей день. С Ши Цинсюанем Мин И не делил никаких тетрадей, но Ши Цинсюаню не о чем писать. Точно не о жуках-совах. Подумаешь. — Покажешь ещё? — он потянулся к записям. — Нет! — захлопнул их Мин И. — Секрет. — Хи-хи, — понадобилось срочно сменить тему, пока не стало обидно. — Значит, раскопки Повелитель Земли вёл лично, в сотрудничестве с… — Ши Цинсюань поводил пальцем в направлении Синьту. — Вам приписана должность? — А ты разбираешься в иерархии Призрачного Города? — улыбнулся тот. — Мне нужно представлять, как строго судить будут моего друга наверху, если узнают. Всё-таки, сношения с призраками губительно сказываются… Ши Цинсюань лгал, и надеялся, что Мин И считает истинный посыл беспокойства: не только небесная кара угрожает Повелителю Земли, а само наличие мертвеца в друзьях. Тот может быть умён и обаятелен, однако мёртв и вечно однотонен. Призраку не место рядом с ослабевшим богом, которому необходимо верить в развитие и перемены в жизни. — В Призрачном Городе есть всего две официальных должности, — Синьту для ясности два пальца показал. — Градоначальник и все остальные. Если сейчас польётся свет с Небес, гром-и-молния, страж порядка снизойдёт и приставит мне к горлу копьё, отвечать за меня станет Градоначальник. А если Собирателя Цветов под Кровавым Дождём к стенке припрут, за него вступится Город. — Да кто его припрёт, — хмыкнул Мин И. — И он не всесилен. — Да кому он нужен. — Но друг демона, — Синьту указал на друга демона, — также находится под защитой Хуа Чэна. — Благодарю, не надо. — Таковы наши законы. А тех, кто с нами не согласен, — он широко раскрыл на Мин И глаза: — Мы можем просто съесть. — Это мой бог, я его ем, — отстоял Ши Цинсюань. Мин И глухо кашлянул лапшой. — Ясно, — Синьту перемигнул странно, как черепаха, обоими глазами поочерёдно. Гадкая оболочка. — Не откусывай больше, чем можешь проглотить. — Мин-сюн, скажи ему, что я всегда хорошо проглатываю. Мин И делал вид, что не слышит обоих, а эти обои долго молча смотрели друг на друга. — Мин-сюн. Бог молчал, облизывая пальцы от соуса. Ши Цинсюань готов был свято поклясться, что беглый взгляд Мин И к нему, пока пальцы утирали рот, значил чуть больше, чем отсутствие столового этикета. Даже стыдно стало. Взгляд мог означать одно из двух: «не позорь меня, иначе напомню пищевую цепь» или прямое заигрывание. Но он не умеет флиртовать, Ши Цинсюань всегда надумывает и опошляет чистые помыслы Мин И, и наверняка это не флирт, а простая угроза кровавой расправой. Или всё же бог — за столом свинья. Жаль, что заводило и то, и другое, и третье. Ши Цинсюань не собственник. Ему плевать, что скажет или подумает Синьту. А вот Мин И — не плевать, у него тёмный румянец на щеках играет, он смущён и тихо злится, что в узком кругу их отношения придаются огласке. Он стыдится Синьту. Он от Ши Цинсюаня сидит подальше, и тетради с ним никакие не ведёт, и в тайну демонических союзов посвятил только сегодня, будто это дело обычное. Делает вид, что они с Ши Цинсюанем небесные коллеги. Повелитель Ветров и Повелитель Земли благопристойно посещали выставку, потрясённые искусством, и вовсе не потому, что им нужна была тарелка домой. К ним домой. Куда они вернутся вместе, где Мин И перестанет играть в отчуждение. — Голубушка, — пропел Ши Цинсюань, придвинувшись на скамье к нему. — Чего ты стесняешься? Мин И молча утёр большим пальцем уголок рта Ши Цинсюаня, виной были сахарные яблоки. Сахар только размазался, если был вообще. Стало смешно до дрожи, потому Повелитель Ветров засмеялся: «Не игнорируй меня больше, когда мы втроём», — сказал он связью. «Я не привык, что вас может быть двое одновременно. Я давно не виделся с ним.» Взгляд — сама невинность, и Мин И в своей невинности был прав. Ши Цинсюань никогда не замечал прежде, чтобы бог с кем-то столь же непринуждённо болтал. Обычно, если помимо них двоих кто-то третий и присутствовал, то был друг Ши Цинсюаня, и Мин И молчал тенью. Чувствовал ли он себя лишним тогда? Или самодурная ревность — не его удел? «Извиню», — очаровательно улыбнулся Ши Цинсюань. — «Оближи свой палец.» «Что?» «Ты мне сахар утёр. Оближи теперь свой палец. Или ты стыдишься меня?» Мин И оглядывал его непроницаемо, и даже до него, самонедостаточного котёнка, должно было дойти, что унижаться из-за капризов Ши Цинсюаня он не должен. Он молчал, улыбаясь, как бог. Непорочен, как зачатие. Его рука вдруг оказалась на груди Ши Цинсюаня, залезла под ворот. Обезоруженный внезапностью, Ши Цинсюань стал обезоружен окончательно: Мин И достал веер Ветров. Веер раскрылся, лёг костьми в изящных серых пальцах и заслонил их лица. Мин И слизнул сахар с губ, тремя затянувшимися во времени и пространстве дорожками языка, и четвёртой он поцеловал нос. Неспешно, практично и без оправданий. Влага на коже и запах любимого человека ещё задержались кружить голову, когда любимый человек с кислой физиономией уже вернулся в прежнее положение, откинув веер на стол, как использованный презерватив, и Ши Цинсюаню потребовалось время прийти в себя. — Так, Синьту, что там… Твои… Исследования, поиски? — будничным тоном спросил милый бог демона, принимаясь за еду как ни в чём не бывало. — Этот разговор не на троих. — Наша прогулка с Цинсюанем тоже не на троих была. — И часто вы так гуляете? — Если нам дома становится скучно. — Я боюсь спросить. — Вместе, живём. — Ага. Мы и впрямь давно не общались. …А ведь он с самого начала ничего не скрывал. Приобнимал Ши Цинсюаня ещё там, в зале, за плечо. «Он хамил тебе?» — спросил. Они шли до терассы под руку. Хотя еды назаказал Ши Цинсюань, Мин И сразу оплатил счёт за двоих. Он не нервно накручивал на палец волосы друга, а ласкал за спиной, напоминая о любви без слов. Потворствовал игре с кормлением из рук. С первого вопроса доверил тайну о сотрудничестве и загадочную тетрадь с каракулями. Он не шарахался, просто соблюдал приличие, подтверждая их близость по-своему. И всё равно поддался, напрямую поцеловав (или полизав), чтобы его беспочвенно ревнивый друг успокоился. Повелитель Ветров скотина. Но, поскольку скрывать уже было нечего, Ши Цинсюань не вынес и прилёг на локоток перед Синьту: — Что, первый раз видишь любовь двух мужчин? — Конкретно вам это надо делать за закрытыми дверьми, — демон на него не смотрел. — С задёрнутыми шторами. В полной темноте, а распространяться только под обетом молчания. От недопоцелуя и обнародования несуществующих отношений возникло глупое, глупое желание начать пихать эту лучшую дружбу в ладошках к Синьту: погляди, какая мерзость, тебе и не светит. У Ши Цинсюаня нет зарисовок, он знает все мысли Мин И по памяти. Они исследуют не сов, а друг друга, и Синьту отдалённей от милого бога, ему ползком ползти до такого уровня доверия. Иначе, где он был, когда Мин И было хуже всего? В каких руинах копался этот мёртвый археолог, когда рыться нужно было в паническом комке страхов и желаний Повелителя Земли? У них был шанс на сближение, и Синьту его упустил. Ведь всем ясно, что Мин И — предел мечтаний? Ведь у всех его знакомых горит многолетняя гомосексуальная обсессия? С ним ведь никто не может дружить просто так, пересекаясь интересами?.. — Ты прав, — сказал Ши Цинсюань демону. — Счастье в тишине. Но, знаешь, тем парадоксально моё чувство: я хочу держать его втайне ото всех, и с тем одновременно раструбить на целый свет. Чтобы все о нём знали, как знают законы термодинамики. — Покажи мне, кто на этой улице знает законы термодинамики. — Все, в той или иной мере, просто не в курсе, но проявления их очевидны, на то они и законы, — Ши Цинсюань накрыл рукой лапку. — Археолог, да? Моему уму не постижимо, как ты не забрал это сокровище до меня. Синьту был неподражаем в жестах, словно в каждом из них он задействовал всего одну мышцу, но в беспрецедентной грации. Так он и брови поднял, и носогубные складки напряг, и в сторону Мин И отвёл палец: «Вот это вот?» Не будь он демоном, Ши Цинсюань бы уже воевал в другую сторону, ведь тончайшая мимика на этом весьма симпатичном лице завораживала, а холодность всегда подогревала интерес. С ним бы можно было прогуляться вечером до гостиницы. — Я не ожидаю, — сказал Ши Цинсюань, — что демон способен различить любовь. Я тоже не различаю того, в чём не смыслю, как, например, не пойму ваши записи. Очень трогательные, кстати. — Демоны не смыслят в любви? — весело переспросил Синьту. — Мне жаль. — Отчего тогда духи остаются на земле, чтобы защитить любимых живых, или любимых мёртвых? — Мёртвых поздно защищать. Мне жаль, если ты из-за этого остался, а не чтобы тарелки коллекционировать. Нет ничего печальней, чем посвящать вообще кому-то своё существование и не знать иного счастья, уж лучше умереть. — Так убей себя. — Почему я слышу это так часто? — Ши Цинсюань рассмеялся. — Прости, если задел. Но любовь, как двустороннее чувство — она вечно меняется, растёт, угасает, принимает разные формы, резонирует с миром, живёт. Если человек умер, ты любишь только воспоминания о нём. Любить больше не с кем, его нет. Начинается копание внутри себя, споры с самим собой на грани сумасшествия. Исчезает сама радость, сам свет, и это полбеды. В конце концов, пусть это и горе, то Прекрасное, что в любви заключено, ещё придаёт сил и греет воспоминаниями. Но если умер ты, не меняется вообще ничего. Ты один и тот же, узко направлен в единственной стезе, твоя личность стирается, вместо неё — одно и то же вечное чувство, неисправимо скорбное, в нём нет и доли света настоящей любви. Это словно… Утратить возможность гулять повсюду и любоваться потрясающими пейзажами, а выбрать смотреть в стену, запертым навечно в одной комнате. Один цвет, вместо всей палитры. Один звук, вместо перелива мелодии, или мелодия заевшая, как… — А что думает на этот счёт Повелитель Земли? Ваше Превосходительство? — Я ем. — Мин-сюн. — Я ем. — Ваше Превосходительство. — Меня воспитали, научив, что нельзя разговаривать во время еды, — Мин И отвёл от лица палочки. — Но если вы настаиваете: Цинсюань, от тебя уши вянут. Не тебе с твоей многолетней фиксацией на одном мужике говорить о переменах и о счастье, это хуже мёртвой любви, это любовь мертворождённая. Не тебе лезть в чужую смерть. Тебя даже не спрашивали. Синьту, он прав. — В чём это он прав и в чём проблема фиксации на одном мужике? — внезапно с претензией приосанился Синьту. — Да, в чём проблема? — поддакнул Ши Цинсюань. — Наши с ним отношения меняются быстрей, чем цвета в калейдоскопе! — А если и не меняются, — продолжил Синьту, — почему тебя заботит, чем другие живут? Я по утрам встать с кровати себя заставляю только мыслью о нём! — Ему не понять, он дрыхнет до обеда, — пожаловался Ши Цинсюань. — И никаких утренних ласк?! — Как по праздникам. Синьту со значением посмотрел на Мин И. — Я-то что? — несчастно жевал тот. — Я просто сказал, что вы оба помешаны и находитесь в тупике. — Красота непреходящей обречённой любви, Мин-сюн, различима любому глазу, что осмелится на неё взглянуть! — возмутился Ши Цинсюань. — Если я уже решил для себя, что мой возлюбленный достоин всего моего внимания, — сказал Синьту, — а я сам представлял собой обрывки души, то пусть он пропитает меня насквозь, пусть любовь сшивает красными нитками в целостную душу мои обрывки. Бесконечное самоотречение, когда ты нашёл, от чего отрекаться, это первый шаг на пути к Богу. Любовь абсурдна сама по себе, и я получу желаемое так же абсурдно. Для Бога нет ничего невозможного, а мой Бог и есть сама любовь. — Подожди, — обернулся к нему Ши Цинсюань. — Но если любовь абсурдна… Если ты о парадоксе свободы, при котором моя личная свобода отрицает личную свободу моего возлюбленного, а его свобода отрицает мою… Если ты о завоевании субъективности другого, но говоришь о полном самоотречении, не теряешь ли ты тогда экзистенцию, тем самым лишая его возможности любить тебя? — Цинсюань, не потакай ему, — умоляюще посмотрел Мин И. — Ой, не совсем, — бряцнул браслетом Синьту. — Я о парадоксе неизбежности и невозможности, при котором неизбежна она из-за отсутствия личного смысла моей души, и невозможна примерно потому, что ты описал. Однако он и так не может любить меня. Я не против опредмечивания и стирания своей личности. Не оказавшись Им порабощённым, я бы не нарёк его смыслом моей жизни. — Призрак, — фыркнул Ши Цинсюань. — И горжусь этим. — Я не о той фиксации. Я о более… — он усмехнулся. — Игривой. Взаимодействующей с объектом любви. На удивление, я никогда не был азартным игроком, но от своего возлюбленного я до боли, до бессонных ночей зависим, как иные от карт и костей. Чувство «вот-вот, почти» в книжках с затягивающим сюжетом, надежда «на следующем броске получится» в костях, такое же в любви — мой сильнейший наркотик. Я всегда больше любил процесс соития, чем оргазм. Моя прелесть попадается мне и ускользает, целует и щёлкает по носу. Я никогда не могу насытиться им, а мечты о нём разливаются по телу предвосхищением. Да, «предвосхищение», вот слово. Я живу им. — А набегу за ним ты не теряешь свою экзистенцию по крупицам? — поднял бровь Синьту. — О, нет, это мой маленький дешёвый способ придать смысл. По сути, жизнь каждого человека состоит из предвосхищения, ведь чувство удовлетворения коротко и менее интенсивно, оно сменяется предвосхищением обратно и всё идёт по-новой. Просто у кого-то это должность повыше или золота побольше, сколько в могилу унесёшь. А моя цель недостижима, возвышенна и растянута надолго, и служит мне лишь при жизни. Я бессмертен, цели покороче меня не впечатляют. — Ещё раз, и чем ты не призрак? — Мне всегда может надоесть, и я волен пойти в другом направлении. — Тогда это вообще не любовь. — Да, это влюблённость. Люблю я его гораздо крепче. — Мы можем сменить тему? — воскликнул Мин И, уронив дрожащую руку на стол. Он так внезапно и незаметно для других покраснел под глазами, что оба зависли, пытаясь понять, он расстроен или смущён: — Будто мне вас по раздельности не хватает, — он отвернул лицо, открыв на случайной странице свою тетрадь со схемами жуков. Синьту поёрзал плечами, неловко прицокнул и вернулся глазами к Ши Цинсюаню: — Дра-ама, — еле слышно шепнул ему он, и громче спросил: — А что ты знаешь о живописи? — Мёртвописи, — Ши Цинсюань заинтересованно сцепил руки замком и подался вперёд.       Повелитель Ветров стоически выдержал лекцию от демона, бросив все усилия на поддержание образа внимательного слушателя. Ради Мин И он заказал дополнительную бутылку вина, чтобы удерживать образ было проще, но от радушной улыбки сводило скулы. Уже позже он понял от самого же Мин И, что этому демону надо прямо говорить: хватит. Когда их беседа на троих, больше похожая на лекцию для одного, приблизилась к логическому завершению, Ши Цинсюань с надеждой улыбнулся лучшему другу. Домой, наконец, домой? Но тот попросил оставить его с Синьту наедине. Проглотив досаду одинокого возвращения, Ши Цинсюань пожелал им приятной прогулки. Пять лет не виделись. Как же иначе. — Простимся под тем деревцом вишни? — мурлыкнул на ухо Ши Цинсюань. — Сень от её кроны ляжет на твой лик, словно хлеб на масло. — Но на твой ляжет задумчивость, мы заглядимся друг на друга, и я тебя потеряю, пока солнце не зайдёт за горизонт или крона не проломится от ветра. Я люблю твой голос, от меня отвлечённый. — Словно бы меня что-то могло отвлечь хоть на секунду, — коснуться его щеки можно? Можно. — Маслице моё. — Зачем хлеб на масло, ветерок… Оно же жидкое и пропитает… Как его брать потом… Хлеб. — М-м-ты мокрый настолько, чтобы пропитать меня? — Протеку тебе во все поры и закупорю сосуды до остановки сердца, — от улыбки в голосе Мин И хотелось прыгать и есть песок. — Стой, я правда промокший? Не так жарко ведь? — Дай, — Ши Цинсюань понюхал у подмышки. — Нет, нормально. А я? Где-то сбоку вознёс приветственную ладонь Синьту: — Всё ещё здесь. Ши Цинсюань улыбнулся ему: — Дождь собирается, заведи его потом под навес. Хорошей вам прогулки. Уходя в полоборота, он легко, но хлёстко шлёпнул Мин И по заднице. На молчание позади он обернуться не осмелился: горели мосты, горели щёки.       Шагая в одиночестве, Повелитель Ветров мог в волю хмуриться. Чувства ревности он боялся ещё сильней, чем своей одержимости. Всесжигающая жажда обладания давно не навещала его, с тех самых пор, как он отказался играть на чувствах травмированных военных и приручать разбитого бога. Он научился находить баланс между отдачей себя и принятием взаимности, их отношения с Мин И мало-помалу достигали равновесия, а если ему случалось отдавать больше, чем брать взамен, ему это было в удовольствие. Но он так привык, что между ними и вокруг них не существовало больше никого, что и чувства конкуренции не возникало. Он знал, что Синьту даже не был «конкурентом». Вообще никто на Небесах и на земле им не был. Но откуда взялась эта тяга открыто заявить о своих правах на Мин И? Он вёл себя, как ревнивая подружка, капризный ребёнок, вцепившийся в рукав брата, как грубый собственник, просто потому, что Мин И разговаривал с кем-то, кроме него. Ши Цинсюань не побоялся поставить возлюбленного в неловкое положение, а ведь тому точно не хотелось вытаскивать на свет их недоотношения. А если и хотелось, он об этом не сказал. Повелитель Ветров, адепт свободной любви, прекрасно различавший свои и чужие свободы, повёл себя так бестактно. Ши Цинсюань не знал иной любви, кроме обладания. Так уж вышло, что единственный в мире человек, который его искренне любил, контролировал бо́льшую часть его сознательной жизни. Всё, что умел Ши Цинсюань — подчиняться или обладать тем, кто слабее него. Мин И оказался первым, с кем чёткого распределения не задержалось, ему можно было отдаться и его можно было взять под контроль. Отдаваться, конечно, было страшнее, но милый бог так охотно заботился в мелочах, что однажды ему можно будет упасть в руки. Чем дольше они жили вместе, тем больше Мин И походил на старшего брата или мужа. Было заметно, что он когда-то умел смотреть за пределы своего маленького мира. Он не умел готовить, но продукты выбирал в точности со вкусами Ши Цинсюаня. Не перемешивая сортировку вышивальных материалов, поместил их в новую симпатичную шкатулку, и с ней правда было удобнее, а нитки не разматывались по всему полу с книжного шкафа. Он так хорошо выучил правильную сортировку книг, что, если Ши Цинсюань засыпал с книжкой на груди, бог забирал и ставил ровно на её место. У него было причудливое стремление размещать необходимые Ши Цинсюаню вещи пониже — на рабочем столе, в ванной или на кухне. Словно когда-то он жил с людьми, что были ниже него ростом, и своё предпочитал хранить на верхних полках. Сперва Ши Цинсюань считал это совпадением, однако вскоре стал замечать, как Мин И достаёт сверху полотенца или ковш перед тем, как его друг пойдёт мыться или готовить. Мин И отлично ориентировался на его возвращение, и чайник всегда был горячий. Подчас он пропадал у себя, за дверью, ведущей в лес, и в вазе одни сухие ветки сменялись другими, он любил отцветшие цветы и колоски. Выяснил, какую уборку друг ненавидит, а какую приемлет, и распределил обязанности отмашкой: «Мне всё равно, что делать». Ши Цинсюань с укором спрашивал себя: «Я рад, потому что он мне удобен?» У Мин И не было манер прислуги, чтобы спутать его с мальчиком на побегушках или домохозяйкой. Но разве можно так радоваться тому, что за тебя выбивают ковёр или подают палочки перед едой? Что на руках относят в постель, не желая при этом трахнуть? Это излишне или нормально в отношениях простых смертных? В каких отношениях? В дружбе? Это нормально, если Ши Цинсюаню нравятся предложения о массаже? Не как влюблённому, а как другу? Он даже не знал, чего боится больше: что неуместно возбудится, что будет чем-то обязан или что Мин И свернёт ему шею? Несмотря на всестороннюю заботу Мин И в быту, милый бог всё-таки не имел никакого представления о личных границах. Он по-прежнему дёргался и ругался от внезапных объятий, но если сам вдруг сминал сзади надплечья, нежно и крепко, то застигнутый врасплох Ши Цинсюань никак не мог указать ему на бесцеремонность. Тот просто не понимал. Откуда Мин И нахватался этих невинных предварительных ласк? Кто позволял ему, в пределах дружбы, лезть носом под ухо или рукой под халат? Почему он считает нормальным облизывать губы, кусать шею и обсасывать пальцы, но понятие любовного поцелуя от него ускользает, как вода сквозь пальцы? Кто кого совращает, Ши Цинсюань невинного бога или невинный бог — его? А Синьту говорил о неком Боге, которому он предан и кем порабощён. Навряд ли он воспевал авраамического Создателя, уж чересчур странно придыхал влюблённо, и одет вполне обычно, и помешан на традиционной живописи, без западных мотивов. Кто же тот Бог? Он абстрактный, как любовь? Он из плоти и крови, как… Повелитель Земли? Нет, Ши Цинсюань хватает лишнего. Однако чем же они там будут заниматься… Ши Цинсюань не ревнивец. Но Мин И стал таким нежным за считанные месяцы: не перегорит ли он так же быстро, если вовремя его к себе не привязать?

***

Хуа Чэн хохотнул вслед: — Это что было? — Повелитель Ветров. — Я вижу, — его всё явно развлекало. — По чему он там умудрился попасть? — он заглянул Хэ Сюаню ниже спины. — Нет, правда… — Он находит, по чему, — с достоинством ответил тот и прикрыл тыл. — Ого. И давно вы…? — Четыре месяца живём вместе. — Ну актёры, — Хуа Чэн одобрительно присвистнул. — Надо отдать ему должное, его игра получше. — М? — В тебе остаётся натянутость. Ты помнишь о зрителе, а он, обращаясь к зрителю, о нём забывает. — Пожалуй, мне есть, чему учиться. — Ты, в целом, неплохо держишься. Все эти румянцы, усмешечки, гадость, очень хорошо. Дурак дураком. Но я бы на его месте догадался. — О чём? Хуа Чэн развёл руками: — О твоём коварном плане сблизиться и о твоей лжи? — он выжидающе промолчал. Пошёл дождь, и Хэ Сюань выглянул из-под навеса, затем и из-под раскрывшегося над головой зонта. Влага не приносила былого удовольствия, это настораживало и грело: промокшая одежда тяготит, но Ши Цинсюань успеет добраться до дома в тепло и сухость, будет мешать свои травы и ждать Мин И. А вдруг не домой пошёл? И идёт ли в том городе дождь? — Сюань. — Что. — Ты не мог так отчаяться. — Может, и не мог. — Сюань. — Не называй меня по имени. — Да он же уже ушёл. …И ты проводил его нежными глазками. Бог мой принц коронованный, — Хуа Чэн взмолился шёпотом. — Это самое забавное событие десятилетия. Единственный повод дружить с тобой, источник небылиц, расскажи не поверят. — Я просто-напросто выделил себе время отдохнуть, и мы немного сблизились. Ничего не изменилось. — Погибель Кораблей знает толк в отрыве. «А-Сюань, ты дошёл?» — связался духовно Мин И. Ответ донёсся не сразу: «В тучу врезался, ха-ха! Зачем в полёте отвлекаешь? Тебя ждать?» «Я недолго.» «Сколько вам нужно.» «Как доберёшься, сообщи.» Хорошо, что Хуа Чэн не слышал всей слащавости, и это плохо. — Сюань, ты же не веришь, что у него есть чувства к тебе?.. — Верю. Да я ж не такое дерьмо, чтобы ко мне не… Хуа Чэн поднял брови. Хэ Сюань прекратил наматывать на палец пояс и воскликнул: — Стой, я именно такое дерьмо! — Именно такое, Сюань! — Но он тоже не святой, разрыв не столь велик. Он, если подумать, приличный подлец. — И это должно доказать, что он тебя искренне любит? — Да. — Я отвернулся на пару лет, а ты уже… — Хуа Чэн радовался, и одна из непроизвольных бабочек врезалась Хэ Сюаню в глаз. — Я даже зауважал этого младшего Ши, за фамилию отвечает и лучше некоторых семейную честь отстаивает! Так быстро смог убедить, что тебя есть, за что любить. Я-то до сих пор не придумал. — Смешно. — Я твой друг, потому что я знаю тебя, и потому что ты из Свирепых и Непревзойдённых самый адекватный. Хорошо-хорошо, твоя правда, и Повелитель Ветров от тебя без ума. Но что ты там наговорил ему о себе? Если ты налгал, то это не к тебе любовь. — Я редко ему лгу. — И он знает, что ты — исполненный ненависти труп? — Нет. — Что ты народу завалил? Что в Тунлу устроил месиво, похлеще логова Лазурного Фонаря? Что твои ископаемые рыбы и членистоногие — армия мертвецов? Тебя ж за это только любить и можно. Не мужчина, мечта! — Нам обоим достаточно того, что… Мы… Я люблю его таким, какой он сейчас. С ним я не ощущаю нужды затрагивать моё прошлое. Мы живём настоящим, а, значит, и от будущего независимы. — Мимолётное увлечение? — Одно только увлечение. Ни планов, ни длинных предысторий. Мы как будто молоды и живы. — Как будто. — Почему нет. Я всё чаще задаю себе этот вопрос: почему нет, и… — Напоминаю: это нам с тобой по двадцать лет. Ему в десять раз больше, и он был жив все свои годы. И в эти годы мир крутился вокруг него, он один из наиболее привилегированных человеческих существ на свете, а в его венах течёт та же кровь, что в венах Повелителя Вод. Ты пожил достаточно, чтобы знать, что кровное родство — не пустой звук. — Так иди сваяй статую Лазурному Фонарю. — Там клинический случай, и разница видна невооружённым глазом. Ты лучше меня знаешь о сходстве Ши. — Я вооружаю оба глаза и вижу различия. — С каких пор я встал в позицию доказать тебе, что нужно быть осторожней, а не вешаться на кровного врага? В последнюю нашу встречу ты был благоразумен. — Напомни, когда мы последний раз виделись? Когда я взял неделю выходных и спал всё пребывание у тебя дома, потому что ты картину малевал? Или когда ты вырвал меня на «поговорить» посреди совещания, и сутки напролёт мне рассказывал всё то, что мне давно известно о твоём принце, потому что тебе хотелось поплакаться. Цинсюань прав: где ты был, когда мне было хуже всего? Ты не утруждал себя простым «как дела», ни разу, откуда тебе знать, будто я благоразумен? Я, сколько себя помню, поехавший. Имею полное право влюбиться в своё горе. — Ты никогда не был «поехавшим». Раздражителен изредка, импульсивный. Бывает, логические доводы поломаны наследием жизни, но ты не безумен, ты был спокойней. Мне не вообразить, как расшатал тебя Ши Цинсюань, если ты счёл себя сумасшедшим и принял это. — Я искренней с ним, нежели с тобой. — И ты в одной только этой фразе не замечаешь проблемы? — Он, скорее всего, не знал о подмене, Ши Уду не раскрыл ему ничего. — «Скорее всего». — Он не хотел возноситься. — Сам тебе сказал? Сюань, я допускаю… — Прекрати называть меня. — Кто-то же должен, — Хуа Чэн повторил резче: — Сюань. Я допускаю, что он тебя любит. Это наихудшее развитие событий, но, я признаю, оно возможно. Если ты реагируешь на ваши интимные разговоры так же, как сейчас на своё имя, ему легко от этого снесёт крышу, или он этим воспользуется. У тебя на лице всё написано. Ты был сдержанней. — Я не могу сдерживаться с ним. — Мне безразлично, расквитаешься ли ты с врагами или предашься желаниям плоти, но если тебе не хватит бдительности различить ложь, в мире станет одним адекватным Непревзойдённым меньше, закопают под твоей любимой Тунлу и томись там до падения Небес. Мне ещё век потом геополитику разруливать. «Я не хочу, чтобы тебя ликвидировали Небеса, а я остался один», — наверное, имел он в виду. Он редко говорит так много и так прямо, это стоит ценить. — Но ты не утратил своей жестокости, — усмехнулся Хуа Чэн. — Что-то неизменно. — Цинсюань сказал, что я самое доброе божество Небес, — Хэ Сюань улыбнулся, привыкши улыбаться в ответ. — Смешно. Я знаю, как далёк он от правды, а всё же… — Небожителей по милосердию превзойдёт любой смертный душегуб. Ты потом у Цинсюаня и проконсультируйся, какой ты добрый. Как брата его убьёшь, тотчас беги за похвалой, иначе вспомнишь, не дай бог, что ты был и остаёшься садистом. — Я ведь не садист, — Хэ Сюань не скрыл удивления. — Истязания ради истязаний мне чужды. — Точно, ты со вкусом любишь, с представлением. Разбить в приступе ярости мою реставрацию. Швырнуть мне гроши, которые я никогда не просил возвращать, и выставить меня ростовщиком. Стать кому-то «добрейшим богом» и «солнышком ненаглядным», заранее рассчитывая, что бросишь его и уничтожишь всё, чем он дорожит. Не знай я тебя, сказал бы, что ты коварный гений. …И где ты этот щенячий взгляд себе подцепил? Хуа Чэн глубоко вздохнул, не нуждаясь в дыхании: — Ладно, что делать будем? — Сейчас? — Как мы будем тебя с Ши Цинсюаня стаскивать? «Четыре месяца» — ещё не поздно. Я же тебя понимаю. Он симпатичный, подхалим, а у тебя с жизни чешется. Думаешь, я не заглядывался ни на кого за сотни лет? — он хохотнул: — Были интересы, я не бессилен. Иные так пройдут и глянут, себя на миг забудешь. А вспомнишь себя — и смотреть сразу противно. У меня другая цель: управлять своей волей, и волю положить на алтарь истинной мечты. Мне другого не надо, и ты тоже живёшь не для Ши Цинсюаня. — Не жизнь это. — Конечно, а я жив! Сюань, отдавая себя целиком своему предназначению, мы больше, чем эхо молодости, недолюбленность твоя или боль. Каждый новый шаг, который я совершаю к Его Высочеству, даёт мне сил на шаг шире и уверенней. Мы так устроены, ничто не питает нас так, как служение долгу. Я помню тебя до Небес, эпицентр цунами, волны с гору, величественная осанка, неубиваемая тварь. Я подумал: этот размалюет стены дворцов кишками. Ты утонул в Небесных бумажках, и я решил, хорошо, такое как он не тонет, ему нужно время. Всё-таки, убил Мин И… — Не я убил Мин И. — Целиком поспособствовал, только не плачь. Да, я не спрашивал, «как у тебя дела», я видел же, что с тобой всё плохо! — Спроси теперь. — Как у тебя дела? — Хуа Чэн закатил глаз. — Нормально. Я нормальный! — Хэ Сюань раскинул руки, дать осмотреть себя получше. — Цинсюань осточертел мне повторять: «Это нормально». Это нормально, что ты расплакался от разбитой тарелки! Это нормально, солнышко, что ты от жестокой шутки рассмеялся! Это нормально, что ты жрёшь по ночам пустую, бесполезную демону человеческую пищу, а потом блюёшь её обратно. Неправильно, но нормально, и за это себя корить не следует, но исправить стоит, поскольку это причиняет боль. Универсальный ответ, который он, наверное, уже выдаёт до того, как я ныть начну, ответ жуткий от безразличия к обстоятельствам. Впечатление сложилось, что хоть бы я на его глазах людей на куски рвал, он бы головой качал: «Это нормально». Поехавший он, а не я! В темноте от дождевых туч свои бледные руки Хэ Сюань замечал ещё ярче. Он ими отчаянно жестикулировал у лица, и вдруг подумал, что понравился бы сейчас Ши Цинсюаню. Он привык, что способен очаровать собеседника такими простыми вещами, как жестикуляция и эмоциональный тон, ведь собеседник обычно был всего один и, к тому же, падкий до экспрессии. — …Но, в чём юмор-то, — уверенней продолжил Хэ Сюань. — Я ему верю, мне легче от его слов, мне в зеркало смотреть не так стыдно. Я красиво машу руками! Я нормальный! Всё — нормально! Я полноправный член общества. Ненормально будет только собаку выебать, да и то обернётся нормальным при двукратном повторении. Блеск! — Вот поэтому я и не спрашиваю, как у тебя дела. — Чудесно, а у тебя? — Слушай, ты не сумасшедший. Но и нормальности в тебе нет, ты ж вообще стоять тут не должен. Ты есть и спать ни человечески, ни демонически не умеешь, а это базовые навыки. Какая нормальность, Сюань, ты чем перед смертью занимался? Своих врагов нормальные люди не вздёргивают на дереве, нет. У нормальных людей врагов не бывает, это у тебя всё злодеи и герои. Он вешает тебе лапшу, и дай Бог, что просто за красивое личико. — У меня красивое личико! — поймал Хэ Сюань в ладони лицо. — Он смотрит на меня, как на… Как… Как ты на свои статуи! Я места не нахожу от его глаз на себе, притворяюсь, что не замечаю, а кожей чувствую: он меня взглядом облизывает. Так деликатно. Восхищённо, будто это, — он задрал рукав до плеча. — Не инструмент, не гребущая конечность, а святыня или эротичес… Книжка с картинками. Ему нравится моя улыбка. — Всем нравится. — Моё тело — не моя заслуга, скорей, моя величайшая оплошность, ведь не уберёг первородное… Но никто никогда на меня так не смотрел! А уж облик мой знавал лучшие времена при жизни. Мне даже приятней оттого в своём теле находиться, нонсенс. — Соблазнитель. — И он не брезгует мной, при том, что сам — красивей твоего принца. Без обид. — Учту неправильное мнение. — Мне так хорошо прижимать его к себе, когда мы оба полураздеты, ведь тебе знакомо томление по живому организму, ты меня поймёшь. Подожди… «А-Сюань, ты дома?» «По лестнице иду.» «Я люблю тебя.» «И я тебя, ты не промок?» «Мы под навесом, согрейся, имбирь в нижнем ящике.» «Я пока в ванную.» «Я так и думал.» «И без тебя…» «Оставь мне спинку.» «Много хочешь.» Хэ Сюань хихикнул в связь, и вслух тоже. — Это даже не смешно уже, — резюмировал Хуа Чэн. — Смотреть больно. Лучшее, что я сейчас могу сделать, это взять тебя за шкирку и макать в холодную воду, пока не очнёшься. А потом подле себя держать пару лет, чтобы тебя точно отпустило и ты всё переосмыслил на трезвую голову. — Я трезв. — Сколько пальцев я показываю? — Четыре. — Сколько у меня глаз? — В среднем, полтора? — Сколько смертей принёс Повелитель Вод, сколько раз его братец вертел своим положением и скольких любовников братец успел одурачить за всю свою оскорбительно долгую жизнь? — Немало, — исчерпывающе протянул Хэ Сюань. — Ты мне голову не морочь, я спрашиваю, сколько? — Ну, тысячи плюс четыре, умножить на двести, плюс… — Ладно, — Хуа Чэн потёр лоб. — На правах старшего, я прошу об одном. Ты, благо, параноик, и я не верю, что тебя не настораживает поведение Ши Цинсюаня. Поэтому, как в следующий раз ты поймаешь себя на сомнении, свяжись со мной и спроси о взгляде со стороны. Ситуативно. — У тебя нет прав старшего. — Я брожу по белу свету в три раза дольше тебя. — А как о Цинсюане говорили, так посмертные годы в счёт не шли. — Повезло, что никто в глаза не видел Демона Чёрных Вод. Будь ты публичной личностью, я запретил бы тебе появляться на людях в таком виде. — В каком? — В виде суетливой рыбы в сезон нереста. Гроза, твою ж мать, морей. — Маму не трогай, у меня всё под контролем. Я сам каждый день пересматриваю наши с ним отношения. — Тогда ответь, по какому пути ты идёшь и кто из вас двоих жертва. Либо ты попался, а он пользуется тобой ради достижения своих целей. Либо пользуешься им ты, играя в жизнь, и он обманут своим любимым «человеком» от начала до конца. Третьего пути нет. — У меня всё под контролем, — повторил Хэ Сюань. — Мы наравне с ним жертвы друг другу, понимаешь? Я же знаю, что счастье не может длиться вечно, для нас с ним и подавно. Конечно, обоих нас ждёт боль, потому что месть моя неотвратима, как стихийное бедствие. Но мы ведь заслужили передышку перед ней. Пару лет быть счастливыми, потому что дальше — смерть. Если Цинсюань мне лжёт и преследует цели коварней, чем жить с дорогим сердцу существом, мне всё равно. Моя ложь не мешает мне любить его, а он… Что-то скрывает, но ему приятно меня целовать. Понимаешь, меня целуют! Мне греют руки! У него голова бедовая, его друзей и любовников не перечесть, но сокровищем он меня называет и со мной живёт! Ни ты, ни я, в душу ему не заберёмся и не узнаем, враг он мне или нет, пока час не пробьёт и я не расправлюсь с Ши Уду. Если они ударят меня со спины, я выстою. Он не просто первый, кто меня за сотню лет полюбил, он первый, кого горячо полюбил я. — Четыре месяца, Хэ Сюань! Не святотатствуй при мне о любви, это что угодно, но не любовь. — Говорит мне тот, кто иной любви не знает, кроме бессмертной одержимости. — Пока ты одержим Ши Уду больше, чем его братом, твои чувства гроша не стоят. — Сейчас Ши Уду не существует. Только Цинсюань и я. Не существует вообще ничего, всё вокруг — декорации и реквизит. Ты — второстепенный персонаж, друг одного из главных героев, введённый в повествование только для того, чтобы я отстоял свою любовь, оправдывая свои поступки, которые сам критикую наедине с собой ещё беспощадней, чем налепетал ты. — Моя история покрасивей. — А моя — реальней, потому что я иду домой, к Ши Цинсюаню, и мы будем вместе готовить съедобную пищу. Чтобы её есть. Я готовить не умею, помогаю, чувствую себя как дома, он в нижнем белье и человеческий, тёплый. У нас нет будущего, только растянутый момент, я хочу пить его лимфу, и на руках качать, и… Боги, ты видел его бёдра? Благодаря моей судьбе он носит шелка, и я же властен над тем, чтобы их с него сорвать! Его заинтересовали мои записи с ископаемыми, я сам хочу быть его самым ценным бесполезным ископаемым. — Сюань… — Я хочу быть с ним нежным, откровенным, как с девушкой. Он ко мне так же относится, прощает мне то, что обычно прощают только женщинам. — Много женщин заносили над его братом нож? — А как мужчина, я хочу оберегать его, защищать от несчастий, но, вот досада, у него нет врагов, с которыми он бы сам не справился. Ему никогда ничего не угрожает. — Одну угрозу я знаю лично. — Он бы смеялся над тем, как я разделяю женское, мужское… Для него, дурака, нет ни того, ни другого. Как он там говорил — ни… — Свяжись, как начнутся проблемы. И счета в ящике проверь. От внезапного прощания защемило в груди. Из Хуа Чэна никогда не получалось хорошего слушателя. — А у тебя как дела? — зацепился Хэ Сюань. — Как пять лет назад, как десять, как всегда. — Бабочку вытащи. Хуа Чэн хмыкнул и выскреб из глаза Хэ Сюаня запрятанного в разговоре шпиона: — Я для твоей же безопасности. — Знаю. — Давай, — Хуа Чэн обнял. Он не обнимал лет сто, без преувеличений, не в счёт заброшенные на плечи подмышки и потрясание за локти. Демона, холодного и бездыханного, обнимать как мешок с крупой в ледяном погребе, как тонкий ускользающий образ в воздухе. Как старшего собрата. И он неловкий, забавно, очень неловкий, а грубость его порыва это лишь подчёркивает. Хэ Сюань счёл своим долгом обнять отточенно нежно. У Хуа Чэна грудная клетка шире, чем та, что обычно попадает под руки Хэ Сюаня. Лопатки твёрже, волосы жёстче, талия… — Что ты там лапаешь, — усмехнулся тот за виском. — Кто-то же должен, — припомнил ему Хэ Сюань.

***

Хэ Сюань впервые встретил Хуа Чэна стоя на коленях, но, как в последствии жаловался сам Хуа Чэн, несчастный Собиратель Цветов под Кровавым Дождём чувствовал, будто должен был извиняться за само своё существование. Он явился на Тунлу ещё до народных демонических гуляний, известных как легендарная мясорубка за право Превзойти, и у него были свои дела в недрах горы. А у Хэ Сюаня были свои, и по ним Хуа Чэн потоптался. — Ни шагу! — что-то такое зашипел Хэ Сюань. Или, может: — Сука, замри! Градоначальник на градоначальника похож не был, и иных слов для неуклюжего юнца, топтавшегося на безупречной рыбьей окаменелости, было не подобрать. Долго шипел на него Хэ Сюань, ползая вокруг выскобленных останков скелетика и собирая их в целостность. Да, и рисунки… Хэ Сюань уже вёл дневник исследований, и попытался втолковать новому знакомому о структуре зарисовок. Хуа Чэн тогда же взял молча тетрадь, материализовал перо в руке, и изобразил точь-в-точь окаменелость, но Хэ Сюань разбил его в пух и прах: анатомию не улавливаешь, дальше линий не видишь, и как личность дрянь и только мешаешь. Хуа Чэн в ответ отметил неумелую работу с камнем, на том и разошлись. Повстречались вновь уже позже, когда Собиратель Цветов под Кровавым Дождём заглянул на Тунлу в парадном облике, проверить интенсивность подземных толчков. Из какого-то пруда на него налетела стайка скелетиков, не принадлежавших ни одной известной ныне рыбе. Все как одна вымершие. Отряхнувшись от них, он улыбнулся: — Так ты водяной! — Так ты Князь. — Я решил, совсем у Мин И крыша едет, что его небожители в Тунлу копаются. А ты не от Мин И, значит. — Твои бабочки поимённые, живые? — Это тебе не прикормка. — Они крыльями летают? По воздуху? Сами? — Сами. — Разреши взять одну посмотреть? Хуа Чэн тогда не ожидал, что бабочка будет препарирована. У Хэ Сюаня весь день был рабочий настрой, Непревзойдённый лишь попался ему под горячую руку, и, спустя минуты возни с рыбьим скелетом и останками бабочки, Хэ Сюань понял: — Не сами, — не крылышками летают. Магией держатся. Он отпустил в полёт рыбоскелет, и тот бултыхнулся в пруд. — Где ты научился этому заклинанию? Это левитация? Нет… — Я не учился и их не учил, — Хуа Чэн, кажется, посмеялся. — Тебя преследуют морские мертвецы, меня — погибшие пыльценосцы. Ты же не обучаешь своих рыб плавать за тобой. Хэ Сюань расстроился, а виду не подал. Он не мог отрастить рыбам крылья, и ополчить их стаю против врагов на Тунлу без воды не реализуемо. На Тунлу жарко, сухо, не в руках же их носить. Волшебный полёт бабочек — посмертный рефлекс души, не специальное колдовство левитации, и окружить себя плывущей по воздуху свитой рыбьепредков оставалось далёкой целью. Нет худа без добра, и Хэ Сюань возьмётся за учебники магии Земли, в поисках, как ослабить земное притяжение. Магии Ветра он сторонился. Так выросшие дети сторонятся кровного родителя, которого не видели с младенчества. — Больно знакомые твари, — Хуа Чэн подцепил за хвост выбросившуюся на сушу рыбу, та заклацала зубами у его рукава. — Не они ли в Чёрном Затоне воду мутят? — Виноват. — С Тунлу их туда перетащил? Расхищаешь природные богатства. Раз уж рыбы из камня, то обитали они здесь, покуда океаны Землю окутывали. Предки предков. — Так и есть, — Хэ Сюань отобрал у Хуа Чэна рыбу и встал в пруду по колено, глазами выше к уровню глаз. — Заточенные в камень, они ждали миллионы лет, вдумайся, миллионы лет, чтобы вновь взмахнуть хвостами. Может, и больше. Их скелеты должны были рассыпаться в труху, кануть в небытие, как судьбой предначертано всякому живому существу. А они плавают со мной. Чудо, правда? — Крепкие кости. Околдовал? — Безусловно, и не все кости — их собственные, что-то я нарастил им чужими останками. Большинство ребят совсем не сохранились, но я их ещё восстановлю. Да, косатик мой? — Хэ Сюань затискал отобранную рыбу: — Да-да, малыш, нарастим тебе позвоночничек, плавнички тебе подправим, ай да хищник-убийца получится, ай да морской дьявол! Ты любишь своего папочку, любишь… — Он руку тебе прогрыз. — Аппетит весь в отца, — он сбросил умилительный тон, как чешую. — Хотя, технически, я им больше правнучатый племянник… Но старики как дети. — Ты вообще где их столько наскоблил? — Рыбак рыбака, рыба рыбу. Родня они мне, я бы на кладбище отыскал могилу свого дедушки с завязанными глазами, а их и того проще. Они такие же призраки, их останки слабую чёрную Ци источают. Совсем как трупы выкидышей, прислушайся и отыщешь. Каждому я дал имя, и каждый — мой родственник. У меня будет самая большая семья во всех Трёх Царствах, я породил их, а они породили меня, в этом замкнутом круге перерождений и порождений мы есть друг у друга, и они больше не томятся в одиночестве своей каменной тюрьмы, миллионы лет они ждали прикосновения конечности, которую подарили нам вниз по семейному древу, они плещутся в Чёрном Затоне, как плескались давным-давно в Великом Океане, и всякий водоём им дом, мне тоже, у меня нет дома. Такие умные лица. Красавцы, смотри! Хэ Сюань тогда повернул окровавленную мордашку рыбы в профиль, дать полюбоваться, и сам улыбнулся очаровательно. Матушка говорила, чтобы очаровательную улыбку он без надобности не использовал: только с нужными людьми, а то износится. Хуа Чэн был «нужным», он вообще первый, кто расспрашивал о рыбах. — М-да, — с омерзением резюмировал Хуа Чэн. И отвернулся: — Бывай. А Хэ Сюань затаил на него обиду. Градоначальник ему и до того не нравился, поскольку был прославлен типично-смертным высокомерием. На родине Хэ Сюаня призраки не гнушались друг друга пожирать, но умели заключать равноправные союзы. Понятие подчинения среди них отсутствовало: если вы не договорились, ты либо съеден, либо съел. Тебя не берут в плен, не нанимают, не заставляют колени преклонять. А Хуа Чэн дворец себе отгрохал, словно небожитель, прислугу подобрал и на троне сел править. Хорошо ещё, что не потребовал от Хэ Сюаня на «вы» его называть. Кроме праха отца и матери, в посмертии Хэ Сюань не преклонится ни перед кем. Откровенно говоря, он был ранен отвращением, что обрушилось тотчас, как он осмелился излить чувства и улыбнуться. А Хуа Чэн — подлец и человек низкой эмпатии. «Что же я, — возражал себе Хэ Сюань. — Разве так рассуждают живые существа, кого свободой воли рок не обделил? Если тебе двадцать лет, — в отражение воды злился, — пожалуйста, возмущайся от пренебрежения, весь мир обвини и долби свои камни. Но если тебе… — задумался. — Шестьдесят? И ты в здравом рассудке, прими, что Хуа Чэн тебе нужен. Он сам с тобой заговорил. Он — полезное знакомство. Но такое… Такое неловкое», — и ушёл под воду. На вторую их встречу, Хэ Сюань избрал молчать, чтобы казаться взрослее и загадочнее. Интересно, во сколько умер Собиратель Цветов? Не было разницы, он Непревзойдённый и волен распоряжаться душой и расти. И, пока Хэ Сюань сдержанно молчал и вглядывался в оболочку Хуа Чэна, гадая, что же выдаст в нём его прижизненность, тот чуть было не разрубил дядюшку Темнокоста пополам. Дядюшка Темнокост был таким созданием Хэ Сюаня, кого художники бы назвали венцом творений: из всех рыб он наводил величайший трепет в сердцах противников, неповоротливый и кровожадный, длиной он был с двух акул. Хэ Сюань собирал его из остатков позвоночника и осколков черепа, то был труд десяти лет, пары бросаний этой затеи, тройки случайных укусов и немеренных запасов энергии. Дядюшка Темнокост загубил стайку рыбок и находился под домашним арестом, когда Хуа Чэн заявился без предупреждения «сокращать» Хэ Сюаня. «Сокращением» занимались Свирепые в борьбе за территорию, наведываясь к набиравшим силу соседям и доходчиво указывая им на их место. Неудивительно, что тем же промышлял Непревзойдённый, но с чего ему было обращать внимание на болотного выходца?.. Сдержанное молчание Хэ Сюаня оборвалось, когда рыба лишилась хвоста: — Дядюшка, — он метнулся тенью к рыбе, а воплотился так, что неудачней не придумашь, в когтях Хуа Чэна. — Залетали, — сказал тот, схватив Хэ Сюаня под дых. — Без крыльев? Рыбий скелет забился в раздельности хвостом и туловищем, как в конвульсиях, как выброшенный на берег волной, он был нем, но кости стоном скрежетали о прибрежные камни. Чем обстоятельства обернулись дальше, Черновод плохо помнил. Полоснул Хуа Чэна по лицу, да. Рыбий косяк, напряжённо скучившийся у подножия скалы, чуть было не воспринял это как призыв к атаке, но Хэ Сюань огрызнулся на них: «Ни с места». Сразу после — выбитый из лёгких воздух и хрустнувшее столкновение с каменной стеной. Хуа Чэн отшвырнул его, как ветошь. — Дышишь? — спросил он, подступив. — Дышал. — Зачем демону дышать? — Легко и приятно. — Ты их левитируешь? — Хуа Чэн кивнул к подбиравшемуся ближе косяку ощерившихся рыб. Хэ Сюань безмолвно расположился у стенки и глядел сурово. — Я из любопытства, — усмехнулся Непревзойдённый, заслоняя солнце. — Грозные. На Тунлу метишь? Хуа Чэн был нужен. «Да, я мечтаю о силе, подобной твоей, — сказал бы Хэ Сюань. — Но превзойти мне тебя, то есть, вас, не суждено, своё место я усвоил. Не откажите в милости…» Чем продолжил бы, он не знал, потому что уже изрёк: — Метят кошки, а я там насрал. Хуа Чэн глаз распахнул, и безукоризненно гладкий лоб сморщился веером складок: — …Прости? Хэ Сюань не прикладывал ни малейшего ума, что сказал и к чему. Он пытался быть дерзким. Таинственным. Осознав, что дерзость катастрофически провалилась и слова смысла не несли, он предался прежнему загадочному молчанию. Хуа Чэн же замолчал в открытую. Переспросил: — Что-что ты сказал? — Ничего. — Нет, ты сказал. — Я молчал. — Ты пытался мне красиво нахамить. — А тебя надо было прямо на хер слать? — Да, это возымело бы эффект. Расчленения тебя по частям, например. Приготовления ухи. — Попробуй. — А если я съем тебя, я подцеплю твою социальную неловкость? Придумать острословный ответ. Придумать изощрённое оскорбление. Довести до ума угодливый настрой и убедить хотя бы не уничтожать тело, набиравшее силу последние сорок лет. Хэ Сюань ядовитый. Не токсичный, просто ядовитый. Придумать извинение. Таинственно исчезнуть в облаке пыли. Развеять прах ему в глаза. В глаз. Сердце колотит. — Божья роса, в глаза… — монотонно попытался Хэ Сюань. — В глаз. Ты всё ещё можешь пошутить про вилку, и я брошу тебя Лазурному Фонарю. Не в коня корм будет. — И на рыбку сесть, и… И рыбку… И… — Ты как жив-то до сих пор? …За шутку над смертью я тебя не прощу. Нет никого, живее богоборцев. Ты жив. К несчастью. Раскормленный ещё такой, аурой… Откуда? — С севера. Мне повезло с аппетитом, я не могу не есть. — От голода прежнее тело потерял? — Не имеет отношения. — Убеди меня, почему я не должен прерывать сейчас твои страдания. — Могу рассказать, как рыбы взлетели. — В прошлую нашу встречу они были несуразно склеены из чего попало. Сейчас — цельные кости. Дай догадаюсь: ты нашёл их скелеты целиком и объял их как целостные объекты гравитационным заклинанием? — Не угадал, не совсем, — Хэ Сюань взял паузу на торжествующее молчание. — Целиком их останки не сохранилися, но я нарастил им кости по их былому образу, а плавают они в воздухе от того, что прежде землю покрывал океан, выше уровнем воды. Они помнят, что находятся в океане! Я научился вчитываться в их… Инструкцию внутри мелких частиц и реставрировать по их же памяти, как реставрируются наши демонические тела. Я, можно сказать, научился растить ходячие останки, — правда, только рыбьи. — С нашей последней встречи я нашёл аж три заклинания, позволяющие поднять в воздух подобные им объекты. Поиск занял не больше месяца. — Я не ищу лёгких путей. И они не объекты. — Точно, семья. Ещё раз, зачем ты мне нужен в ином виде, кроме обеда? — В мире не столь много специалистов, способных восстановить чужой организм из трухи костей. — Не интересует. — Я возвращаю их призраки. — Видать, мало у нас призраков, всего-то до отвала. Ты умеешь восстанавливать скульптуры из осколков? Вазы из черепков? — Нет. — Если я дам тебе отрезок ткани, ты сможешь найти его обладателя? — Нет. — Ты научился работать с камнем? — Прогресс есть. — Будешь помогать мне на раскопках. Собирайся, — он встал. — Куда. Вот так всё просто?.. Хэ Сюань поспешил к дядюшке Темнокосту, наскоро залечивал трещины и сращивал его с хвостом, цепляясь за угасавший дух. — Откровенно говоря, я к тебе явился как археолог к археологу, — подошёл Хуа Чэн. — Я не… — Уже понял. Темнокост очнулся и сразу мирно уснул, подавая надежды на исцеление в гибернации. Хэ Сюань смягчился, однако спросил: — Почему ты сразу не сказал, а побил моего дядю? — Ты ни слова мне не ответил, и я решил, что ты враждебен. — Я загадочно молчал, когда услышал, как ты «пришёл по мою душу». — Это было приветствие. — Если ты так приветствуешь, то как же ты прощаешься… Хуа Чэн счёл это комплиментом и оскалился улыбкой, заверившей, что прощаться с ним будет вредно для здоровья.       В пределах суток они уже находились в тысячах ли от Чёрного Затона. Хуа Чэн пообещал, что путь обратно будет лёгок, и Хэ Сюань оторван от «крайне важных дел» ненадолго, однако сам Хэ Сюань начал опасаться, что не вернётся вообще. Непревзойдённый шёл столь же стремительно, сколь потащил за собой Черноболотца, терявшего по пути содержимое сумки. Тот собрался второпях, дома перед зеркалом твердя: «Он нужен, он нужен, он нужен», затем переходя на ободряющее: «Ему нужен я, ему нужен я!» и падая к панике: «Зачем ему я, зачем». Они молча продирались через заросли влажных лесов, с Хэ Сюаня сошло семь потов и вернулось вдвойне, он впитывал окружавший мокрый воздух всеми порами. Хуа Чэн же шёл, словно по мощёной дороге, и заросли расступались перед ним, рвались под его клинком или, отводясь, рикошетили в лицо спутнику. Когда они остановились у рукотворной каменной стены из жёлтого кирпича, Хуа Чэн сбросил свою поклажу, поставил к дереву саблю и обернулся: — Тетрадь. — Что? — Сюда. — Эту? — Хэ Сюань материализовал тетрадь, но отдавать не спешил: — Без «пожалуйста» она не откроется. Он уже зачем-то нужен был Хуа Чэну, можно было рискнуть и позволить себе дерзкие условия взаимовежливости. — Пожалуйста, ваше высокоблагородие, — Хуа Чэн вырвал тетрадь из руки и раскрыл на пустой странице: — Я выпишу тебе принципы работ в поле, с которыми тебе… — Стой, — заглянул Хэ Сюань через плечо. — Отдай, там был мой набросок! — Где? — Карандашом! Ты поверх накропил чернил… — Это первый пункт. — Это слова?! — Возникло недопонимание, — одёрнул Хуа Чэн, прорезав пером пару страниц насквозь и многозначительно акцентировав росчерком. — Ты мой ассистент, а не приятель. Отойди к стенке и не лезь мне под руку. Он прорезал результаты полугода исследований. Хэ Сюань не мелочен. Хэ Сюань не злопамятен. Хэ Сюань всемилостив и сдержан. Невозмутим, как морская гладь. Как волна на озере. Как бурлящая топь. — Чтоб тебя, — Хуа Чэн откинул ассистента шагов на пять и поддержал рукой задетое ухо. — Чуть что царапаешься. — Я ещё кусаюсь, — выдавил Хэ Сюань. — На кой хек ты мне записи портишь. — Воспитательные методы. — Ты сейчас мне всё переписывать будешь, горожан своих воспитывай. Ох, мои головоногие детки… — Частично ты сдох от голода, и частично — от проблем с агрессией, — заключил Хуа Чэн и продолжил выписывать что-то в тетради. — На первые разы прощаю, но не зарывайся. Во сколько умер? — Какая разница? — Лет двадцать. Хуа Чэн был удивительно терпелив, и пользоваться этим было грубо. Градоначальнику не впервой общаться с беспокойными демонами, и призрачную этику он соблюдал в идеале: не суди собрата за неисправимое. Тот, кто умер в рыданиях, заслуживает поданный платок. Кто умер с улыбкой на устах, не повинен в неуместном смехе. Навязывать павшему солдату пацифизм — безрукого калеку учить рисовать. Проблемы с агрессией, загорающейся в присутствии чванливого представителя высокого статуса, никуда не денутся. Даже если представитель может убить одним пальцем. — Что ты там пишешь, — Хэ Сюань постарался сбавить раздражение. Его всё ещё колотило от потери рваных страниц. От надменного тона. От дорогих побрякушек повсюду. — Вкратце методический материал, памятку. Покажешь себя отлично, тогда предоставлю книги. — Я образован. — Не в моей области. Твоё дело в животных останках, верно? — Рыбы, бесчелюстные, иглокожие, членистоногие и некоторые пресмыкающиеся. Наставница — специалистка в исторической науке о камне, сейчас занимается слоями земли. Мы работаем вместе. — Демоница? Человек? — Средняя чиновница. — Отвратительно. — Она не против сотрудничества с демонами, — Хэ Сюань показал на себя. — Демон против сотрудничества с ней, — показал на себя Хуа Чэн. — Так ты собачка Дворца Земли… — Давно нет, у нас индивидуальные исследования. — Ещё и любитель, — он окинул когтями пространство вокруг: — Представляешь, где мы? — Приблизительно, — Хэ Сюань задумался. — Лес похож на… На востоке. Море ещё восточнее, чувствую. Центральные земли? — Точнее. — Ориентировочно, Юнъань? Гора. Развалины, — он посмотрел на заросшую жёлтую стену. — Значит, необжитый регион Юнъани. — И зачем мы здесь? — Ты переносишь сюда сферу влияния. Второй Призрачный Город. — Мне излишков не надо. — Ты хочешь возродить армию мертвецов. — Нет, иначе ты был бы полезнее. Твоя задача — копать, подавать мне инструменты, таскать находки, расчищать завалы, не лезть мне под руку, писать под диктовку, оберегать раскоп от дождя, не маячить перед глазом, не выть по ночам о потерянной жизни, организовывать приёмы пищи, составлять перепись, и, раз ты такой «образованный», прокопаем ещё вглубь и датируем захоронения. Исторические сведения о Сяньлэ сгорели со столичной библиотекой, кто-то в своё время постарался, чтобы памяти о прежнем государстве не осталось. Я собираю, что возможно. — Зачем? — Большой поклонник осколков вечности. Хобби. Ты можешь порыться за своими рыбами, вдруг, найдёшь. — Мы далековато от подходящих месторождений. — Я повыкидывал немало акульих зубов и прочего мусора. — Врёшь. — Ладно, один акулий зуб и не здесь. Могу подарить. — Не надо мне подачек от тебя, — сказал Хэ Сюань, тотчас поняв, насколько ошибся интонацией. Сабля Собирателя Цветов под Кровавым Дождём у шеи мягко намекнула, что годы социальной изоляции Хэ Сюаня не оправдают: — Третий раз предупреждаю. Ассистент, — внятно произнёс Хуа Чэн. — Не пленник, не дружок, не потешный приспешник, на которого смех руку поднимать. У тебя нет документов Призрачного Города, нет прав, мне ничего не стоит развоплотить твою душонку на месте, завязнешь на зубах, сплюну и разотру. Твои ничтожные навыки тебя не спасут. Умеешь читать и писать, ну золотце просто, мне на колени не встать, а? Если у тебя есть личные обиды, если я в чём-то тебе навредил прежде — разберёмся, озвучь, но я не обещаю вникать. Мы проработаем вместе год, я отдам тебе на копирование поимённый табель о рангах Небес, как условились, и катись на все четыре стороны. Доступно объяснил? — Доступно. — Угадай, что я сделаю, если продолжишь дерзить? Разорву контракт? Надую щёки? Разрыдаюсь? Хэ Сюань осторожно указал на саблю. Хуа Чэн приветливо кивнул.       Как выяснилось со временем, у Собирателя Цветов под Кровавым Дождём не нашлось даже крема от солнца. Хэ Сюань боялся показаться изнеженным придурком, но себе не изменял и мазался им сто раз на дню. Когда-то это началось как самоподготовка к восхождению на Небеса, где солнце палило нещадней, и выработать привычку чуть что мазаться стоило заранее. Сейчас это было необходимым ритуалом, наравне с увлажняющим кремом и регулярным купанием. У Хуа Чэна не было ничего. Ни аптечки, ни перчаток, ни циновки, ни средств гигиены. Убитые в кровь руки и сгоревшие пятна на коже Непревзойдённого ужасно раздражали Хэ Сюаня, ведь Хуа Чэн, конечно же, регенерировал каждые пять часов. В паузе он залечивался магией, и это раздражало ещё больше. Проклятый транжира, он тратил столько энергии на то, что можно было предотвратить простым кремом. Или возьми, замажь рану лекарством и иди дальше, в чём сложность? — Дай сюда, — однажды вечером не выдержал Хэ Сюань. — Поспи, и регенерирует само. Он втёр в потресканную кожу руки лекарство, не глядя в глаз хозяину руки. Настроения препираться и подбирать интонации не было. — И зачем, — послышалось от демона. — Ассистент, — представился Хэ Сюань. — Ты в памятке об этом не писал, но не нужно быть семи пядей во лбу… Если твоя посмертная цель как-то связана с Сяньлэ, копаясь тут, ты забываешь обо всём вокруг. Я тоже забываю спать и есть, когда посвящаю себя своей цели, я бы тоже не заметил трещин на коже и ожогов. Но для демона важно иметь кого-то рядом, кто заполнял бы «несущественные» сферы существования, так что верни сюда руку. — Возвращайся к работе, — неожиданно ледяным тоном произнёс Хуа Чэн. — «Не лезь мне под руку» — разве непонятно?       Хотя впереди им предстоял год сотрудничества, а в последствии — годы отдалённого приятельства, которое ещё нескоро можно было назвать дружбой, их обиды не менялись в своём корне. Хэ Сюань не решался больше проявлять заботу или делиться сокровенным, вспомнив нормы приличия и охладев после Тунлу, а Хуа Чэн по-прежнему был слишком отстранён, чтобы позволить себе называть кого-то близким другом. Казалось, что он отмеряет чувства к окружающим, отсчитывая их по капле, ведь иначе он оставит на каплю меньше Его Высочеству. Хуа Чэн не был подлецом или человеком низкой эмпатии, он не был так заносчив и чванлив, каким до встречи видел его Хэ Сюань. Он вообще был до ужаса прямолинеен и горяч сердцем. Он был так же вечно юн. Но больше всего он боялся истратить себя на других, и, если на кону не стояла сотня человеческих жизней, он предпочитал экономить своё внимание, чётко разделяя то, что относилось к Его Высочеству, и всё остальное. Также он бежал от чужой заботы, ведь исходила она не от того единственного, и позаботиться о себе он мог сам. Он никогда не спрашивал Хэ Сюаня о прошлом, сам делал выводы и ими довольствовался. Одни были проницательны, другие не стоили усилий их оспаривать. Каким-то образом, он сумел поднять архивы и выяснить всё самостоятельно, а потом с умным видом пересказать Хэ Сюаню его собственную жизнь, вплоть до того, как и кто был им убит. Он обладал завидным умением искать информацию, помнил всё на свете о небожителях и известных демонах, но ни разу ни о чём не расспросил самого Хэ Сюаня. А тот не успел бы спросить в ответ, в потоке речи о Его Высочестве слова было не вставить. Удивительное дело, но Хуа Чэн, делясь чем-то настолько личным, о чём Хэ Сюаню подчас стыдно было слушать, оставался по-прежнему далеко отстранён. Его новый друг оказался тоже своего рода тетрадью, личным дневником, который мог забавно поворчать и похныкать от количества информации, но, как бумага, стерпеть всё. Хэ Сюань и не возражал. Но сегодня Хуа Чэн сказал о Ши Цинсюане: «Это что угодно, но не любовь», словно только он может кого-то любить, словно удел Черновода — лишь скорбеть об утраченном и жаждать крови. Как легко говорить Собирателю Цветов под Кровавым Дождём о жизни предназначением, когда его предназначение — нечто светлое и непорочное, а судьба Хэ Сюаня — вымочить в крови руки последний раз и упокоиться. С другой стороны, разве Хуа Чэн в этом не прав?