В мелочах

По взгляду Союза можно было понять, как сильно он раздражен. Ну вот как после этого верить в демократию, если к власти может придти буквально кто угодно и довести свою страну до такого? — Need to… work… I'm… — Британия лежал на их общей постели, в откровенном бреду и тихо шептал нечто бессвязное, пока СССР тихонько сидел рядом, прислушиваясь к чужому хриплому дыханию. Он облегчал симптомы как мог, но подобное состояние у воплощения было вызвано отнюдь не человеческой болезнью, а вполне закономерным исходом политики последних лет. И пока все более-менее не устаканится — легче точно не станет. Однако, смотря на белое, словно мел, лицо возлюбленного супруга, на учащенное дыхание и на слезящиеся глаза, у Союза сердце кровью обливалось. Он слегка приподнимается в постели, но Алексей тут же пресекает его попытку подняться, укладывая обратно и успокаивающе поглаживая его руки. Чтобы понимал — он рядом, он никуда не уходил. Союз тихо напевает что-то себе под нос, хотя из-за немоты скорее похоже на бессвязное завывание. Британию это немного успокаивает и он прекращает сопротивление. Тонкая ладонь тянется к щеке Алексея, но тот мягко берет ее в свою и несильно сжимает, продолжая напевать. «Calm your fear I'll be near To you I'll cling Rest my friend Time can mend Many things I don't know the answers Tomorrow's still unknown But I can make this promise You won't be alone» Наконец он слышит тихое сопение и максимально осторожно отстраняет Великобританию от себя. Поднимается. Пока он такой, на ночь Союз перебирался в соседнюю комнату — это не заразно, но волновать его или стеснять лишний раз не стоит. Ему требуется пространство и покой, пускай и никому из них удовольствия эти вынужденные разлуки не приносят. У него спящего выражение лица такое благостное, чисто добрый волшебник из детской сказки. Когда-то, сотни лет назад, он сам пел колыбельную собственным детям. И часто укладывался спать прямо рядом. Энжела рассказывала, что в такие моменты она видела его таким — безобидным, умиротворенным. Хотя он всего лишь играл заявленный образ добряка-звездочета, чтобы уложить непоседливых дочек. И только теперь стал на этот образ по-настоящему похож. Его добрый сказочник, персональный.

***

— Леш… Ему достаточно, чтобы проснуться. Лукас говорит, что Союз и не спит вовсе, в лучшем случае дремлет. Твердит, что так нельзя. Раньше предлагал свою помощь. Но толку-то, если зовет он именно его? И Алексей все равно будет подскакивать при первых звуках из его спальни. Секунда — и он уже у него. Он сидит, но дышит нормально. Для Союза самое главное — излучать спокойствие. В любой ситуации, а ночью особенно. Сокровище его, может, для того и зовет. — Что случилось? — Неспешно (теперь уже неспешно, так нужно) подходит, садится на край постели. — Пить хочется. На тумбочке у его кровати всегда стоит термокружка, в которой с вечера заготовлено теплое питье, обычно чай с молоком. Союз на нее выразительно смотрит. — Кончилось! А вот это плохо. Кружка большая, на пол-литра. Сильная жажда — признак высокого сахара у людей и сильного скачка инфляции — у воплощений. В общем-то области смежные. Алексей достает глюкометр. Глюкометром последние восемь месяцев приходится пользоваться часто, но он следит, чтобы пальцы успевали заживать, постоянно чередует руки. Сцеживает капельку крови на полоску, напряженно смотрит на экранчик. Многовато, но не критично. Видели и хуже. — Ну что там? — Жить будешь. Уже не полубред — хорошо. Нужен инсулин. Чуть-чуть. Он горестно вздыхает, но Союз хорошо знает, где его неизменный артистизм, а где настоящие печали. Сейчас Великобритания на трибуне. Потому что никаких особых неудобств его назначение ему не доставит. Но он с лицом героя-панфиловца, идущего с лопатой против танка, медленно расстегивает пижамную куртку, чтобы дать Союзу доступ к маленькому приборчику, на котором достаточно нажать всего лишь одну кнопку. Все, дополнительная доза инсулина введена. Мог бы и сам справиться, артист. И даже не почувствовал же ничего, но как не пострадать на публику? Он застегивает на нем куртку, помогает удобно устроиться под одеялом. — Принесу попить. Идет готовить свежий чай. Сна уже ни в одном глазу, причем у обоих. Артур сова, и в три часа ночи ему как раз хорошо. Зато в восемь, когда Алексей бодрый и веселый заруливает на кухню, Бриту хочется сдохнуть и искупаться в тазу с кофе одновременно. Кто Союз в птичье-биоритмической классификации, он не возьмется определять. Хочется его побаловать, и СССР вместо обыкновенного чая заваривает тертую облепиху. Супруг любит ягодные напитки. Возни больше, зато сколько радости на его лице, когда он замечает в чужих руках стакан с янтарно-желтой жидкостью. Медный подстаканник, ложечка. Всё как в лучших домах. Алексей снова садится к нему на постель. — А ты? Союз морщится. Он облепиху терпеть не может. — Вкусно, — довольно щурится британец. — Так просто, а вкусно. Так всегда и бывает. Помню, Энжи нальет стакан кипятка, растворит в нем кусок сахарина — вкуснотища! Сахарин растворяется плохо, на дне кристаллики оседают. И ты пьешь горячую воду, и ждешь, когда же конец, чтобы самое вкусное ложкой соскрести. — А почему кипяток? Почему не чай? — Хотелось. Может в тот день особенно сильно связь с крестьянами ощущалась, не помню. — Всегда сладкое любил? Великобритания кивает. — У нас с Энжи традиция была — дарить сладкие подарки на Рождество. Помню первый такой ее подарок — упаковано как попало в бумажный кулек. А там немного грецких орехов, курага и конфеты бельгийские. Столько счастья было! У детей, да и меня, чего греха таить. До сих пор вспоминаю с теплотой. Теперь не из-за конфет, конечно. Союз кивает. Он понял. Про его бывшую жену говорить сложно обоим. Британия не хочет ранить супруга, но тот так или иначе сравнивает себя с ней. Хоть и понимает, что это глупо. Просто даже за эти 30 лет совместной жизни он все никак не может понять чьей-то настолько бескорыстной любви… Что он кому-то важен не меньше, чем счастливые воспоминания. Что он — не чье-то угасшее прошлое, но вполне реальное настоящее… и будущее. Допил облепиховый чай, Союз забирает стакан. Поднимается, собираясь идти. — Посиди еще. Спокойно говорит. Знает, что ему не откажут и не нужно выдумывать причины. Алексей останется просто потому, что Артур так хочет, объяснять не обязательно. Какое-то время сидят молча. Наконец Лешка вспоминает неписаное правило хорошего тона: в любой неловкой паузе говорить о погоде. Хотя их пауза совсем не неловкая, вместе им и молчать хорошо. — Осень красивая в этом году. Тепло. Завтра прогуляемся? Кивает. — А какое число? — Пятнадцатое. — Уже? В Хэллоуин всегда было столько работы. Союз прикусывает губу. Ну не любил он разговоров о работе! Но сейчас беседу все же поддержал. — В Первомай мне работалось куда охотнее. Не зря — День труда. — Славный праздник Первомай, я нассу, а ты поймай, — ехидно комментирует Артур. Союз чуть стакан не роняет от неожиданности. Никак он не привыкнет к настоящему Артуру. Настоящий — тот еще лицедей. Это на трибуне он всегда был правильным. Правильный костюм, правильные слова, правильный репертуар и очень ограниченный набор жестов, эмоций, красок. У настоящего палитра куда богаче. Он и трогательный, цепляющийся за его руку в темноте, и нежный, заснувший с улыбкой, и невыносимый, изводящий стариковскими капризами, и ехидный, выдающий что-то совершенно мальчишеское. Порой его шутки в диванной плоскости или откровенно детские подколы родом, как потом выяснялось, из глубин народных британских масс, вводят Союза в ступор. Нет, он и сам не нежная ромашка, а детство в питерских дворах, да в крестьянских районах на его врожденной интеллигентности оставило свой отпечаток. Но от него Алексей до сих пор подсознательно ждет сценического пафоса, а никак не дворовых прибауток. — Можно мне еще чаю? Только заведение посещу. Союз поднимается, чтобы не мешать ему вылезать из кровати. Не помогает. Без лишней нужды никогда не помогает, если сам не скажет. Хотя порой очень хочется поддержать за локоть, довести, чтобы наверняка. Инстинкты. А ведь смешно же, он старше его на целую жизнь, но Союз продолжает видеть в нем что-то до невозможности хрупкое и трепетное. Хотя это тоже не удивительно, он выше на полметра, в два раза шире в плечах. И если его не шатает после приступа астмы или еще какой беды, то и сильнее значительно. Пока он возится с новой порцией чая, британец возвращается в кровать. Алексей отдает ему стакан, заглядывая в глаза. — Я не хочу спать. Но ты иди, если хочешь, я телевизор посмотрю. А сам сразу с лица спадает. Понятно, как ему тот телевизор нужен. И СССР возвращается на свое прежнее место. Артур грустно улыбается, прихлебывает чай. Он все еще бледный и исхудавший, но уже более стабильный. Хорошо, иначе еще чуть-чуть и Вестминстеру пришлось бы в полном составе прятаться в каком-нибудь бункере, ибо у Союза уже очень давно чесались руки их если не расстрелять, то выпотрошить точно. Ну как так можно?! Сначала Королева, а потом и это чучело вместо премьера… Кто ее учил, почему даже бывшей сверхдержаве с плановой экономикой понятно, что увеличивать расходы на оборонку, снижение налогов и отказ от акцизов без большой дыры в бюджете в сложившейся ситуации было попросту нереально, не включая печатный станок? Что полное не регулирование экономики со стороны государства в текущей ситуации тоже сомнительно, да и вообще авантюра изначально несла в себе большие риски? Союз не знал ответа, но теперь точно знал, кого он не постесняется впечатать в асфальт даже не смотря пол идиотки. Ему уже хватило когда-то полу астматических приступов Британии в прошлом, еще одного подобного десятилетия ни сам Британия, ни Союз могут попросту не пережить. Звякает подстаканник. Алексей поднимает взгляд, только заметив, что пауза затянулась. Великобритания спит. Рука разжалась, стакан оказался на постели. Хорошо хоть пустой. Этот товарищ ни капли врагам не оставит. После него даже посуду можно не мыть, сразу в шкаф убирать. Чемпион общества чистых тарелок. Союз осторожно забирает стакан, поправляет одеяло. Минуту раздумывает, идти к себе или примоститься рядом. И, как всегда, выбирает последнее. Так спокойнее обоим. Спи, сокровище. Сладких тебе снов.