Сюань

— Не ждал тебя так рано, — заулыбался Ши Цинсюань. — Ты хотел один побыть? — Думал, ты допоздна останешься с другом. — Нет, почему. — Вы редко видитесь. — Не от нехватки времени. — Мутный он. — Прозрачен как стекло, в том и беда. Я люблю тебя. — Спасибо, что не стыдился меня при… — Как я могу стыдиться своих чувств к тебе, ещё и при этом болване? — А мне перед вами стыдно, — рассмеялся Ши Цинсюань. — Я отвратительно себя вёл. — Мы образцово-показательны. — Иногда лучше не показывать. Переоденься, мокрый. Мин И стал неумолимо приближаться. — Куда в обуви! — Ши Цинсюань попался. — Мокрый! Грязный! Мокрый! Как у Повелителя Земли сочеталось утомительное стремление протереть сотый раз каждую полку с самыми грязными, землистыми и дождевыми объятиями, Ши Цинсюань до сих пор не понимал. Непоследовательный милый бог, он знал, как Ши Цинсюаня пленяет порывистость. Он знал, что Ши Цинсюань будет смеяться, стиснутый в мокрых тряпках рукавов и в холодных костях, а свежий запах сырой земли разбудит его окончательно. — Люблю, очень люблю, — жёсткими паучьими лапами Мин И леденил сквозь одежду. — Ревнуй, сколько хочешь, мне нравится, меня так давно никто не ревновал. — Нет же, я тем самым покушаюсь на… — Пусть все сдохнут от зависти, наконец, наконец, завидую не я. — Холодно, — смеясь, Ши Цинсюань лениво отпихивал, жадно облапывая мокрую грудь. — Я сказал ему, что простил бы тебе предательство, но я соврал. Никогда не прощу, но любить буду. Такой тёплый… — Сними обувь, вот-вот… Я простил бы, но разлюбил, — он, потеряв надежду вырваться, стал подталкивать Мин И к ванной: — Я набрал воду, кис-кис, водопровод, давай… Перебежками и подталкиваниями, они достигли ванной, Ши Цинсюань на пути не сдерживал поцелуев в мокрые щёки, а Мин И не упускал возможность наматывать на руку волосы. Как часто случалось, Ши Цинсюань потерялся в границах их дружбы, и чуть не перепутал манеру раздевания: с заботливого снятия верхней одежды он еле не перешёл на нетерпеливое стягивание нижнего белья. Вовремя опомнившись, он остался наблюдателем, но и понаблюдать не успел, Мин И уже бултыхнулся в ванну. — Горячая, — сообщил тот, посмеиваясь. — Ты себе набирал, да? Прости. Передашь мыло для волос? Вода… Повелитель Земли канул. Ноги не вмещались и торчали над водой сухими корягами, но вскоре он изогнул их вниз, как-то заломив себя надвое. Вся процедура погружения не расплескала за борт ни капли. Ши Цинсюань положил мыло на край и присел рядом на пол, знакомо выжидая подводные минуты Мин И. Никто из богов не нуждался в постоянном потреблении кислорода, но лично он, Повелитель Ветров, начинал задыхаться уже на вторую минуту пустующих лёгких. Это было, скорее, нервное. Умереть он не мог. Из-за края ванной вылезла мокрая бледная лапища и стала ощупывать воздух. Ши Цинсюань передал в неё мыло, но мыло она отпихнула, заместо этого крепко стиснув пальцы. Поцеловать её оказалось верным решением, и она пригладила Ши Цинсюаню щёку. Однако целоваться с ладонью было уже чересчур храбро, и за храбрость пришлось платить, — она потянула к себе. Она тянула так настойчиво, что страшно и обидно было отказываться. Она ласкала лицо, почёсывала подбородок, подтаскивала за волосы, ощупывала уязвимую шею. Делала всё, чтобы Ши Цинсюань навис над водной поверхностью и встретился с самыми очаровательными на свете глазами, солнечным лучом, потерянным на глубине, или… Первой лапе стала помогать вторая. Они обе незаметно обласкивали Ши Цинсюаня, что не отводил взгляда от прелестного серого лица, ничуть не искажённого толщей воды. «Когда-то я сутками лежал так, — издалека донёсся голос, — до встречи с Черноводом. Я готовился к ней.» Наверное, прежде он был посчастливей, чем после, и эти заплывы напоминали ему о тренировках и спокойных временах, когда он не боялся смотреть людям в глаза. Быть может, если их с Черноводом когда-то связывали… Своеобразные отношения, он полюбил воду. Забавно, ведь даже Повелитель Вод не был так пристрастен к ваннам. «Иди ко мне», — голос стал приглушённей, застенчивей. В отношении гигиены, сам Ши Цинсюань ведёт себя, как умывающаяся кошка, которая, облизывая целиком свою шёрстку, станет облизывать и протянутую к ней руку: «На, чище будешь». Иными словами, если в ванне сидел он, то доставалось и полоскавшему зубы Мин И, в которого летели брызги, пена и случайные ухаживания. А вот Мин И был тише, уходя надолго под воду, он высовывал конечности по настроению. Так что любопытно было, что за настроение сейчас нахлынуло на него, если он пригласил к себе. К себе — куда? В воду? Наклониться его поцеловать? Окунуть к нему руку? Ши Цинсюань замер, как что-то мокрое опустилось на поясницу, пока обе лапы разглаживали ему плечи и не смогли бы туда дотянуться по определению. «Что-то» оказалось длинно ломаной тощей ногой, беззвучно поднявшейся над водой, и приобнимало его за талию. Ши Цинсюань скользнул взглядом с неё и до паха, и до груди, и обратно в глаза. «Что рассматриваешь? — засмеялись глаза. — Иди ко мне.» «Места мало…» «Нам хватит.» Они уже принимали ванну вместе, не часто, но привыкнуть Ши Цинсюань успел. Первый раз, — когда вернулись одним вечером с Небес, оба измученные и и безразличные к такому соседству. Потом, — Мин И мог присоединиться без приглашения, но обычно сидел на краю плакучей ивой и мочил в воде ноги. Сейчас он приглашал сам и ко дну. Чёрные волосы вились под водой, как тёмный ил на глубине, и Ши Цинсюань с удовольствием погрузил в них пальцы, окунув руку по локоть, балансируя над ванной. На суше Повелитель Земли был плакучей ивой с шёлковыми листьями, а под водой — нежными водорослями, его природная стихия божественно сочеталась с окружением. Волосы были приятны, вязки и еле ощутимы, сквозь них пробираться было легко, а обратно вытягивать пальцы труднее. Ши Цинсюань — не хозяин своим мыслям. Любуясь богом, как отблеском лучей на водной ряби, как сверкающей со дна драгоценностью, он всё равно слишком далеко задумался о тянувших пальцах и массе волос, превратившейся в самостоятельную часть тела. Повелитель Земли такой вязкий, затягивающий и илисто склизкий… Везде? Ши Цинсюань отстранился от неуместной мысли, и нога соскользнула с края ванны. Воспользовавшись замешательством, сверкающая со дна драгоценность обхватила его всеми конечностями и утянула к себе. Вода расплескалась повсюду, сдавленный возглас Ши Цинсюаня отразился звонко от стен, капкан захлопнулся, а в голове раздалось довольное: «Поймал.» Во время этого падения Мин И и впрямь так ловко поймал его, что обошлось без ушибов и синяков. Одежда промокла по грудь. Нижняя половина тела неуклюже стыковалась с ногами Мин И, а верхняя отчаянно держалась над поверхностью, упираясь руками в шаткие жёсткие плечи. «Ложись ко мне.» «Я одет… Не-не-не, не снимай!» «Ляг.» Глотнув воздуха, Ши Цинсюань, сам себя проклиная, опустился под воду. Это была всего лишь ванна ведь, не океанская впадина. Он еле влез целиком, вслепую ощупал стенки, а Мин И оплёл его безвылазно, удобно и крепко. Всего лишь ванна. Тесная, горячая, с ласковым и совершенно голым Мин И. Ши Цинсюань не стал лгать себе: он этого хотел. «Я плохо задерживаю дыхание», — напомнил он. «Я знаю, — нос поддел нос, — я задержу твоё дыхание». Успокоил слабо. Под водой в ушах стоял гул, глаза Ши Цинсюань не открывал, а ощупывать пространство вокруг было неловко, потому что пространства и не было, только тело Мин И. Доверие в их отношениях строилось на том, что Мин И раз в неделю мог вывалить что-то вроде: «Ах, тофу? Моя сестра любила тофу… Я говорил, что цвет её гноя и её соплей был одним, в точности как у меня, как цвет тофу? Семейное, да…». И вообще закрывал глаза в присутствии Ши Цинсюаня. Ши Цинсюань же не доверял ускользающему богу ни на мгновение, а в первое время удивлялся, что просыпается по утрам безо рваных ран поперёк шеи. Не существовало даже в теории такого слова или поступка со стороны Мин И, которое уверило бы в его надёжности. Перемкнёт его или нет — вопрос времени, а тот, кто не в ладах с собой, не может по-настоящему любить другого человека, ведь принципы шатки, а внимания на мир вокруг не хватает. Потому здесь, в воде, где Мин И сковал в любовных объятиях, гладил плечи, мягко, редко и интенсивно, словно тёплый морской прибой, Ши Цинсюань рассчитывал в темноте, куда ударить, если в лёгкие зальётся вода, а объятия не разомкнутся. Он опутан по рукам и ногам, и легко представить такую нелепую кончину: захлебнуться в ванне. И очнуться, спустя пару часов регенерации, ничуть не разочаровавшись в Мин И. Повелитель Земли — он же и покровитель свежевскопанных могил. Объятия крепче, и крепче уверенность, что нырять по зову милого личика было ошибкой. Ши Цинсюань знал, что этот страх сам по себе безоснователен, ведь сильной боли ему не причинят, а отвратительное ощущение захлебнувшихся лёгких быстро сменится потерей сознания. Более того, безосновательна и опаска. Ужас испытывает само тело, оглушённое и ослеплённое в замкнутом пространстве. Но это ванна, не атлантика и не затопленная пещера. Окажись они с Мин И в постели или в кладовке в таком положении, Ши Цинсюань бы чувствовал себя куда уверенней, а уверенность помогла бы сдержаться и не лапать объект воздыхания, где только можно. В тишине под водой, не имея иных внешних стимулов, кроме тактильных, щупательных и осязательных, Ши Цинсюань бессовестно ловил момент. Телесные процессы экономили энергию и замедлялись, а потому возбуждение не грозило, момент растягивался, и краткое прикосновение превращалось во всеобъемлющее, и задержанный вздох был как погружение в одну-единственную секунду удовольствия. Кислород не поступал в мозг, и Ши Цинсюань оказался на тонкой грани с блаженством вспышки сознания перед смертью. Стук сердца раздавался единожды в тысячу лет, и тот, с кем Ши Цинсюань хотел разделить вечность, так же замер во времени. Полусон, полусмерть, оторванность от мира и уединённый покой — вот любовь Мин И к ванне. Это не похоже на чувственную перегрузку в полёте между небом и землёй, здесь чувства разбавляются, как в воде молоко. Зыбкие волосы огладили половину лица, когда бог переплёлся с Ши Цинсюанем крепче. «Ты как? Дрожишь.» «Ничего.» «Дать кислорода?» От Мин И, что снова коснулся носом носа, предложение звучало заманчиво. Под водой Ши Цинсюань давно не целовался, и отказаться было бы огромным упущением. «Давай.» Он сам уже потянулся к губам, как его подхватили под мышки и сквозь плеск и брызги подняли над водой. Лёгкие загорелись от резкого вдоха. Перед глазами поплыли пятна. И сердце заколотило, отыгрываясь за минуты подводной гибернации. Он закашлялся и еле удержался на хлипком и склизком Мин И, а ресницы и подтёк из носа с первого раза не выходило утереть. Эти сопли хоть немного похожи на гной, они хоть немного привлекательны?.. Дружески, эстетически? — Ты в порядке? — приподнялся Мин И, оскорбительно нежно глядя снизу вверх и ровно дыша. Поддержал за талию. Исподтишка ущипнул. — Конечно, — Ши Цинсюань солгал смехом. На поверхности потряхивало от боли в лёгких, холода и обиды. Словно Ши Цинсюань не стоил того, чтобы его слегка помучить без воздуха, передать немного через поцелуй и придушить на жёстком керамическом дне! Или хотя бы стиснуть его так, чтобы у него точно встал, и ему пришлось бы сражаться с собственным возбуждением своей несгибаемой волей и этическими принципами, ради наслаждения от укрощения плоти. Ради неловкой ситуации, в которой он стыдливо отодвигался бы и сопротивлялся, а в тесноте бежать оказалось бы некуда, и он был бы вынужден тереться эрекцией о любовь всей его жизни. У Мин И в распоряжении были целые минуты, чтобы осуществить все угрозы, что он когда-либо озвучивал. Мин И так много времени провёл в обществе водяного и ничему не научился, это же просто позорище. Ши Цинсюань грубо толкнул его под воду, прижав под собой, глотнул воздуха и нырнул, обхватил подбородок Мин И обеими руками и засосал губы так, как не сосал уже лет тридцать. Затем вдохнул в рот, больше косметически, поучительно, сквозь водную дымку глядя в распахнутые глаза с осуждением. В продолжение ликвидации безграмотности, он надавил на Мин И всем телом, целуя вновь, вцепившись в дурацкие жидкие волосы, от которых опасности меньше, чем от кролика в кустах. Ответного поцелуя он не ждал и не дождался, зато свободно растянувшийся под ним Мин И застал его врасплох, обвив руками и изогнув шею. «Кусай.» Приказной тон не вязался с его позой дохлой выдры, но Ши Цинсюань закрыл глаза на разбирательства, кто сейчас отдаёт приказы. Он подавал пример, и хорошо, что Мин И расписался в собственном невежестве. Он укусил и не смог остановиться, ощутив под собой сладостную дрожь, и любезно сжимал подставленные ключицы. Он завидовал Мин И. Но всё лучшее — близким. «Утопи», — раздался провокационный смешок. Вынырнув и вдохнув, Ши Цинсюань припал обратно к богу со смеющимися глазами и вступил с ним в подводное сражение. Со мной так надо, со мной! — мысленно возмущался Ши Цинсюань, пожирая и придушивая горе-утопленника, который делал вид, что защищается, но лишь мягко расцарапывал грудь и снисходительно поглаживал тут и там. А когда невинное «тут» превратилось в чересчур «там», Ши Цинсюань выправился рывком, одёргивая остатки обвисшей одежды. Утопленник, с парой синяков вдоль шеи, поднялся за ним следом и рассмеялся в голос, отфыркиваясь от воды и утираясь лапкой. — Смешно тебе? — Ши Цинсюань поддался заразительному смеху. Не часто Повелителя Земли так пробирало. — Ты мой водяной, — тот крепко поцеловал лоб. — Чудо. Плечи Ши Цинсюаня дрожали от холода комнаты, нижняя же часть тела по-прежнему сидела на Мин И, который ещё и коленки вверх согнул. Внизу в воде было жарко, а контраст температур трагично укрепил возбуждение, что нахлынуло от разогнанной прежде крови. — Где ты там мыло бросил… — Мин И потянулся через ванну, излишне ёрзая под Ши Цинсюанем. — Ты сам его выкинул. О Мин И ну никак нельзя было подумать, как о мужчине традиционной ориентации, да и самобытной страсти в нём было хоть отбавляй, но Ши Цинсюань боялся садиться на него полностью. Увы, Повелитель Земли был слишком просветлён и стерилен. Не хотелось разочаровываться. Осознавая своё опасное положение и не желая осквернять живот Мин И дружеским стояком, Ши Цинсюань с усилием проскользнул назад между согнутых ног и плюхнулся напротив. — Я думал, ты откажешься меня топить, — Повелитель Земли намыливал ему волосы, чуть отойдя от посмеиваний над чёрт знает чем. — Я же, как помнишь, — он метнул игривый взгляд, — несчастная жертва Черновода. — Ой… Ши Цинсюань забыл. Извиняться уже поздно и глупо. Мин И хотел переиграть болезненные воспоминания с человеком, которому он доверяет. Будто можно доверять тому, кто по первой просьбе рассосал ему шею до трупных пятен! Нет, Ши Цинсюань не забыл. Он точно вспомнил водяного. Подумал не в ту сторону. — Цин-Цин, расслабься, — смешок тёплым дыханием отразился у щеки, длинные пальцы в волосах прогнали волну мурашек на только что успокоившейся после холода коже. — Думаешь, он топил бы меня в ванне? И давил бы сверху, а не вниз тянул? Да и водяной из тебя, конечно… — бог набрал воды в лодочку ладоней и ополоснул макушку Ши Цинсюаня. — …Ну слишком нежный, и симпатичный. Таких не бывает. А за недобрую водную фею сойдёшь, о-очень страшно. Мин И, посмеивающийся из-под чёрных водянистых волос, с водой в ладошках, обнажённый и в розовых засосах, с ресницами в каплях, поймавший в глаза отблески свеч — это, пожалуй, то, ради чего Ши Цинсюань сегодня проснулся. Может, ради чего родился. Он даже вспомнил, кому он мечтает довериться и упасть в руки, кому всю жизнь отдать без остатка. Думая глазами, сердцем и членом, Ши Цинсюань обращается в пыль на ветру. — Эта ванна слишком мала для нас двоих, — поддерживал Мин И. — Тут без шансов, кто-то возьмётся кого-то топить. Цин-Цин, я сам просил, это был лишь повод прикоснуться к тебе ближе. Возбуждение перемешалось с отчаянием вины, и говорить было нечего. Намыливать чёрные травы волос можно и молча, избегая подниматься до корней. — Всё хорошо, — Мин И наивно гладил по щеке. Ведь ничего не хорошо, и он об этом догадывается только во время вспышек скверного настроения. Не зная Ши Цинсюаня досконально лично, он проницательно замечал странности, с самого их знакомства он презирал Повелителя Ветров, интуитивно чувствуя в нём подонка. Ошибался в каждом наблюдении, но нутром чуял подвох. Вечно прятаться не выйдет. Похоть — далеко не худший грех Ши Цинсюаня, она грехом-то не считается, простые чувства, стимул и оправдание. Его жестокий нрав, воспитанный шепчущим злым духом и уставшим от них обоих братом, останется с ним до конца жизни. Некогда недоразвитый мальчишка в девичьем платье, выросший как изгрызанный паразитами сорняк в кусте цветущего шиповника, мучивший голубей и наученный правильно улыбаться, он с рождения боролся за иллюзию своего Я. Он резал голубей, потому что не знал, что это неправильно. Он убил однажды, потому что о правильном забыл. Он принуждал и издевался, по его вине истязали человека, и ему было всё равно. Потребовалось полтора века, чтобы он почти поверил, что его хорошие поступки его определяют. — А-Сюань, боги людей тысячами губят, не смотри так, словно перед тобой поле трупов. Я в порядке. — Ещё бы я… В собственной адекватности следует убеждать окружающих, но самому об этом забывать опасно. Он знал, что все небожители ублюдки, но он-то нормальным богом не был, и не мог ничем компенсировать жестокость. Придушивая и целуя Мин И под водой, он действовал так, как диктовала ему душа, не сдержанная мозгом, что лишён воздуха. В очередной раз так «забыв», Ши Цинсюань захочет овладеть богом силой, но и тому виной будет не похоть, а жажда подчинить, рождённая страхом, что подчинят его. Или просто так, поиздеваться. — Меня не душили под водой, — Мин И отдельно проговорил каждое слово. — По крайней мере, так, чтобы я ночами не спал потом. А ты и не умеешь. — Я даже не задумался, а ведь… — А-Сюань. Побывай я однажды в пасти у тигра, зубов котёнка бы не боялся. Но есть способ загладить вину, — Мин И хитро улыбнулся. Нет, не все небожители ублюдки. Есть один несуразица. — Могу спину тебе помыть? — Мин И приблизился к лицу набок, притворяясь, что знает, как целоваться. — М? Ты всегда так мило стонешь от массажа. «Всегда» — всего один раз, когда Ши Цинсюань переоценил себя и допустил до надплечий эти бледные пальцы. Тогда же он поклялся, что сзади к нему лучшие друзья больше подходить не должны. — Я ведь уже мылся, пока ты с другом гулял, — заметил он. Мин И ответил красноречивой ухмылкой, и на такое лицо, какое у него было, в приличном обществе люди садятся. — Кто из нас жертва Черновода, ты или я? И кому грехи искупать? — он указал глазами: — Поворачивайся, водяной. — Любовь моя, — с укором развернулся Ши Цинсюань, распутав ноги и одежду. Он содроганием встретил первые прикосновения к спине, пришедшие сразу и без предупреждения. Никто не стал долго притворяться, что Мин И ему спину моет, и это обернуло положение ещё плачевней. Они не были ограничены во времени и, зная усердие Повелителя Земли, это может продлиться до того, пока спина не размякнет в кашу. А она уже начала ломаться и гнуться от рук, блуждавших вдоль лопаток и мнущих сжатые плечи. — Не волнуйся, море, — Мин И ловил ускользающую дрожью кожу, которую хотелось втянуть в себя. — Всё хорошо. — Само. Мин И понятия не имел, как чередовать лёгкие и сильные касания, но их хаотичность была специфическим мастерством. Он чувствовал Ши Цинсюаня без техник и как такового опыта, от чего становилось жутко. — Красиво гнёшься. — Да. — Спина твёрдая, а спереди мягкий, — сообщил о наблюдении Мин И, полезший мять живот. — Здесь не договаривались, — Ши Цинсюань шлёпнул по руке, потому что наблюдение было ошибочным. Где-то спереди тоже твёрдо. — Или же ты напряжён… — пронеслась задумчивая угроза. Ши Цинсюань издал нечленораздельный звук на вдохе, под тихий хруст, и расслабленно засмеялся на выдохе. Это хорошо, очень хорошо, но он предпочёл бы сбежать. Почему-то право ускакать ланью из социальной беды остаётся за одним Мин И. — Волшебный голос, Цинсюань. — Знаю. Только не заставляй меня… — М-м? От влажного поцелуя под затылком Ши Цинсюань оправился спустя секунду, но пальцы спустились до поясницы, и вымолвил он на очередном выдохе: — Я не буду для тебя стонать. — Хорошо. — Ты сейчас будешь добиваться этого. — Может быть. — Я… Ты куда…? — рука подозрительно пролезла под остатки одежды на бёдрах и вернулась вверх. — Я не люблю стонать для кого-то, то есть, люблю, но… Мне нравится, как их это возбуждает. Но часто я просто имитирую, и это утомляет, а я не хочу имитировать перед тобой, а если ты уже потребовал, само собой получится тебе солгать и отыгрывать… — Мило смеешься, — заметив, как от нервных смешков подрагивали рёбра Ши Цинсюаня, Мин И огладил их: — А-Сюань, дыши, как хочешь, это был только комплимент твоему голосу. — Спасибо, на вес золота, ты не думай, мне было приятно, вытираемся и идём в комнату. Стой, где ты там меня… — ведь не показалось, рука не случайно упала донизу, она задержалась там со странной интенсивностью. — Солнце, это не спина. — Ты всегда такой трепливый? — …Сколько себя знаю? — Нет, я имею в виду, во время… — Во время чего… Кость копчика не заслужила это издевательство. Жест, которым Мин И её растирал, был лишь отдалённо массажем. Оттуда — к бедру и вдоль. — Солнце, не надо. — Ты изогнулся. Ши Цинсюань действительно прогнулся в спине, подаваясь задом, он сам знал, как заманчиво выглядит ямка на пояснице, он знал и то, что Мин И ориентировался на язык его тела, и, в каком-то смысле, Ши Цинсюань сам подсказывал, куда направить руку. Но что-то мерзкое было в его уязвимости, что-то мерзкое было и в совращении невинного Мин И, не представлявшего, что ласкает возбуждённое тело. Бог ополоснул его прохладной водой: — Значит, помыл? — Ага… — Спасибо. Он приобнял, целуя надплечье в волосах, а Ши Цинсюань считал секунды, когда уже от спины отлипнет обнажённая грудь. — Ты у меня самый… — Мин И прошептал еле разборчиво, обратив лицо Ши Цинсюаня к своему. — Близкий. Из живущих. Ты мне как родной, но не в том смысле, что… Не от того, что мы… Понимаешь, родных не выбирают, и тебя я не выбирал, но мне ничего не остаётся, как быть с тобой чем-то связанным. Я тебя не так уж и люблю. — А ты у меня самый… — Мы всё ещё просто чешем друг другу спины? В широком смысле? Ты мне, я тебе, нескончаемо, пока оба не умеем договариваться о чём-то по-настоящему. — …Нет. Ничего страшного, если так. Лучшего я не найду. — Надо смыться. — Ещё немного. Его травяной запах Ши Цинсюань прежде списывал на мыло и притирки, но после стольких встреч с Мин И в ванной он убедился, что дело не в искусственных ароматах. Повелитель Земли пахнет, как поляна цветов, вместе мягко и терпко. Незаметно дурманит до вскружённой головы, не сразу, но со временем поражает, манит тянуться к себе всеми нервами. В чьей-то приятной компании Ши Цинсюань баловался чаем из цветков сладких уз, от одного аромата чая уже начинало вести, но оттенок был совсем другим, приторней и глубже. Запах Мин И не возбуждал сам по себе, он только привлекал, и дальше ответственность целиком лежала на его обладателе. В этот раз обладатель хорошо справился, сбежать от него надо было поскорее. По опыту, надышавшись так Повелителем Земли в воде, Ши Цинсюань рискует глотать лекарства от головной тяжести и бороться с неизвестной тоской. Это обычное свойство небожителей, вонять на всю округу и портить всем настроение. О брате миф сложен, как он поразил носоглотку смертного непреходящим привкусом морской соли и как тот скончался, пытаясь запить жуткий вкус вёдрами воды. Не исключено, что всё выдумал кто-то, кому не посчастливилось постоять рядом с Ши Уду в его божественном обличии дольше часа. Мин И так пах редко, расцветая от воды, как положено вешнему растению. Ши Цинсюань не пах вообще ничем. «Человеком», со слов Мин И.

***

— Ложись пока, я ещё здесь побуду, — выглянул Мин И из-за двери. — Снова затонешь? — Нет, просто. Ему-то всё «просто», а Ши Цинсюань крепко рассчитывал выгнать его из ванной и наконец удовлетворить себя. Это не впервой, когда Ши Цинсюаню нужно уединиться, а Мин И опережает его и валяется часами в воде. «Заходи, если нужно будет», говорит, и приходится в комнате прятать ноги под одеялом. Это превращается в тенденцию. — Солнце, ты же снова будешь сидеть под краном или в зеркало пялиться… — настоял Ши Цинсюань. — Я быстро. Это моя ванная. — Общая. — Позволь, хоть умоюсь перед сном, делай там, что хочешь, а потом… — При тебе я не буду мастурбировать, Цинсюань, дай мне две минуты. Ши Цинсюань открыл рот, чтобы продолжить препираться, но дверь перед его носом захлопнулась, а смысл слов дошёл лишь погодя. — Чего? — окликнул он к двери. Чего? — Тебе помочь? — предложил он, на всякий случай. На какой случай. — Всего две минуты?! — хлопнул он по двери и в гневе отошёл. Мин И пошутил, наверняка, пошутил. Ши Цинсюань скинул с себя мокрые тряпки, переволокся к кровати, сел под одеяло и стал активно размышлять, оперативно запуская пальцы вниз. Что там делает Мин И? Точно не то же, что сейчас делает Ши Цинсюань, но тогда какие ещё варианты? Всем, чем можно было заниматься в ванной одному, они хоть раз занимались в присутствии друг друга, у Мин И вообще не было стыдливости, и у Ши Цинсюаня она давно отсохла, разве что дрочить он предпочитал в одиночестве. Повелитель Земли мог стыдиться сущих глупостей, вроде коротких штанов, оголённой сзади шеи, или смущённо брезговать своими же ногтями в раковине. Вряд ли он сейчас разглядывает свой затылок или стрижёт ногти. Хотя, однажды Ши Цинсюань застал его за тем, как он сам себя за ухом чешет, чуть ли не скуля от удовольствия. От вмешательства он тогда вздрогнул и покраснел, огрызаясь на бестактность. Может, он пошёл чесать себе за ухом? Но Ши Цинсюань думал, что уже научился удовлетворять эту смешную потребность своего друга, пока тот притворялся спящим на его груди. «Две минуты», да что там можно успеть сделать за две минуты?! Кто занимается этим две минуты! Ши Цинсюань всегда растягивает минимум на семь. Пять, если ограничен во времени. Весь час, если вечер свободен, а Мин И не дома. Две минуты — это надругательство над собой. Но сроки горели, время утекало, рука отчаянно ускорилась, ещё разгорячённое влажное тело играло на руку в прямом смысле. Дело нужно было закончить сейчас же, потому что потом он просто не сможет смотреть Мин И в глаза и ляжет спать неудовлетворённым, а такие оплошности венчаются утренним напряжением. Быстрее, надо быстрее, но какие ещё, во имя святого, две минуты. Думать о Мин И, это должно помочь, думать о Мин И, смеющемся и мокром, игривом раз в месяц, целующим за веером, зацелованном под водой, о его теле на ощупь и влюблённых глазах, о жажде ласки, о руке ниже поясницы и ладони на бедре, как он, быть может, вдруг и случайно, трогает сейчас себя, ухо или хер, ведь без разницы, и как помог бы ему его Цин-Цин, которому ничего не стоит опуститься на колени и рот открыть, и как же хорошо давиться чем-то, кроме воды. Объятия Мин И — объятья неминуемой могилы, он снизу в себя утянет зыбучим песком, сверху опустится насыпью сырой земли, он илистый и склизкий, топкий и девственно тесный, с его голосом не сравниться манящей русалке, и никакой другой бог или человек так бы не скулил потусторонне. Оргазм был вымучен и слишком скор, погоня за ним служила лишь практическим целям. Ши Цинсюань удовлетворил себя телесно, но мыслями насытиться не успел, и оргазм оставил после себя раздражение недотраханного толка. Серьёзно, остановить фантазии на скулящем голосе? Не дойдя до вербализации и подбора ему реплик? Хоть, банально, «М-м-а-А-Сюань, я сейчас…»? Не дотянул. — Можешь идти. Голос не проскулил. Ши Цинсюань успешно сделал вид, что поправлял на себе одеяло, и улыбнулся через силу: — Ты уже? — Да. Мин И прошёл на кухню, в своём прелестнейшем ночном одеянии нараспашку, благо, в трусах, и налил себе воды, будто мало ему было воды. Выглядел он уже не так весело, как две минуты назад, и снова состроил такое лицо, словно всю жизнь не ел ничего, кроме лимонов. — Ты… Правда там… — Ши Цинсюань был обязан прояснить. — Ты?.. — Что? — поднял бровь погибель лимонов. — Ты сказал, ты… Мин И прожёг презрением и молчаливо ждал продолжения, глядя из-за стакана. И держал его так уж, выразительно пальцы изгибая, и пил неспешно, отмеряя Ши Цинсюаню вечность на окончание фразы. Не дождавшись, хмыкнул: — Мне надо было от тебя отвязаться. — А что ты там делал? — Стриг ногти. — И только?.. Мин И задержался безвыразительно, и вся мировая скорбь легла на его чело: — Умоляю тебя, Цинсюань, не дрочи в нашей постели, я тоже там сплю, — и он глаза закатил: — Да, это заметно. — Я книжку под одеялом искал. — Ты и сейчас рукоблудил, не так ли? — он был неумолим. — Я-то к слову упомянул. Но ты и сейчас этим занимался. Он просверлил глазами ещё пару секунд, после чего взялся за швабру. — И какая сволочь здесь сапогами наследила… — Ты же и наследил… Спустя самые неловкие секунды за всё время их сожительства, Ши Цинсюань осмелился позвать: — Подай платок, пожалуйста. — А, так обычно ты салфетки не берешь, я правильно понял? — Мин И с тем же странным выражением элегантно оперся на швабру в поклоне. — Об одеяло вытираешь? — Нет… — Об занавеску? Моя ты радость. — Обычно я это проворачиваю не за две минуты и готовлюсь заранее. — А сегодня к чему такая спешка? Ши Цинсюань уже готов был поверить, что весь этот вечер, от начала и до конца, какой-то бессвязный сон. Сладостно кошмарный в начале и очень, очень обличающе самокритичный в конце. Мин И глядел, не мигая: — Цинсюа-ань. Только не говори мне, что каждый раз, когда ты спешишь дрочить после наших разговоров, ты забываешь взять платок или полотенце. И пачкаешь нашу, общую, кровать. Это ведь не первый раз. А я там сплю. Повелитель Драмы отчеканивал каждое слово, поэтично расставлял акценты в скупой речи, потирал ноготь о ноготь и на швабру опирался совсем непонятно, как хамоватый служка или как воин на меч после битвы. А тон такой, что им в пору заклятого врага изобличать. Не вынеся суровую абсурдность сложившейся ситуации, загнанный в угол Ши Цинсюань решил ответить прямолинейностью на прямолинейность. Сегодняшний день разблядского принятия пищи подсказал, какой язык понимает Мин И. Да будет известно, Ши Цинсюань самодостаточен тем, что пожирает себя, словно завёрнутый в уроборос змей Шеша, и, за неимением того, кому себя отдать, он достаётся сам себе. Храбро глядя глаза в глаза, он поднял свой испачканный кулак и облизал его, от ладони и все пять пальцев, солёных, как глаза Мин И. Последнее слово осталось за ним. Мин И держался, мускулом не шевельнув, и, лишь отмерив ещё немного мрачного давления, уронил лоб на руки, скрипнул шваброй и прыснул смехом. — Цинсюань, я пошутил. — В чём конкретно?! Ши Цинсюань всегда себя считал плохим шутником, от чьего юмора смеются только из-за его детской дерзости, но… — Во всём, во всём, — давясь смешками, Повелитель Земли прогулялся за полотенцем и накрыл им Ши Цинсюаня. — Мало ли, что ты там и где, я не брезглив, а ты опрятен. Мне было интересно, что ты ответишь, но я, похоже, слегка перегнул палку. — Не ту палку гнул, слушай, я тебя не стыжусь, но мог бы ты не… — Где расчёска? — Почему ты стал протирать полы, а не вышел?! Не отвернулся! — Цин-Цин, — он сел рядом, — прости, я пошутил глупо, но мне, честное слово, совершенно всё равно на… Боги, тебе не стоит меня стыдиться, пойми. Мне четыреста лет. Я видел, как ты занимаешься любовью, по меньшей мере, три раза, в один из которых ты послал мне воздушный поцелуй. Я обнимал тебя, когда ты во сне эякулировал. Я по утрам не слеп. Хоть ешь ты при мне, или рыгаешь, мямлишь под нос, моргаешь, мастурбируешь — для меня это всё вещи одного порядка. Вся кровать и так в частичках твоей кожи, в волосах и в поту. Мне всё равно, что потом отстирывать, месячные или сперму. Я решил тебя подразнить, не удержался, — виноватую улыбку Мин И необходимо запечатлеть и вклеить в альбом, даже обманчивую. — Но ты мог сам за полотенцем встать… И к чему была срочность процедуры? — Мы больше об этом не вспомним. — Хорошо. Если тебе станет спокойнее, я не стриг ногти. — А что ты делал? — Уж точно не ел свою… — Забыли! Мин И, похоже, решил отсмеяться на месяц вперёд. Ши Цинсюань же в раз покаялся перед всеми, кому приходилось терпеть его самого. Если его неуместный смех так же выглядит со стороны, удивительно, как он ещё жив. — Так ты сам правда… — Цинсюань, почему тебя так это волнует, — искры в глазах Мин И спасали ему жизнь. — То есть, мне можно при тебе, а сам и говорить стесняешься? — Да что там. — Мин-сюн. Тебе «всё равно», дрочу я или моргаю в твоём присутствии, но мне-то не всё равно. Мне тоже ведом стыд. Душа моя, И, неужели это нужно объяснять? — Я об этом не подумал, — по нему видно было, что он вообще не думал. — Прости, — и вообще не извинился. На этих плечиках держался весь Дворец Земли, с ним консультировалась Линвэнь, и, кого ни спроси, кто его знал, все оценят его как наиболее сдержанного и рассудительного стихийного бога. Строгого, когда надо и не надо. Только Ши Цинсюань имеет полное представление о том, что Мин И — социальное бедствие. Если его мысли не подогнаны под рабочий формат или чёткий план действий, они летают вразнобой, и он вылавливает первую попавшуюся. Если кому и следовало быть Повелителем Ветров, так это ему. Ши Цинсюань безнадёжно влюблён. А если после эякуляции Ши Цинсюань вынужден резко прерывать свой настрой, и ему, к тому же, не с кем приласкаться, он аномально раздражителен. В иной час он бы смеялся от подобной шутки и потом облёк бы её в новую влажную фантазию, воспроизводя в мечтах правильным образом. Что уж, застань его в таком положении кто ещё, он бы вытер руки чем попало и отболтался бы, забыв через минуту. Лет пятьдесят назад он не гнушался принимать на короткие аудиенции гостей, пока ему неприкрыто отсасывали у чайного стола. И какие там пятьдесят лет, что-то подобное и при Мин И происходило. В опьянении, но в шаге от него. К тому же, Мин И прав, это ничем не отличается от моргания и частичек кожи. — И ты прости, я тоже полез с расспросами, — мягче усмехнулся Ши Цинсюань. — Я считал тебя, э-э, бессильным на этот счёт. — Почему? — У тебя никого нет, я и думал… — Я обвенчан. У меня есть девушка, я же говорил. Она мертва. Сказать ему? — Да, точно… — натянул улыбку Ши Цинсюань. — Я помню. Не может же быть его девушка призраком. Он говорил о ней, как о давно почившей. Он тоже не может быть призраком, не бывает мёртвых небожителей, а если были бы, Цзюнь У бы уже обнаружил. Кто угодно бы обнаружил, и Ши Цинсюань — в первую очередь. Ши Цинсюань с омерзением откинул эту мысль и поджёг. Одного взгляда на Мин И достаточно, чтобы понять: это бог. Из плоти, крови, светопреставлений и прочих безобразий. Не Бедствие же ему только что полы протёрло, коря за сперму в постели. Чрезвычайно в духе небожителя с причудами. — Я знаю, что она мертва, — улыбнулся небожитель с причудами. — Не держи меня за сумасшедшего. — Не держу. — Ты уставился на меня, будто я совсем, — он помахал ладонью у виска. — Я всё понимаю. Но я принадлежу ей. — Что в ней такое было? — «чего ты не нашёл во мне». — А почему этот вопрос снова звучит после разговора о твоей мастурбации? Мин И встал к платяному шкафу: — Тебе голубенькое? Белое? Где тут у тебя нижнее бельё… — Будто не знаешь, — Ши Цинсюань разочарованно принял перемену темы. — Тебе с облачками? — С цветочками. — Как же Небеса много кушают, что трусы узорами исшивают… Чем однотонные не угодили, это же просто исподнее… — Купить тебе с птичками? А с черепашками? Мин И отсмехнулся как от шутки, но Ши Цинсюань уже знал, что просто положит их ему в ящик и они оба сделают вид, что самозарождение предметов одежды — естественное природное явление. При всей больной аскетичности и пренебрежении роскошью, Повелитель Земли умудряется звучать той ещё капризной дрянью, и подчас это возбуждало не хуже ароматов. Днями ранее, Ши Цинсюань уже уличил его в проступке. Когда сам отдыхал вечером между его ног, щекой у колена и перебежками глаз на возлюбленного, среди слов о «красивейшем мужчине на свете» он чуть напрямую не спросил: «Почему ты в моём белье». Но не возникал. Не знал, что на этот счёт чувствовать, но не возникал. Последнее время улыбчивому богу трагически не хватает одежды. И, пока улыбчивый бог гулял на кухне, что-то выискивая, Ши Цинсюань, наконец облачённый, вспомнил о незаметённых следах. Он достал свой прозрачный шлейф, какой обычно украшал его локти на значимых небесных встречах, смочил небольшую область водой, криво-косо охладил до ледяной корки и подступил к неприступному Мин И. — Мешаешь, — отступал тот. — Я пытаюсь готовить. — Ты не наешься салатом, — Ши Цинсюань подлез ближе и охомутал шлейфом запятнанную шею. — Я наемся тобой, им фаршированным. Или, как правильно говорить: начинённым? Набитым? Должен же я хоть раз приготовить что-то хорошо. — Ты неплохо готовишь. Честное слово, неплохо, почему ты вбил в головушку, что не умеешь? — Так ведь не «хорошо». — Я не особо-то наслаждаюсь вкусом любой простой еды, милый. Во Дворце всё готовят в лучшем виде и насыщенно, пичкая всякими заговорами и амброзиями, у меня язык отвык от земной пищи. Она пресная. Мин И отнял нож от нарезки и направил к Ши Цинсюаню: — Я бог. — Да. — И готовить я должен божественно. — Это же никак не связано, я тоже не умею, — Ши Цинсюань улучил момент обвязать шлейф на шее живописней. — Ты-то понятно. — Тебе идёт голубой, солнышко в небесах. — Просто салат! — Мин И сердито смешивал овощи. — Точно по тому рецепту, по которому делал ты. — И он у меня вышел посредственным. — Нет. Он подворовывал овощи сам у себя, скрываясь от себя же, и проглатывал не жуя. Заметил чужой взгляд и передал Ши Цинсюаню креветку под шумок, платой за молчание. Голодно косился на яйцо. — Я займусь другим, — погладил его по плечу Ши Цинсюань. — Одним салатом не наешься. Готовить вместе было ещё трудней. Чуть что, отворачиваясь, Ши Цинсюань терял половину заготовленных ингридентов, даже откуда-то взявшийся сырой рис исчезал. Длинные лапы подрезали всё прямо из-под ножа. — Мин-сюн, признаю, я давно понял, почему у тебя ничего не получается приготовить. Мин И смерил его испепеляющим взглядом из-за набитых щёк. — Хорошо-хорошо, я не понял. Ясно, почему у него всё выходит «неплохо». Он даже масло пьёт из горла, жадничая на блюдо! Откуда волчий аппетит, он же ел часа полтора назад? Меньше? — Сблевал по пути, — Мин И сразу различил замешательство. — А. — Чудом тебя при встрече не сожрал. Сполоснул рот прежде, не думай. — Мой милый… — шёпотом, Ши Цинсюань пытался звучать голосом в голове Мин И, а не реальным человеком, которого можно при случае послать подальше кухонным ножом. — Ты ешь слишком много за раз, давай… Давай попробуем кормить тебя чем-то полегче и по часам, ты нагружаешь свой нежный желудочек. — Мой желудочек способен переварить сталь. — А я способен себя ударить молотком по голове, но я же не буду этого делать. Мин И пожал плечами: «зря». Нельзя помочь тому, кто сам себе не хочет помочь, Ши Цинсюань с малых лет это знал. Это знание всегда выручало его, когда он рвался вправлять мозги любовникам, но решал сидеть сложа руки и не кликать на себя чужой гнев. У Ши Цинсюаня вообще удивительная способность: чем светлей его побуждения и сердечней подаренная доброта, тем яростней ненависть прилетит рикошетом. Когда отношения построены наравне и ты не снизошедший милосердием бог, то если влезешь, потом сам же виноват окажешься. А если влезешь и изменишь чью-то жизнь к лучшему, этот кто-то оставит тебя в своём худшем прошлом. Не ненависть, так обида: дай мне больше. Бросишь милостыню один раз, второй, а на третий пройдёшь мимо и будешь осыпан проклятьями. Однако с Мин И он живёт бок о бок, долго любит его и не хочет смотреть на его страдания каждый день. Мотив Ши Цинсюаня эгоистичен, и потому надёжен. Ведь должен же быть способ вылечить Мин И желудок и голову незаметно, будто всё само по себе, как самозарождающиеся в шкафу трусы? Заклинание, лекарства, нужное слово между дел? Скрываться безопасней им обоим, но Ши Цинсюань не хочет скрываться. — Давай, подумаем вместе, вспомни, что тебя приводит к мысли о голоде и… Что предшествует желанию набивать желудок?.. — он подкрался к плечу. — Понятия не имею. Не отвлекай, мы готовим. — Какое-то воспоминание, или физическое ощущение, или… — Мне всё равно, — Мин И обернулся с улыбкой: — Цинсюань, я не расцениваю это как проблему, и решать тут нечего. Мне не больно, не плохо, а если изо рта воняет — скажи, я усердней почищу. Голод никогда меня не убьёт. Тошноту я выдержу. — Ты просыпаешься после таких ночей заплаканным. — Это плохо смытая тушь, и… Конечно, глаза слезятся сами собой, если меня тошнит. — Неделю назад ты рыдал в ванной, я же слышал. Сегодня ночью без слёз подвывал. — Буду тише. — Проблема не в этом! — Проблемы вообще нет, — Мин И опустил ресницы. — Цинсюань, единственная проблема в том, что я никакой едой не доведу своё тело до красоты твоего. Переварю или сблюю, какая разница. Без шуток, если бы я съел тебя, я бы танцевал от счастья, ощупывая свою новообретённую жировую прослойку и крепкие связки. У тебя не бывает отлёжанных синяков, не выпадают волосы, блестят ногти. Зубы не болят, не чешутся, не висит кожа. Мин И оттянул ему кожу на животе: — Эластичная, мягкая, — продолжал он, сминая её в пальцах. — Древние боги пожирали друг друга, ныне цивилизованные торгуют на чёрном рынке своей кровью. Но, только повстречав тебя, я понял, что ничья плоть и кровь, никакие заговоры и благословения не насытят и не излечат меня так, как мог бы ты. Поэтому, если ты не имеешь в планах подарить мне своё тело, даже не зачинай песню о моих «проблемах». На начало разговора Ши Цинсюань усердно улыбался, и в течение упустил момент, когда улыбку пора было сбросить. Приходилось тянуть её до конца. Мин И склонил голову вбок: — Тебе ведь говорили, как ты красив во время оргазма? — А, — улыбка дрогнула. — Да, словно ты возносишься. Или тебе яйца прищемили. В хорошем смысле. От последующего молчания Мин И поднял брови: — Я пытаюсь разрядить обстановку комплиментом. А то я в твоих глазах уже не сумасшедший, а пищевой извращенец. Сто раз обещал не есть тебя, расслабься, я в целях просвещения. Он отвернулся к своему неплохому салату: — Цин-цин, мне не нужна твоя помощь. В этом. «Цин-Цин» опять было произнесено странным размазанным тоном, слушать больно, от того, как ласково надтреснуто. Ши Цинсюань не умел молчать, когда тему закрывал не сам. Мысленно перекрестившись и поклонившись во все стороны известным богам, он положил руку на тощее бедро под накидкой: — Я хочу как лучше. Мин И вздрогнул от прикосновения: — …Цинсюань. А знаешь, мне нравится твоя грудь. Мягкая, слегка выпуклая, по-женски нежной формы. Необычная. — Не перескакивай. — И мне понравилось бы щупать её и печально причитать: ох, бедняжка, до чего довели тебя смены обличий, грудь обвисла, а в бёдрах-то как разнесло, дай потрогать, давай поговорим о твоей болезни, пока я лапаю твои симптомы, — он прицокнул: — Я тоже могу распускать руки. Я вижу, как ты пялишься на мой недуг, моё тело нравится тебе таким, меня удобней жалеть и обхаживать, урывкой лапать на людях, сразу после принятия пищи. Любуйся же молча и держи руки при себе, как делаю я. — Всё не так. И это разное. Мой недуг исключительно телесный, а не ментальный, и… — А, — Мин И улыбнулся, — да? Ши Цинсюань понимал, что эта откровенная грубость была отпущена ежовыми иголками, замученный Мин И не видел иного выхода, как ранить в ответ. Неужели он думал, что это будет работать десятилетиями? Опустив ресницы, Ши Цинсюань сдержанно вздохнул и поправил ворот халата: ровно настолько, чтобы стыдливо прикрыть грудь, но оставить её тем самым ещё больше на виду. Как поступить? Уйти с кухни, бросив Мин И расстраиваться, что провален любимый им вечер совместной готовки? Остаться понуро, как покладистая наложница, и продолжить вечер напряжённым молчанием? — Зачем ты так, — горько поднял увлажнённые глаза Ши Цинсюань. — Я, может, хотел бы, чтобы ты разок вовлёкся в мои проблемы. Ты говоришь о них, только когда хочешь меня задеть. Я не интересен тебе иначе. Мин И боится Ши Цинсюаня-жертвы. Размазанного, заплаканного, покорного агнца, навлекшего на себя напрасный гнев. К которому подойти стыдно, как бы не окаменел от ужаса перед страшным-престрашным Повелителем Земли. И Мин И засматривается на девичьи жесты. Иные засмотрятся, открыто вожделея, а он в миг преображается, тушуясь и мямля. — Цин-Цин… Иногда хорошо просто вместе готовить. Говорить о погоде. О других. О зябликах, не знаю, о... Моих раскопках. Не надо лечить меня ежечасно. И сбрасывай эту раненость, я не в настроении играть. — Переигрываю, да? — Ага. Я учту сказанное, в любом случае. И Мин И за десятилетия научился не поддаваться халтурным отыгрышам. Возможно, из них двоих только у Мин И выходит одновременно переигрывать и убеждать. Так, как актёры гиперболизируют грусть до впивающихся в подбородок уголков губ, он завораживает и не оставляет сомнений в реальности происходящего, если начинает немного драматизировать. Устроит сцену из-за постельного белья. Притворится лесным божком. Пошутит о сперме в постели. Небеса, ни про что загубленный талант. Ши Цинсюань от души ему завидовал. — Руку зачем убрал, — тихо покосился Мин И. — Я же не против. — Ты сказал держать её при себе. — В другом контексте. Ши Цинсюань нырнул рукой обратно, подхватив за талию: — Сколько там у тебя контекстов? Реакция от Мин И, как от карася на сковородке, его развлекала, и он того не скрывал. В иной раз он бы окутал бога сочувствием, «кто тебя так ранил», «что с тобой сделали», в иной вечер искренне бы расстроился до той глубины души, до которой дотягивается его эмпатия. Никто никогда не влиял целиком на характер Ши Цинсюаня так, как Мин И, он подкрепил эту способность Ши Цинсюаня к эмпатии надёжней, чем кто-либо когда-либо. Раньше Повелитель Ветров сам себя пытался убедить в испытываемых чувствах, часто успешно, но после дружбы с Мин И он понял, как был поверхностен прежде. Мин И утянул его с поверхности на глубину. Хорошо ли, плохо ли, но эта извилистая рябь под первым прикосновением нравилась обоим. Ши Цинсюань погладил дружески, без цели расположить Мин И в особо эротичный изгиб. Он поймал ртом протянутые палочки с неплохим салатом: — Вкусно, дорогой. — Мне так давно не лгали из любви… — улыбнулся Мин И. — Нет, в целом, неплохой салат… — Это уже суп. — Масло не считается за бульон, — раскаянно прошептал Ши Цинсюань. — Там ещё вода, — прошептал в ответ Мин И. — Тогда, как скажешь… Обнимать это тело вошло в привычку, под халатом голое или завёрнутое в осенний плащ. А привычки у Ши Цинсюаня были только досадные и зависимости. Досадные — связываться регулярно с братом или протирать за собой стол. Зависимости — пьянеть между праздниками и принимать мужские лекарства в одно время, а женские в другое, без возможности слезть. Мин И же не тяготил, как зависимость, но и досаду вызывал опционально. Ши Цинсюань обошёлся бы спокойно без его объятий, но не хотел. Он бросит, когда захочет.

***

      Ши Цинсюань аккуратно выскользнул из-под обязанности доедать не самый плохой суп с маслом, оправдавшись, что ел ранее. Лично от Мин И выскользнуть не вышло, и уже сидя в постели тот болтал неприлично много. Ши Цинсюань вновь поддался, и ногу с ногой стыковал, и кивает на чушь, и улыбается улыбке, а у самого ещё спина помнит руки. — …Вот, на моей простыне твой волос, — под чьим-то одеялом искал Мин И. — И где-то коросту находил, подожди… — Не надо. — Сейчас… — Я верю, любовь моя. — Я не брезгую тобой, и не отстирываю каждый раз, моё одеяло пахнет Цинсюанем, чудесно ведь. Замечательно, что тебе можно давить прыщи и чесать перед тобой задницу. — А перед Синьту чесал? — Было. Но не так искренне, А-Сюань, честное слово. А прыщей у него и нет. — У меня от лекарств. — Я знаю. Извини, что открыто не интересуюсь тобой. Я наизусть назову все твои лекарства и инструкции к ним, и побочные. Я знаю всех твоих друзей по именам, должностям, и их друзей и родственников, и их доход и животных, и где вы когда были, и как познакомились. Попроси заказать тебе платье — я без труда выпишу твои мерки в зависимости от времени года и цикла перевоплощений, предпочитаемую ткань и свободные швы, и плотнее, и оттенок подберу на статистических данных. То же относится к диаметру колец, и рабочее расписание твоё я отследил, а если попросишь назвать срок выдержки всех твоих настоек… Попроси. — Мин-сюн… — Попроси. Ты увидишь, что я знаю о тебе очень многое, просто не склонен спрашивать напрямую или… — Мин-сюн, это жуть какая-то. — Ты переживал, что я тобой не интересуюсь. — Я предпочёл бы прямые вопросы, — Ши Цинсюань улыбнулся. — Мне нравится говорить тебе правду. — Мне тоже нравится. Когда ты каешься. — Если бы ты мог надеть на меня обруч откровения, не позволявший бы мне солгать, что бы ты спросил? Мин И посмотрел в сторону. Затем в глаза. Снова в сторону. Открыл было рот, но сам себя остановил. — Ты хотел спросить, нет ли на тебе проклятья или приворота, — закатил глаза Ши Цинсюань. — Да. Я ещё думаю. Тот снова сдержал какой-то вопрос, подняв палец и опустив. — Ты хотел спросить, правда ли я люблю тебя и почему. — Нет. — Плету ли я козни? В кого я безумно влюблён? Пароль банковского счёта? Почему я перевоплощаюсь в женщину? — Чего ты больше всего боишься? Ничего, но он ведь не поймёт и не поверит. Такой бесполезный вопрос задал, а лицо сосредоточенное, словно ожидает услышать новые идеи, чем на Ши Цинсюаня давить или чем угрожать. Правду говорить скучно. — О, я очень боюсь, когда… — Ши Цинсюань собирался пошутить, сказав что-то вроде: «Очень боюсь, когда какой-нибудь привлекательный бог берёт меня к себе на колени». Но потом придётся ответить всерьёз, а Мин И на текущий вечер уже чересчур совращён. — Я, вроде, боюсь боли, — пожал плечами Ши Цинсюань. — Физической, она раздражает. А если особенно сильная, то… Её все боятся. — М-м, — кивнул Мин И. — Тоже боишься? — «М-м», то есть, я учёл, что не причиню тебе физической боли. Ещё что исключаем? — Из чего исключаем? Нет больше ничего. Я не могу придумать. — Смерти брата? — Да, пожалуй. — Насекомых? — Немного, ползающих. — Мнения общественности? — Иногда. — Почему я за тебя придумываю? — Вот именно, — Ши Цинсюань улыбнулся и не сдержался: — Но ты не догадался, что я о-очень боюсь, когда привлекательный бог ставит меня на колени. — Ты хотел сказать, сажает? — Да. — Иди сюда. Оказавшись на Мин И самым пристойным образом из возможных, Ши Цинсюань спросил у плеча: — А ты чего боишься? — Всего боюсь. — Вообще всего? — Вообще всего. Причём настолько равномерно, что неуверенность в том, не забыл ли я закрыть счёт, тревожит не меньше, чем страх расставания с тобой. Ощущается одинаково, и я только рассудком дохожу, что же по-настоящему страшнее. — У меня было такое, но именно поэтому мне всё безразлично. Мне ничего не угрожает. Тебе тоже. — Угрози мне немного, — улыбнулся Мин И к губам. — Немного. Ши Цинсюань оставил пару крепких быстрых поцелуев на его лице: подбородке и щеке. Вряд ли Мин И напрашивался на что-то другое.