Anonymous from Skyfold— Аноним из Скайфолда.

      Июль 1950 года. Англия, Лондон.              В лучах приглушённого света от внушительного размера глянцевых и одинаково зелёных плафонов, по форме больше напоминающих гигантскую шляпку мухомора, петляли в извилистых узорах потоки плотного сигарного дыма создавая лёгкий амбьянс приватности. Мрачная, но нисколько не гнетущая атмосфера от потолка до пола окутывала весьма просторное помещение одного из самых дорогих бильярдных клубов Лондона.              Приятный запах сигар и совсем невесомый шлейф крепкого алкоголя, что вкушался долго и тщательно, дабы посмаковать каждую отдельную нотку послевкусия, ненавязчиво насыщали комнату терпким расслаблением. Оно было как бальзам на душу после тяжёлой трудовой недели с бессовестно не стабильным графиком, который заставлял порой усомниться, что двадцати четырёх часов в сутках достаточно для жизни. Ох, тяжёлая работа без грамма отдыха никогда ещё не делала кого-то счастливым, никогда не способствовала внутреннему балансу духовного и материального. Поэтому хотя бы иногда каждому человеку требовался отдых.              И Виктор Барнетт не был исключением, ему тоже был совершенно необходим отдых. Правда, у мужчины способы расслабиться были своеобразны. Момент релаксации, чувство азарта в любимой игре и приятная компания делали своё дело, снимая минувшую усталость, однако нередко он совмещал всё это с работой.              Обычно Виктор встречался со знакомыми в одной из игральных комнат бильярдного клуба. Они обсуждали последние новости, давали друг другу советы, вспоминали былые годы, травили байки и рассуждали о волнующих их вещах — от развала очередной неудачной политической партии до последних высказываний популярный и самых прогрессирующих умов того времени.              Рассуждать о пользе и действенности в реальном мире философских высказываний было одной из самых будоражащих тем в их разговорах. Невзирая на схожие морально-этические взгляды касательно прошлого, настоящего, и будущего товарищам всегда было интересно и как-то по-глупому желанно обсудить друг с другом самые противоречивые, а порой уже закреплённые в проблематике общества теории и факты.              Конечно, не каждый вечер их встреч сопровождался разговорами о высоких материях. Далеко не всегда они разговаривали об искусстве, науке или политике. Порой ими поднимались более простые и мещанские темы для разговоров.              Как-то один из товарищей, сэр Макклаил, намеревался купить вторую машину в семью, тогда он хотел взять достойный автомобиль премиального качества и класса. И все как один пустились в рассуждения, какая же, по мнению каждого из них, машина лучше, какая марка надёжнее и какая модель более долговечная, какая безопасная, а какая из них выглядит более презентабельно и роскошно, дабы могла подчеркнуть статус своего хозяина. Но как говорится, сколько людей, столько и мнений, каждый предложил свой вариант, а Макклаил остался верен немецкому автопрому.              В следующую встречу другой друг, сэр Кингтон, поднял тему консервативных семейных ценностей, а в следующий раз они рассуждали, куда лучше инвестировать отложенные деньги, где лучше провести семейный отпуск и кто на политических дебатах на прошлой неделе произвёл самое яркое впечатление на публику. Порой мужчины говорили о старых армейских друзьях, которых недавно им посчастливилось повстречать. Иногда судачили о последних слухах из криминального мира, сплетничали о заговорах Королевской семьи. Одним словом, тем для обсуждения всегда находилась уйма, особенно когда в компании собиралось больше четырёх человек.              Именно так Виктор Барнетт много лет подряд избавлялся от стресса повседневности. От взбалмошности его часто изменчивого, но от того не менее пресного бытия.              И чуть менее изощрённым и морально приемлемым способом он снимал напряжение в другие дни, когда обладал более пылким нравом, предрасположенным к страстным романам. И этим он не гордился.              Но сегодня был один из тех дней, когда из всех своих товарищей он пригласил сыграть в бильярд только одного настоящего друга, с коим был знаком уже долгие годы жизни.              Джон Макмайер был крупным мужчиной, преданным их дружбе ещё с со времён частной старшей школы, где они с Виктором познакомились благодаря общему интересу к азартным играм. В строгой католической школе для мальчиков были запрещены любые игры, ибо они сбивали молодых людей с пути истинного. Именно поэтому Джон Макмайер вместе со своими столь же невысоконравственными приятелями в собственной комнате после комендантского часа собирал всех, кто мог пройти мимо сонного взора их коменданта, умел играть в карты и хотел выиграть немного деньжат или исполнить позорное желание победителя. Все приходили вечером в их комнату на третьем этаже за разными целями, но все как один хотели выиграть. Для кого-то это было основополагающее желание, а для кого-то приятный бонус к дружескому времяпрепровождению, которого так не хватало ученикам, погрязшим в строгости католического образования.              Денег у Виктора, пришедшего ночью в их уютную каморку, не оказалось, а потому из-за собственной неопытности в картёжных играх он с треском продул Джону в первый же кон.              Стали они друзьями как раз таки после выполнения совершенно бесстыдного и позорного желания. Благо Джон не был искусным выдумщиком и озвучил первую похабную и совсем не унизительную мыслишку, пришедшую на ум. Он загадал совсем низменное желание, и заключалось оно в том, чтобы Виктор пристал с двусмысленными вопросами и намёками к их директрисе, которая по габаритам своим могла посоревноваться с затонувшим в десятые годы Титаником. А Виктор с энтузиазмом подошёл к своему заданию, ведь оно тогда казалось ему до ужаса комичным. Он постарался качественно исполнить желание Джона и актёрствовал что есть силы.              Тогда-то после общих для юношей исправительных работ в качестве наказания и завязалась дружба между всегда смешным и общительным Джоном и страшно серьёзным в любое время дня и ночи Виктором, чрезмерно уж деловитую физиономию которого мог снять с него только Макмайер.              Русоволосый и коротко остриженный мужчина ростом чуть ниже шести футов — знаете, такого крепкого и холеного телосложения, каким мог похвастаться не каждый следящий за собой джентльмен, — кокетливо прищурив глаза, крайне доверительно облокотился о кий. И пристально засмотревшись на своего старого, но пока ещё ничуть не дряхлого друга, саркастично скрывшись за маской ехидства, подал свой низкий, но приятно мягкого тембра голос.              — Скажу без лукавства. Я уж и не надеялся, что мой единственный друг детства найдёт хоть грош времени в своём забитом графике, чтобы сыграть партейку-другую со мной в бильярд.              — Неужто ты думал, что я настолько равнодушен к нашей дружбе? — ответил черноволосый друг, стоящий по другую сторону бильярдного стола, и, сделав неудачный удар, он выпрямился, держа идеальную осанку, и укоризненно взглянул на Джона.              — Ох, не прибедняйся, ты всегда был таким нарочито равнодушным… Да и что мне думать, когда вы, мистер Барнетт, за последний месяц даже не соизволили позвонить своему дорогому другу?              — Посмею оправдаться, — между прочим совершенно невиновно произнёс Виктор.              — Давай.              — Мне поручили одно дело важные люди из правительства Лондона, имён и титулов не назову, уж прости. Вот я и кручусь теперь как белка в колесе, чтобы удовлетворить их запросы, — рассказал Виктор последние совсем немного будоражащие новости своей жизни, и, как всегда, Джон одновременно насмешливо и укоризненно буркнул:              — Неужто от того, что чиновники мрут как мухи в последнее время?              — Ты всегда отличался догадливостью, мой дорогой друг, — ударив по шару, но не попав ни в одну лузу, ответил ему Виктор и вальяжно провёл по столу ладонью, молча предлагая совершить следующий удар.              — Совсем нет. Сколько себя помню, я всегда отличался только проворностью, — отчеканил Джон и, одним банальным движением ударив прямо в центр битка, забил в лузу очередной простой шар.              — Опять дурак, — воскликнул неожиданно проигрывающий Виктор.              — Можно подумать, у тебя одни свояки сегодня, — фыркнул Джон на насмешливое замечание задравшего нос друга, который в прошлой партии обыграл его на три шара. — Мне напела об этом одна обворожительная птичка на выходных.              — Откуда же твои птички знают о таком? Разве их профессия обязывает быть в курсе последних политических новостей?              — Само собой, — тоном, выражающим ярую очевидность, лицедействовал Джон. — Они даже лучше тех дотошных политологов. У них есть клиенты куда интереснее меня, и каждому порой подавай не плотские утехи, а душевные разговоры.              — Вот как, — усмехнулся Виктор, увлечённо рассматривая шары на столе, он размышлял, какой лучше всего бить, чтобы обыграть подозрительно удачливого сегодня друга. — А прокурор так отчаянно убеждал меня в том, что дело совершенно секретное… В любом случае оно не требовало отлагательства, поэтому я отказался от расследования очередного убийцы проституток в его пользу.              — И как успехи у дела, которое оказалось в твоих фаворитах, обогнав даже низменные греховные преступления?              — Увы. Дела обстоят совсем скудно, — разочарованно вздохнул Виктор.              — Не верю! — серьёзно воскликнул Джон.              — Клянусь. Никаких улик, никаких зацепок, ни одного даже намёка на заказное убийство. Места преступлений чисты настолько, словно чиновников казнят высшие силы, ещё и прибирают за собой, — досадно, с лёгкой ноткой брезгливости рассказал Виктор, с победным удовлетворением заметив, что друг не загнал ни одного шара в лузы.              — Это уже из рода фантастики… — фыркнул Джон. — А как же тела убитых — неужто и там без сюрпризов?              — Абсолютно никаких животрепещущих подробностей. Сам понимаешь, как в наше время обстоят дела с медициной и уж тем более с образовательной системой.              — В стране кризис, чего ты хочешь? Война закончилась всего лишь пять лет назад, ни одна страна не успеет восстановиться после такого переполоха за какие-то пять лет, — укоризненно зыркнув в сторону друга, напомнил ему Джон.              — Патологоанатомы, такие важные в медицине специалисты, истинные мастера своего дела, канули в лету. Они словно существуют только в Красной книге, как вымирающие в последние годы кашалоты, которых, кажется, совсем скоро истребят.              — Чудные создания эти кашалоты… И то им пришлось лучше, чем евреям, — жалостливо цыкнул Джон, искренне грустно вздыхая.              — Все как один заявляют о смерти в виду механической асфиксии, но ничего более. Тела-то чистые, вскрывай не хочу, а они смотрят на них издалека, как будто это труп белки, недостойный вскрытия, — продолжил негодовать Виктор, уже долгие годы возмущённый тем безобразием, творившимся на медицинском поприще в страшное для всех послевоенное время.              — Что поделать… Методы вскрытия и осмотра тел необходимо было целостно поменять немедленно после войны. Но сам подумай: кто будет думать о трупах, когда даже живым людям живётся тяжко? Выхаживать больных-то некому, а уж о трупах никто подавно и не думает… Процветает только похоронный бизнес, но не медицинская сфера, — взывая своей миниатюрной триадой друга к логическому мышлению, рассказал Джон.              Но Виктор, тяжело переживающий надвигающийся провал в собственной карьере и репутации, не смел даже отвлечься от размышлений о решении этой проблемы.              — Я же не прошу невозможного! Мне нужен всего лишь один, черт побери, один патологоанатом, который был бы настоящим мастером своего дела, тот, кто горел бы этим направлением в медицине. Мне нужен тот, кто смог бы установить их истинную причину смерти, а не ткнув пару раз скальпелем в брюхо заявить, что смерть произошла от остановки дыхания, — объяснился раздосадованный друг, злостно разгоняя по столу шары, но не попадая ими в лузы. Сам Виктор со стороны злым не казался из-за сдержанности характера, чего нельзя было сказать о его ударах кием о бильярдные шары. — Я стою на мертвой точке, Джон! Я не могу продвинуться в расследовании. А недовольные моей работой высокопоставленные члены правительства, словно черти, тычут в мой зад вилами, поторапливая разобраться с этим.              — Словно… — усмехнулся Джон от до ужаса подобающего сравнения. — Я правильно понимаю: ты хочешь сказать, что твою проблему может решить всего один человек? Разве ж это проблема? — ехидно улыбнулся друг, который, отхлебнув из бокала немного джина и шмыгая носом, поставил ядрёный напиток обратно на столик.              — Да, Джон, это проблема. Когда все возложили на тебя неимоверные надежды, а ты маешься от того, что не можешь найти одного треклятого патологоанатома, который бы провёл адекватный и развёрнутый осмотр тела, а не ткнув пальцем в небо заявил: «асфиксия», — подтвердил Виктор, пока его друг с надлежащим ему вниманием вникал в самую суть странной проблемы друга.              Джон вздохнул.              — Может быть, я скажу банальщину.              — Как всегда, — фыркнул Виктор и тут же поймал раздражённый взгляд друга на себе.              — Но! У тебя же брат патологоанатом, причём при собственном похоронном бюро. Неужто и он не котируется? — словно разговаривая с глупым парнокопытным, издевательски напомнил Джон, смотрящий на ситуацию куда проще, чем сам Виктор.              — Он по-чёрному занят. Сам подумай: работа, четверо детей, семья, плюсом ко всему я уже просил его провести осмотр тел.              — И каковы результаты? — вопросил Джон и, облокотившись о бильярдный стол, заинтересованно проследил за тем, какую траекторию движения для семёрки выбрал его друг, целящийся прямо в правый бок шара.              — Не хочу бросать камень в его огород, но… — начал Виктор и, прервавшись на удар, оказавшийся удачным, продолжил, — он лишь Коронер. Он получал образование наравне с остальными бездарями. И отличает от них его лишь кровь истинного бизнесмена, который на своей профессии всё же смог прилично заработать. Так сказать, нашёл золотую жилу. Но… его прогнозы столь же неутешительные, как и у других патологоанатомов. Он даёт мне на выбор несколько причин того, почему могла произойти остановка дыхания, и на этом месте я в тупике.              — А ты не думал, что раз каждый говорит тебе об остановке дыхания, то это и есть истинная причина? — с явным оттенком насмешки сказал чуть раздражённый Джон, не посмевший скрыть своего истинного мнения об исключительно мерзопакостной черте характера своего друга. И ею был талант усложнять даже самые простые вещи.              Это было легко заметно даже по их игре в бильярд: Виктор всегда искал интересные способы загнать шар в лузу, всегда искал самые интересные ходы. Искал интересную траекторию, размышлял куда бить: в центр шара или левее, а может, правее или вообще целиться под шар, чтобы он слегка подскочил? Виктору было интересно выбирать такие удары, чтобы не свояком загнать другой шар или сам свояк, а что-то поинтереснее: например, свояком ударить правый бок битка или загнать в лузу от борта дуплетом. Порой он видел ходы, где необходимо использовать тёщу*, он часто загонял шар в лузу исключительно боковиком или баловался накатами.              К слову, из-за сложности некоторых манёвров Виктор порой оказывался тем, кто разбрасывался подставами, когда шар остановился в нескольких сантиметрах от лузы, тем самым давая противнику, делающему следующий ход, фору, дабы забить его, не прилагая особых усилий. Этим часто и пользовался Джон, лениво и вальяжно избегая все вышеперечисленные приёмы, так как заведомо знал, что его самые удачные удары — это простые и прямолинейные. Какие-то необычные или искусные манёвры в бильярде очень часто, в случае Джона, становились банальным киксом.              Именно поэтому Виктор часто насмешливо называл Джона королём дураком: он забивал простые своячные и глупые шары, которые забить мог бы любой бедолага, играющий по выходным в бильярд.              В случае Джона и Виктора бильярд всегда был игрой на интерес. Смысл прост: кто забьёт больше шаров, тот и выиграл. Однако порой разговоры между ними были настолько животрепещущими и всепоглощающими, что добрые старые друзья просто гоняли шары по бильярдному столу, даже не ведя счёт.              Однако в этот раз счёт вёлся. В прошлой партии победу одержал именно Виктор. Он намеревался обыграть друга и в новой партии, но, увы, был так увлечён рассказом, что даже не заметил, как Джон обошёл его на два шара.              — Джон, если бы истиной было то, что говорит большинство, наш мир давно бы рухнул, как эта пирамида… — бормоча под руку Макмайера, сбил его с панталыки Виктор, наблюдающий за тем, как товарищ вновь словил кикс. И поняв это, низкорослый мужчина раздражённо глянул на Виктора, но тот очень натурально сделал вид, что даже не заметил оплошности дорогого друга, произошедшей по его вине. — Хотя он и так рушится, правда, не столь быстротечно. Зато моя карьера и репутация может рухнуть быстрее этой чертовой пирамиды!              — Значит, у меня нет выбора. Придётся снова спасать твоё причинное место от чиновничьего гнева, — по-доброму усмехаясь над другом, произнёс Джон.               — Ох, ты, как всегда, преувеличиваешь свою… А вот отсюда поподробнее, — немного запнувшись, заинтересованно сверкнул Виктор глазами.              — Тебе нужен образованный, начитанный, разбирающийся в медицине и специализирующийся в патологоанатомии человек, который бы занялся телами?              — Не томи, — отрезал Виктор, облокотившись рукой на борт стола.              — Я когда-то знал одного весьма и весьма образованного человека. Он, конечно, по профессии был хирургом, но после войны душа его отдалась посмертному изучению тел… Нас познакомил его старший брат, когда мы все были на фронте. На моей памяти он сразу поразил меня тем, насколько был умён для своих лет, его словарный запас изобиловал количеством медицинских терминов и, честно признаться, порой заумных литературных выражений.              Я одно время служил в взводе вместе с его старшим братом, его звали Калеб, удивительно проворным и добрым человеком был. А вот сам этот парнишка работал в госпитале, он был младше Калеба вроде года на три, но уже тогда вытаскивал солдат с того света. Был настоящим профессионалом своего дела, несмотря на возраст. Сам знаешь, тогда на фронт тащили всех: кого можно и нельзя. Умеешь делать уколы и клизмы — и на том спасибо, остальному научат.              — Да, помню эти дивные лозунги и принудительные рекомендации государства в те годы, — с долей грустной ностальгии в голосе насмешливо вздохнул Виктор. Он всегда старался вспоминать те страшные годы с долей сатиры и оптимизма. Иначе, воспринимая всё тогда происходящее с ним в исключительно серьёзном ключе, он бы закопался в недра своей души, похоронив себя под великой и нескончаемой депрессией.              — И не говори. Я с его братом виделся от силы раза два, мы встречались ночью, когда не было новых раненых, а за пациентами проглядывали медсестры. Ребята собирались в одной из палаток, разливали по стаканам самодельный мартини и играли в покер на гроши, — с улыбкой вспоминая былые вечера, рассказал Джон. А мысленно он чётко припомнил каждую уморительную историю, которую рассказывали его сослуживцы после парочки бокалов мартини и парочки проигранных партий в покер.              — А по окончании войны до меня дошли слухи, что его брат погиб на фронте, а сам этот парнишка стал патологоанатом. Я не знал и по сей день не знаю всех подробностей, как и дальнейшей судьбы этого паренька, но он не продолжил заниматься хирургией. Я знаю слишком мало. Не могу гарантировать то, что и сейчас он занимается посмертным изучением тел. Как бы прискорбно это ни звучало, я не могу даже обещать, что он ещё жив.              — С этим я как-нибудь сам разберусь. Главное, чтобы он был достаточно образован для того, чтобы понять, что с этими телами не так, — отмахнулся Виктор, морально не готовый принять факт того, что его, возможно, единственный шанс на удачное сохранение его же репутации вот-вот канет в лету.              — Только если с ним всё в порядке, у тебя есть шанс… Стой-ка, если в них ничего интересного, то что же в них такого есть, что тебя смущает? — подозрительно взглянув на друга, с ноткой возмущения пробухтел Джон.              — Есть, но тебе об этом знать незачем, — серьёзно бросил Виктор, наблюдая за тем, как друг вот-вот загонит в лужу очередного дурака.              — Вот и помогай друзьям после такого, — усмехнулся Джон.              — Как его звали? Этого парня.              — Как-то… Энтони, нет, нет. Как же его… Эрнест! Точно, Эрнест, Эрнест Келлерман. Друзья звали его Эрни, — воскликнул Джон. — Помню, что у него было двое старших братьев, они вроде как все из хорошей семьи. Эрнест даже получал образование в одном университете вместе с братом.              — Это уже лишнее. Ты знаешь, где его найти? — отмахнулся Барнетт и вопрошающе взглянул на друга, лицо которого тут же скрючилось в гримасе явного сомнения.              — Ох, а вот в этом деле я тебе не помощник.              — Вот как! — удивился Виктор, а друг только устало вздохнул и оправдался.              — Дело было давно. Помню только, как они оба говорили, якобы родом из Лондона, но патлы у обоих были рыжие, да и когда говорили, я слышал лёгкий акцент в некоторых словах.              — Ирландцы, и служили в английских войсках? — вопросил Виктор, чьи брови вдруг взлетели ввысь.              — Вот и я думаю, пурга какая-то! Либо их родители изменники и перебрались сюда ещё до их рождения, либо бежали из Ирландии во время войны, когда дети были ещё маленькими. Но акцент у них был — это факт!              — И на этом всё? — недоверчиво произнёс Виктор, на что в ответ от друга, который внимательно рассматривал бильярдные шары, расположенные на столе так выгодно, что упустить отличный ход было бы кощунством, услышал только задумчивое мычание в знак согласия. — Значит, мне предстоят грандиозные поиски… Что ж, я всё равно планировал отправиться в путешествие с семьёй в следующем сезоне.              — А отправишься в ближайшие дни и один, — заметив не совсем радостный настрой своего друга, издевательски подтрунил над ним Джон, который совершенно точно знал, насколько сильно Виктор ненавидел путешествовать.              И проблема заключалась не в том, что ему не нравилось наслаждаться архитектурой других стран и городов, изучать новую культуру и историю, узнавать язык, видеть новое воспитание и стиль жизни, вести совершенно иную светскую жизнь и философствовать с иностранцами на волнующие его остро социальные темы.              Нет. Дело было в том, что Виктор являлся страшным домоседом. Покидал свой дом, свою семью и тем более свою работу он только в самых экстренных случаях и скрипя зубами. Ему нравилось, когда всё вокруг, от графика полива газона перед его домом до светских раутов с коллегами по работе, было строго под его контролем.              Виктор был спокоен, только когда точно знал, во сколько с утра начали обучаться его дети и когда точно у них будет время на отдых, когда садовник высадит перед домом новый сорт любимых его супругой белых роз, в какое время его шофер пойдёт прогревать машину и в какой день недели их повар приготовит вишнёвый пирог. Он знал всех своих друзей, врагов и недоброжелателей в лицо, уверенно с ними сотрудничал, тихо и спокойно враждовал или же громко и бессовестно жестоко воевал, пренебрегая нормами морали и этики. Барнетт знал, во сколько вернётся домой после встречи с друзьями в бильярдном клубе, знал, в какой день встретится с семьёй, живущей по соседству, на свадьбе их общего друга, знал, какой подарок преподнесут дорогие соседи, и точно был уверен в том, что его подарок молодожёнам будет дороже.              Виктор Барнетт вот уже много лет жил в дисциплинированном и непоколебимом перед какими-либо сторонними факторами распорядке. Естественно, так или иначе порой что-то шло не по плану, и он умело принимал лёгкие изменения графика: небольшие и неожиданные, но приятные сюрпризы, менее приятные, но такие же неожиданные и грустные вести. Он воспринимал всё случавшееся с ним как благо или гнев божий.              Но вот новую предстоящую поездку в неизвестность он воспринял без грамма энтузиазма, ибо это заставляло его с головой окунуться в работу вдалеке от дорогих ему детей и уважаемой им супруги. Живя в одном и том же месте и не выезжая за пределы родного города, было куда легче устроить удобный, последовательный и комфортный для Виктора быт, чем делать всё то же самое, живя на чемоданах.              Можно даже подумать, что Виктор не любил непредсказуемость, и вы будете правы. Он не испытывал к непредсказуемости тёплых чувств, она всегда приносила ему только проблемы неудобства и плохое настроение.              — Увы.              — Привези мне сувенирчик из поездки. Желательно сорокаградусный, — радостно заявил Джон, наблюдая за тем, как только что ударенный им шар закатился прямо в лузу, приближая мужчину к долгожданной победе над исключительно самоуверенным и сосредоточенным другом.              — Во всём ты ищешь выгоду, — улыбнулся Виктор, но в его голосе проскользнула тень досадной душевной грусти. Он рассматривал выгодный для него удар, дабы одним разом забить три шара и закончить партию. На стене справа от Виктора красовалась вычурная деревянная полка из дуба, на нижней секции, которая принадлежала Джону, в ровный ряд стояло семь шаров, а у Виктора их было только пять, на бильярдном столе оставалось и того меньше, лишь четыре.              Мужчина внимательно присмотрелся к семёрке, пятёрке и десятке. Каждый из этих шаров был расположен таким образом, что ударь он красным свояком, что один, что другой — всех троих в лузы бы не загнал. Стоило использовать совсем другую тактику, необходимо было поменять свояка. Игра в свободную пирамиду в бильярде нравилась Виктору больше любых других дисциплин в русском бильярде. Ведь именно в этой игре он мог бить так, как ему хочется, свояком мог стать любой из четырёх шаров, стоящих на столе.              Полное раздолье для тактического мышления: сделай он свояком пятёрку и ударь ей в сторону красного бильярдного шара, являющегося официальным битком, в лузу попали бы лишь два шара — свояк и красный шар. Сделай он свояком десятку или семёрку, дабы забить в лузы три шара, пришлось бы бить крайне искусным боковиком, удар бы с лёгкостью вышел слишком тонкий и с высокой вероятностью оказался провальным.              Самые большие надежды Барнетт возлагал на пятёрку, этим непримечательным и стоящим чуть дальше от остальных шаром легко удалось бы забить красный шар, семёрку и десятку.              Необходимо было использовать толстый и грубый удар от борта, так называемый абриколь, но при этом дополнить его боковиком, бить не прямо в центр свояка, а чуть правее и выше. Таким образом свояк забил бы прямо в лузу красный биток, но прежде биток задел бы край семёрки, а она, влетев в десятку, ударилась бы о борт и закатилась прямо в центральную лузу, за ней после того же удара о борт в лузу нырнула бы и десятка.              — А отчего же её не искать? Мы уже обсуждали с тобой это и не раз. Я не верю в истинных альтруистов, эгоизм — вот что правит обществом. Мы все хотим бóльшего, даже когда у нас уже есть всё… И эти поиски бóльшего делают нас счастливыми, ибо благодаря им мы обретаем смысл жизни. Верно? — вопросил Джон, заметив хищную и серьёзную сосредоточенность друга на ударе, но этими словами ему не удалось сбить Виктора с верного пути.              И после громкого, но глухого грохота шаров друг о друга и деревянные борта стола в лузы с лёгкостью закатились все три шара, сделав Виктора победителем очередной партии. И вот когда биток, которым он вершил свою победу, перестал крутиться на столе, словно заводная юла, и остановился на месте, мужчина выпрямился и с полным бесстрастием, даже отстранённостью в голосе, наигранно уверенно ответил Джону:              — Верно, друг мой…       

***

             Великобритания, Ливерпуль, 1950 год.              24 августа 1950 года я прибыл на вокзал Ливерпуль-Лайм-стрит, дабы навестить своего старого друга по фронту — Бенджамина Фáррелла. Этот человек был немногим из тех, чей характер, темперамент и мораль я смог не только принять, но и разделить.              Я хорошо помнил то, каким был мой друг, невзирая на то, что не виделся с ним более пяти лет. Я знал этого человека уже десяток с лишним лет и по сей день поддерживал с ним дружеское общение.              В молодости мы познакомились на фронте, он был поваром в столовой при полевом лагере, где я служил. Он готовил для нас, и совсем редко я вместе со сослуживцами мог уломать его достать нам настоящий стейк. Естественно, кусочек от того мясного кровавого наслаждения мы отдавали ему в качестве благодарности за риск. Ну и, естественно, наиболее ценной валютой был алкоголь, запрещённый в воинской части.               В то время достать хороший кусок мяса и поджарить его на раскалённой сковороде с маслом, солью и перцем было роскошью. Нельзя было просто попросить любимую жену купить в мясной лавке на ужин хороший стейк, нет, нам приходилось изгаляться по-крупному.              Для начала мы договаривались с поваром, чтобы он подкупил водителя, который привозит нам провиант, а водитель, в свою очередь, подкупил бы ребят на складе, которые из-под полы продавали мясо втридорога. И вот спустя пару-тройку недель у тебя есть ужин твоей мечты, который придётся разделить между друзьями.              Прошло много лет: тогда мне было только двадцать два, а сейчас все тридцать два, но друзей у меня всё не прибавилось.              Когда я служил, у меня было всего лишь несколько настоящих товарищей: уже известный вам Джон Макмайер, Шерри Фридман и непосредственно Бенджамин Фаррелл.              Мы все познакомились во время службы. Так вышло, что служили мы в одном батальоне и по удачливому стечению обстоятельств определили нас спать в одной палатке. Нам повезло, ведь обычно палатки рассчитывались на шестерых солдат, а мы жили лишь втроём. Ах, простите, вчетвером.              С нами в палатке жил человек, который на протяжении всей войны стал для меня шилом в причинном месте. Им был Уильям Клапан — склизкий тип, эдакий мамин отличник, он нас недолюбливал из-за несоблюдения многих правил. То речь наша ему на нравилась, то шутки и выходки наши он считал недостойными для военных, оттого причин поиздеваться над ним было много. Наши шутки над ним были добрыми но креативными.              С Джоном, Шерри и Бенджамином наша дружба затянулась на долгие годы.              Двое из них жили, как и я, в Лондоне, и каждый из нас нашёл своё место и своеобразное счастье в этом городе.              Шерри всегда был рукастым парнем, не боящимся тяжёлого физического труда, поэтому никто из нас не удивился, когда после войны он стал простым работягой. Шерри трудился на семейном производстве мебели. И главное — наконец-то стал отцом, он очень любил детей, и стать отцом было его самой главной целью в жизни.              Джон после войны, как и Шерри, обзавёлся семьёй и открыл, как бы это забавно ни звучало, торговую сеть мясных лавок. Поэтому свежее мясо на столе в их семье было всегда.              Да, за свои тридцать с лишнем лет жизни я смог нажить только трёх настоящих и преданных мне друзей. И этого я не стыдился, наоборот, гордился, что у меня есть такие товарищи.              С Джоном и Шерри я общался намного чаще, чем с Бенджамином, всё-таки он жил в другом городе. А от Лондона до Ливерпуля расстояние немалое, я вам скажу. Прямых поездов из моего города до Ливерпуля не было, даже в этот раз мне для начала пришлось добираться из Лондона до Манчестера и только из Манчестера отправиться в Ливерпуль. Дорога выдалась отнюдь не лёгкой.              Несмотря на это, мы исправно созванивались, а ранее переписывались по почте. Из наших последних звонков я знал, что самыми грандиозными событиями за последние десять лет жизни Бенджамина было открытие нескольких ресторанов в центре города, женитьба и рождение четырёх замечательных детей. Дела его шли в гору. Ах, а последний раз я, кажется, связывался со своим другом за неделю до того, как Макмайер надоумил меня отыскать одного неплохого патологоанатома.              Тогда мы с Бенджамином разговаривали про строительство дома, а я во многом ему помог. Пришёл и его черёд помогать мне с моей самой насущной проблемой в данном периоде жизни, и ею были изнуряющие поиски некоего Эрнеста Келлермана, которые начались ещё где-то в конце июля этого года. Тогда я покинул родной Лондон, дабы отыскать свой шанс на победу в непростом расследовании. Конечно, мне от моего друга много не нужно было: только кров, хорошая еда, мягкая постель и тот, кто скрасил бы мой вечер после тяжёлого дня расследований.              Я бы палец о палец не ударил или бросил всё на самотёк, если бы это расследование поручили мне простые гражданские лица.              Не поймите меня превратно, я не относился к гражданам среднего класса с пренебрежением. Просто мои взгляды на мир были достаточно корыстными и в некоторых моментах циничными. Я никогда в своей жизни не совершал благодетель, от которой бы не получил совершенно никакой личной выгоды, физической или психологической. Для любого моего действия, нацеленного на чужое благо, мне был необходим личный мотив и, естественно, по окончании чувство удовлетворённости и удовольствия.              Я не видел смысла работать на людей, которые в любом случае заплатят фиксированную стоимость за мою работу, и, если я спрошу с них чуть больше, скандала не миновать. Работать с людьми среднего или низшего класса для меня было всё равно, что заниматься бескорыстной благотворительностью. Я не получал ничего, что доставило бы мне удовольствие: выгодных знакомств, приятной благодарности в виде весомой денежной суммы, и даже не ощущал психологического удовлетворения после окончания работы. Ох, точнее, после окончания акта благотворительности с моей стороны.              Люди же более высокого статуса никогда не скупились на оплату моей работы в качестве детектива, а также благодаря ним я заводил невероятно выгодные и удачные знакомства. Я всё-таки был человеком не последним в Лондоне, я хотел оставаться им, безусловно, продвигаясь по карьерной лестнице всё выше и выше. У меня была хорошая репутация, я вёл целую колонку в газете, публиковал детективные романы и журналистские расследования.              Одним словом, истории, которые случались со мной в жизни, я переносил на бумагу в достаточно утрированной форме: где-то привнёс вымысел, где-то о чем-то умолчал, где-то приврал, где-то добавил эффектности. Но суть оставалось в том, что мои истории пользовались спросом и интересовали общественность. А потому в силу моей публичности непростые люди оплачивали мою работу всегда сполна. И работать на средний класс людей я перестал уже в ближайший год после начала практики.              Даже взяться за расследование о загадочных убийствах чиновников меня заставила моя жажда наживы. У людей, поручивших мне это дело, были деньги, а я не был против заработать на их страхе перед неизвестным душегубом.              После оплаты половины оклада я приступил к работе, и мои поиски Эрнеста Келлермана начались в середине лета. Только к началу сентября я очутился в Ливерпуле, но, как вы понимаете, приехал я не только для того, чтобы повидаться со старым другом.              Летом началось всë с того, что я обзвонил все справочные и знакомых, имеющих доступ к городскому архиву граждан, дабы поинтересоваться, имеются ли в архивах какие-либо сведения или упоминания Эрнеста Келлермана. И буду честным, они сразу же нашли мне официальный адрес прописки человека с таким именем.              Он числился в Лондоне и проживал в районе под названием Энфилд. Я этот район знал плохо, поскольку бывал там редко, он с самого раннего возраста никогда мне не импонировал. Мне не нравилась планировка этого района, разруха после войны, которую не торопились исправить, не нравились и дома, и люди, живущие там, ими были одни эмигранты да беженцы. Одним словом, атмосфера этого места мне не подходила, всё потому, что я привык к более привилегированной жизни, к иному менталитету, этике и философии жизни. Скажу так: здесь жили малообеспеченные работяги, не имеющие какого-либо достойного образования и, часто воспитания.              Но туда пришлось отправиться, невзирая ни на что. Тогда я наивно надеялся, что на этом мои поиски закончатся, однако, прибыв по указанному в архивной выписке адресу, обнаружил совершенно не свою пропажу. В месте по адресу Берли-роуд, 17 жила семья латиноамериканцев, которые и в помине не знали, кто такой Эрнест Келлерман. Так я сделал вывод, что не так просты будут мои поиски.              Я, конечно же, прошёлся по всем соседям, интересуясь, не знают ли они семью Келлерманов или, может быть, кого-то из членов этой семьи. Я даже поинтересовался, проживали ли в их районе ирландцы, ведь мне было не важно, кого найти, лишь бы хоть кого-то с фамилией Келлерман, дабы этот человек привел меня к Эрнесту.              Но всё тщетно, казалось, будто он как в воду канул.              Поэтому я пошёл на отчаянные меры и запросил список всех людей, проживающих в Лондоне под фамилией Келлерман, и их, к моему глубокому сожалению, оказалось целых девяносто.              Тогда-то мне пришлось разобраться с историей возникновения фамилии моего дорогого анонимного медика Келлермана.              Оказалось, что фамилия Келлерман была французской с немецкими корнями. Она произошла от немецкого слова Келлер, им назывался человек, работающий в подвале, после она стала часто встречаться во Франции в видоизменённой форме Келлерман. Одно лишь немецкое происхождение этой фамилии заставило меня плеваться желчью. Думаю, не нужно объяснять отношение общественности к немцам после окончания Второй мировой.              В архивах Лондона я нашёл всего лишь около двух сотен упоминаний фамилии Келлерман, из них было несколько десятков записей заключения брака, восемнадцать миграционных записей, двадцать записей о рождении и сорок одна запись о смерти.              Я решил, что мне необходимо встретиться с теми Келлерманами, которые были живы. Их было девяносто человек.              Верьте вы мне или нет, но мне пришлось навестить каждого из этих людей. Это заняло около месяца моей жизни. Я составил список проживания этих людей, дабы выстроить удобный маршрут, а не как сайгак кататься из одного края города в другой. Я распланировал время и даты визитов, но и эти старания оказались в пустую. Это было моей главной ошибкой, потому что я совершенно нерационально потратил огромное количество времени на огромное количество бесполезных для меня людей. Мне было жаль.              После очередного энергозатратного дня моего расследования я приволочил свое измотанное тело домой и лежал в постели не в состоянии уснуть уже битый час, и вдруг меня осенило. Я среди ночи позвонил Джону, заставив его вспоминать, действительно ли фамилия Эрнеста была Келлерман. Я не мог понять истинную причину собственных неудач, а поэтому засомневался в первичной информации, полученной мной от Джона.              Я буквально заставил своего друга по буквам продиктовать мне его имя и фамилию и вот тогда-то попался.              Моей самой главной ошибкой оказалось то, что всё это время я искал Эрнеста Келлермана, чья фамилия писалась через «е», в то время как должен был искать Эрнеста Киллермана, чья фамилия писалась через «и». Почему-то, когда Джон произносил его фамилию, я отчётливо слышал букву «е» вместо «и», но, когда он произнес её по буквам, я понял, что всё дело было в его лондонском акценте, благодаря которому «е» звучала как «и».              После этого открытия мой благой мат, который фонтаном вылился на Джона, кажется, слышал весь район.              Сей факт означал, что мои поиски необходимо сделать более масштабными и конкретными.              Я сделал новые запросы, и несмотря на хорошее предчувствие — ведь мне казалось, что главная ошибка исправлена, — результаты меня совершенно не обрадовали. В Лондоне не было абсолютно никаких сведений об Эрнесте Киллермане.              Я продолжил искать какие-либо упоминания в документах, даже сделал несколько запросов в отделы полиции Лондона и ближайших к нему городов, даже сунулся в городскую картотеку. Но и там, и там было пусто.              И только через месяц поисков меня озарило, что Эрнест Киллерман ведь служил в госпитале, куда по несчастному стечению обстоятельств попал мой друг с ранением. Пусть это и было давно, я понадеялся на его память и решил поинтересоваться, где располагался и какой номер носил тот полевой госпиталь. И вот с этого момента всё стало чуть легче.              По крайней мере, мне так показалось на тот момент…              На мой вопрос о том, в каком полевом госпитале Джон пребывал целую неделю фронтовой жизни, он ответил, что не помнит. Я был обескуражен тем, что целая неделя жизни словно стёрлась из его памяти. Он помнил разговоры людей, помнил имена, фамилии, столовое меню, эти-то мелочи он помнил. Но вот уж беда, не благословил Джона господь на хорошую память к числам.              Я вообще был поражён до глубины души, что Джон всё ещё помнил о том, когда у его жены и детей дни рождения.              Пусть Макмайер и не помнил, где был расположен этот госпиталь, и даже не знал его номера, он, благо, знал и помнил имена других людей, работающих там на службе во время войны. Он помнил, кто был хирургом, кто медбратом или медсестрой, и именно это спасло меня, ведь найти их оказалось в разы легче, чем самого Эрнеста Киллермана.              А легче мне было, поскольку с несколькими из этих людей он поддерживал общение, и я без лишних усилий узнал их адреса, кратчайшую историю жизни и наведался в гости. Мне предстояло съездить поговорить к одной женщине, которая в те непростые годы была медсестрой того самого госпиталя. Её звали Долорес Хеллингер.              От Джона я разузнал, что эта женщина была медсестрой с большим и сердобольным сердцем, которая помогала ему встать на ноги после ранения. Также Долорес оказалась ярой приверженкой традиционных ценностей и до безумия гордилась собственной работой в качестве медсестры во время Второй мировой войны. А благодаря моему многолетнему опыту в журналистском расследовании мне не составило труда притвориться, что я веду расследовательскую деятельность в отношении участия женщин во Второй мировой войне.              Я созвонился с Долорес по телефону и на протяжении нескольких минут распевался дифирамбами о том, как много приятных и достойных случаев вспомнили о ней её сослуживцы, и именно эти заявления заставили меня связаться с ней и из её уст услышать историю жертвы, которую она принесла во имя победы. Я, к слову, от природы был человеком красноречивым и убедительным, поэтому на то, чтобы убедить её дать интервью, мне понадобилось около пяти минут.              Долорес охотно поверила мне и пошла навстречу, пригласив к себе домой.              На момент нашей с ней встречи она уже была дамой средних лет с двумя детьми-подростками и мужем. Все члены семьи трудились на ферме, дети пока ещё учились в школе, муж развозил выращенный ими же товар по близлежащим более крупным городам и продавал. А сама Долорес вела быт, ухаживала за скотиной, обеспечивала семью готовой домашней едой, принимала роды у питомцев на их ферме, отвечала за медицинские прививки и здоровье скота. По крайней мере, это было всё, что я узнал из пятиминутного диалога между нами.              Они вели простую и скромную жизнь.              Я прибыл на их ферму, располагающуюся в Графстве Йоркшир, и привез с собой презент в виде раритетного подсвечника, так как уже по телефонному разговору понял, что Долорес невероятно сердобольная и очень простая дама, которая будет рада любому подарку. Она была учтивой, уважительно обращалась ко мне и как-то радушно приняла с распростёртыми объятиями незнакомца в лице меня в свой дом. И знаете, меня всегда пугала такая человеческая простота, честность и наивность.              Уже позже из приятнейшей беседы с ней, которая изобиловала пустыми, но очень горделивыми военными рассказами, я узнал, что служила она в английском полевом госпитале под номером 277. Про Эрнеста Киллермана она, к сожалению, ничего не помнила, сказала лишь, что он был весёлым и жизнерадостным парнишкой.              Но это мне ничего не говорило. Однако то, что она его всё-таки знала, значило, что он хотя бы существовал. А это уже было приятным известием.              Тогда-то у меня наконец-то появилось одно, к сожалению, ещё маловажное звено, которое я вклинил в цепочку своего медленного протекающего расследования. Разговор с ней облегчил мне работу, если это вообще можно было назвать облегчением, ведь теперь мне пришлось искать весь состав этого госпиталя на момент 1943-го.              По дороге домой из Йоркшира я молился, чтобы численность коллектива этого госпиталя не была свыше ста человек. Иначе, готов поклясться, я искал бы способы продать душу дьяволу, лишь бы найти этого несчастного Эрнеста менее мучительным путём.              И вот удача оказалась на моей стороне: коллектив английского госпиталя под номером 277 составлял всего лишь семьдесят пять человек. Это были и медсёстры, и хирурги, и анестезиологи, и костоправы, и рядовые, и сапёр, и офицеры, в коллективе даже имелся личный священник. Сам благотворительный Англиский госпиталь расположен был в Польше. От чего вопросов у меня становилось всё больше.              Благо мои мучения не могли длиться так долго, не зря же я в церковь по воскресеньям ходил, видимо, Господь услышал мои мольбы. Началась белая полоса в моей жизни.              В списке сотрудников полевого госпиталя я нашёл то самое имя, на поиски которого потратил два необычайно трудных месяца. Я напал на след Эрнеста Киллермана.              Он числился хирургом в этом госпитале с августа 1940 по февраль 1943 года. В поле о возрасте было указано, что ему на момент пребывания в госпитале было девятнадцать лет. Его столь молодой возраст, естественно, не вязался с должностью хирурга, но вспоминая то, какие сложности возникали на войне, я знал, что людей в госпиталях всегда не хватало, поэтому хирургом мог быть даже двадцатилетний парнишка, отучившийся в медицинском институте всего четыре года вместо семи.              Далее следовала графа об образовании, а после внешние характеристики: рост шестьдесят шесть дюймов, вес девять стоунов. Отличительные черты: рыжие волосы, тощий, светлые глаза, прямой и острый нос, родинка под правым глазом, шрам с левой стороны губ. Нация– еврей... Когда я увидел его национальную принадлежность, то невольно округлил глаза и присел. Как он мог выжить на службе в Польше?              Кроме этого, казалось бы, ничего интересного или выдающегося в описании Эрнеста не было, но что-то зацепило меня за живое. То ли рыжий еврей по матери, носящий немецкую фамилию, будоражил мое любопытство, то ли его неказистый и миниатюрный портрет человека, который одним своим существованием олицетворял слово чудо. По другому я не мог назвать то, что он остался жив...              Мне он представлялся таким, знаете, низкорослым и худосочным, как спичка, молодым человеком с высоко задранным носом и столь же высоким самомнением. Перед моими глазами вырисовывался интересный портрет не выдающегося, такого плюгавенького юноши, однако я понимал, что от этого портрета могло ни остаться и гроша: с момента 1943 года прошло уже семь лет. Мало того, что он уже мог бы выглядеть совсем иначе, но и вряд ли вообще был жив. Одному богу было известно, что он пережил во время своей службы в Польше, и смог ли выжить духом после этого.              Я совершенно никак не представлял себе характер и мировоззрение этого человека, потому что знал о нём лишь внешние черты. Совсем немного разнообразия для раздумий дало мне то, что Эрнест был евреем, а значит вероятнее всего исповедовал иудаизм. Но ни это, ни даже скупые и не изобилующие подробностями рассказы об Эрнесте и его брате не подсказывали мне, что он из себя представляет, а лишь путали. Ведь его образ, который представлял мне Джон, являлся совокупностью реального образа Киллермана и образа человека, прошедшего через призму мнения моего друга.              Но вопреки этим сложностям, даже по этим внешним чертам я догадывался, примерно с кем мне придётся столкнуться. По правде говоря, если он действительно настолько сильно горел медициной, как мне это описывал Джон, то мне было бы глубоко по барабану, какой у него будет характер и с чем мне придётся мириться, лишь бы работу выполнял хорошо.              На кону стояли большие деньги, моя репутация и благополучие моей семьи.              Поэтому после того, как я нашёл список всех коллег, с которыми он работал в госпитале, я принял решение связаться с хирургами, работавшими с Эрнестом на фронте бок о бок. Всё же на моей памяти в военные времена люди отлично друг друга запоминали, помнили друг о другое годами и всегда общались, допустить одиночества в те времена было страшно каждому. Наверное, потому что человеческое общение было единственным, чем могли спасаться люди в те годы.              Итак, я достал минимальные сведения об Эрнесте Киллермане и решил остановиться в Ливерпуле на более долгий срок. Я приехал туда не только ради встречи с другом, но и ради беседы с бывшими коллегами Эрнеста, трое из хирургов того госпиталя на удивление жили именно в Ливерпуле.              Встречи с ними были недолгими, но весьма информативными и полезными.              Первый его бывший коллега разглагольствовал о характере и нраве Эрнеста. Он был тихим и спокойным, казалось, даже выдержанным, этот молодой человек не отличался яркой эмоциональностью как на работе, так и в жизни. На его памяти Эрнест только казался таким тихим и спокойным до того момента, пока не познакомится с людьми поближе. И как только это происходило, он становился настоящей душой компании, прямо-таки юмористом и настоящим артистом, он остроумно подшучивал, смешил других и смеялся сам. По словам его сослуживца, Эрнест Киллерман был прямо как агнец Божий: всегда общительный, добрый, учтивый и вежливый, готовый прийти на помощь, когда попросят, выслушать и просто поговорить по душам. Он был человеком, который мог скрасить одиночество кому угодно.              Второй его бывший коллега говорил по большей части о его невероятно прогрессивных взглядах на медицину и успехах в хирургии. Эрнест мог с лёгкостью поговорить об учениях Канта и его высказываниях касательно темы ценностей в мире, с таким же успехом он мог выразить свое личное мнение о заболеваниях крови или натурфилософии Гиппократа.              Мужчина рассказывал мне о высокой образованности и исключительно отличной памяти Эрнеста, который был прирожденным медиком и в теории, и на практике. По его мнению, юноша, проводя операцию на печени впервые, оперировал пациента так, словно он подсознательно знал, как правильно это нужно делать. Он не сомневался и не колебался, а точно знал, что делать. Правда, и у него был один весомый изъян: Эрнест был страшно брезгливым человеком. На его памяти Киллерман намывал руки перед операциями и после намного дольше и тщательнее, чем все остальные, и санитарными нормами никогда не пренебрегал.              А третий хирург рассказал о том, каким понимающим и добродушным казался тот рыжеволосый парнишка, что пользовался популярностью в кругу местных медсестер, несмотря на свой небольшой рост и чудную внешность. По его мнению, Эрнест был невероятно харизматичным человеком, и невзирая на посредственные внешние данные, он мог заполучить внимание и любовь, казалось, любой женщины рядом с собой. Однако, как ему было известно по слухам, в любовных делах он был очень робким.              Но все как один поведали мне об одном очень интересном и важном факте.              Эрнест в сорок третьем году сбежал из госпиталя. Из госпиталя, в котором он был защищён от нацистского режима, в котором имел возможность постоянной практики и учения. А у евреев учение и образование невероятно ценилось и было обязательным фактором в их культуре, и для девочек, и для мальчиков. Но он бежал.              Услышав эти слова, я вдруг остолбенел.              И немедленно погрузился в мысленные рассуждения в попытках ответить на свой вопиющий вопрос: «А с какой бы это стати ему бежать из госпиталя, в котором он так удачно строил карьеру, работал, обзавёлся новыми друзьями и добрыми знакомыми? И главное! Как еврей выбрался живим из оккупированной Польши?»              В чём была истина его поступка, я не мог понять, а мои собеседники не горели желанием продолжать свой рассказ и поведать мне причину его побега.              Сначала я подумал о возможном предательстве со стороны его любимой.              Это была самая банальная, но самая частая причина для побега с фронта, которую я собственными глазами не раз видел. Это были случаи, когда любимые женщины моих сослуживцев присылали им письма, в которых признавались в собственной неверности и усталости от болезненно долгого ожидания дорогого с фронта.              И я понимал логику этих мужчин. Одни хотели как можно быстрее вернуться домой убедить любимую, что совсем скоро всё наладится. Другие были переполнены злостью и болью предательства, они бежали с фронта от желания убить бывшую возлюбленную. А кто-то и вовсе жаждал пересчитать все косточки тому, с кем она предалась прелюбодеянию на стороне от мужа.              Но суть в каждом отдельном случае была в том, что все рвались домой прочь с фронта по-разному. Кто-то получал намеренные ранения, кто-то устраивал наглые побеги, а кто-то более хитрым и извилистым путем пытался выбраться домой хотя бы на пару дней.              Следующим, о чём я подумал, было предательство собственной культуры, собственной нации, истории, веры, ценностей. Эрнест был ни кем-то простым, он был евреем. Он был продолжением одного из самых древних народов нашего мира, который тысячелетиями не покорялся никому. Это был очень шаткий вариант, но возможный.       А всё потому, что нацистская пропаганда во время Второй мировой имела просто ужасающие масштабы и влияние. И раз уж Эрнест был таким молчаливым и тихим человеком, ему ничего не мешало так же молча изменить собственные взгляды на политическую и военную ситуацию в мире и перебраться в близлежащую страну соседа, ту же самую Францию или Бельгию.              Или же, преследуя личные цели, перейти на сторону зачинщика конфликта и агрессора. Я знал, какие широкие, даже совершенно бескрайние полномочия давала нацистская Германия своим учёным во время войны. Возможно, Эрнест увидел в этой вседозволенности огромный шанс для собственного развития как учёного. Но это было всё равно, что добровольно пойти на гильотину... Шаг в лево, шаг в право, и его рассекретят. А вместо широких научных полномочий будет газовая камера.              Люди из разных научных сообществ, помешанные на науке и одержимые жаждой всё более обширных знаний, порой были страшнее религиозных фанатиков, поэтому для меня не было бы удивительным, если бы Эрнест примкнул к совершенно аморальному, но такому выгодному для чëрных учёных третьему Рейху. Тогдашний канцлер Германии поощрял совершенно любые эксперименты и модификации над людьми любой расы кроме арийской.              В те года чрезвычайно рьяно продвигался антисемитизм и геноцид, гонениям подвергалась любая раса, не относящаяся к арийцам, к которым себя причислял сам Адольф. Он в первые годы своего правления ввёл Нюрнбергские расовые законы, первым стал «Закон о гражданине Рейха», вторым законом был «Закон об охране немецкой крови и немецкой чести».              Любой человек не арийской расы, не несущий в венах немецкой или родственной ей крови и состоящий в родстве хотя бы с одним евреем или цыганом, не имел права носить немецкого гражданства и подвергался уголовному наказанию за собственную грязную кровь. Нюрнбергские расовые законы запрещали как осквернение расы брак или внебрачное сожительство между евреем и гражданами немецкой или родственной крови.              Запретов по отношению к другим расам кроме арийской и рас, состоящих с ней в родстве, было не счесть. Поверьте мне, звёзд на небе было меньше, чем этих сумасшедших законов.              Так вот в Германии расизм, антисемитизм, истребление других рас кроме арийской из беззаконницы стали законом. Всё вышеперечисленное поощрялась государством, считалось единственной верной истиной.              Весьма просто догадаться, что к людям иной расы власти относились хуже, чем к животным: их святые книги уничтожали, разрушали синагоги, лишали недвижимости, людей сжигали, расстреливали, казнили в газовой камере, переправляли из нацистской Германии куда угодно, лишь бы те не загрязняли своим нечестивым происхождением площадь Третьего Рейха.              И множество учёных, которые могли похвастаться милостью со стороны Гитлера, использовали людей "грязной" крови как научный рабочий материал. Однако после Второй мировой я не нашёл ни одного полезного исследования, которое бы сделали нацисты для науки.              Не стоит думать, что Германия стала, скажем так, раем для хирургов, учёных, медиков или философов. Это было совершенно не так. Люди, мыслящие шире того, что продвигал узколобый Канцлер, массово бежали из страны, люди большого ума видели огромную угрозу в столь тоталитарном режиме, ограничивающем их мысли и действия. Наверное, в стране оставались учёные, лишь являющиеся злыми гениями, чьи совершенно ужасающие взгляды, учения и опыты над людьми стал поощрять Гитлер.              Я не знал, был ли Эрнест настолько одержим медициной, я не знал, мог ли он быть настолько амбициозен и жаден до знаний, что решил бы примкнуть к нацистам. Более того, Эрнест не окончил медицинский институт и не имел лицензии на медицинскую практику. Однако нацисты принимали в свои ряды не только дипломированных и лицензированных хирургов, но и «чёрных деятелей» этой сферы — людей без соответствующего образования, но охваченных идеей, которой они фанатично служили.              Так к чему я всё это?              После того, как все трое хирургов заговорили о побеге Эрнеста, они немедленно одёрнули себя. И больше они мне ничего говорить не желали, замолчали, двое даже стали уверять, якобы больше ничего и не знают. И я стал ради поддержания беседы предлагать им варианты, почему Эрнест покинул госпиталь, но, смотря в глаза каждого из них, я видел, что все они знали истинную причину его побега. Они знали правду.              И только один из троих раскололся.              Он сгорбился, прикрыл глаза и, насупившись, очень тускло и даже грустно заявил, что Эрнест покинул госпиталь после смерти своего родного брата.              Между нами повисло долгое и мерзкое молчание.              Я неожиданно для себя осознал, что Эрнест Киллерман ведь действительно уже давным-давно может быть мёртв. Я знал, насколько сильны братские узы и к чему могла бы привести такая потеря.              У меня самого был старший брат. Я не мог представить себе жизни без этого остолопа. Невзирая на то, что мы уже были взрослыми, состоятельными мужчинами, друг в друге мы видели мальчишек, знали слабости и глубинные мысли друг друга.              Мы были близкими людьми, между нами редко возникали разногласия, мы были преданы друг другу, помогали в любой ситуации, всегда держались сплотившись, даже когда у нас появились собственные семьи, мы понимали, что ни в коем случае нельзя отдаляться. Вместе мы были сильнее, чем по отдельности, так было всю жизнь с самого детства.              Я понимал, что не каждый может похвастаться такими крепкими братскими узами, какие были между мной и Эдгаром, так звали моего брата. Но почему-то я был уверен, что между Эрнестом и его братом были не менее крепкие отношения, опять же со слов их сослуживцев. Но если у них были такие крепкие братские узы, то с какой стати ему сбегать, когда погибает его любимый брат?              Рассуждая логически, я понял, что он мог сбежать только в случае, если он же сам его и убил.              Я вновь начал предлагать варианты истинной причины его побега и выдвигать предположения о причине смерти его брата. Я вслух рассуждал о том, что, возможно, его смерть была делом рук именно Эрнеста, и видел, как мои глупые и низменные рассуждения раздражали моего собеседника.              Я делал всё это намеренно, ведь таким поведением вызвал в нём сильную жажду правды, жажду справедливости. Я видел, что он хочет защитить Эрнеста, и перебив мои рассуждения, мужчина таки это сделал.              Он встрепенулся и заявил, что брат Эрнеста погиб на его же операционном столе. Мой собеседник откинулся на спинку стула и, тяжело вздохнув, начал свой рассказ…              «В один день… Это, кажется, был конец февраля, числа двадцать пятого или двадцать шестого. Это был тот день, когда мы только-только поменяли место своей дислокации. Всё-таки полевой госпиталь передвижной, и пару раз за год, а то и чаще, мы были вынуждены менять своë местоположение.              Около шести утра нас разбудила военная сирена, уже ранним утром в госпиталь стали поступать раненые, их переправляли по воздуху на вертолётах с линии фронта. На парнях были поистине страшные ранения, это всё было какое-то сплошное кровавое месиво. Кто-то подорвался на минах, кто-то пострадал в прямой схватке с врагом, у кого-то не были задеты жизненно важные органы, но всё остальное было истерзано в клочья. Чёртовы нацисты…              Всё утро, день и вечер весь медицинский персонал, не жалея сил, спасал раненых. Хирурги не успевали должным образом прибрать операционный стол, как на него тут же клали нового солдата. Мы все не делали чего-то сверхъестественного, просто старались как можно быстрее зашить раненого солдата, который выдержал пару часов транспортировки до нас. Мы знали, что работать необходимо быстро, ведь парень может не пережить и нескольких секунд на операционном столе.              Медсёстры оказывали первую помощь тем, кто пострадал чуть меньше, времени было у нас мало, а раненых много, часто операцию заканчивали даже ассистенты, а не сами хирурги. В нашей работе были важны не только профессионализм, скорость работы, но и позитив, ведь мы часто теряли людей, кто-то умирал во время операции, кто-то сразу после. Это было как русская рулетка, и играли мы на большие ставки — ставкой была жизнь.              В такой обстановке невозможно было не шутить друг над другом, все шутили, аморально, глупо, кто-то пошло, кто-то раздражительно. Пока мы не теряли пациента, мы старались просто поднять друг другу настроение хоть чем-то, мы просто общались. А когда кто-то погибал, все поголовно молчали.              В тот раз мы закончили только к двум часам ночи следующего дня, как это принято, обмыли руки, сходили сами в душ, проверили состояние пациентов и отправились спать…              А дальше… Ох, вы не поверите! Стоило только моей голове коснуться подушки, которая от усталости казалась мягкой как облако, хотя в действительности была сравнима с мешком песка, как вдруг тревога вновь заверещала на весь лагерь.              Это означало только одно. Прибыли ещё раненые.              Простояв на посту с шести утра прошлого дня до двух ночи следующего, весь медперсонал был в страшно угнетённом состоянии, каждый из нас уже еле на ногах стоял. Мне и моим коллегам хирургам хотелось отрезать ноги по колено и пришить новые, вот настолько они болезненно гудели. И медсестры, и ассистенты тоже держались на волоске от обморока.              Это было настоящим испытанием, подумал я тогда перед сном, но, услышав тревогу, осознал, что поистине мучительное испытание только началось.              Раненых во второй раз было сильно меньше, всего лишь человек десять, но в том состоянии, в котором мы пребывали, десять человек оказалось страшной цифрой.              Ужасающим для нас всех было то, что тогда в госпиталь поступил брат Эрнеста. Его звали Калеб. Они с Эрни были очень похожи во многом, даже внешностью, только Калеб был более сдержанным и серьёзным, нежели всегда юморной Эрни.              Почти весь персонал был хорошо знаком с Калебом, поскольку он уже несколько раз поступал в наш госпиталь с лёгкими ранениями. Калеб был приятным образованным молодым человеком, у них были очень тёплые отношения с Эрнестом, это было видно невооруженным глазом. Каждый раз уезжая от нас, он говорил одну и ту же фразу: «Позаботитесь о нём». Он говорил это неспроста. У Эрнеста был взбалмошный характер, он часто подстёгивал старших по званию, глупо шутил, кривлялся, для него военная этика, иерархия были чем-то не ценнее грязи на подошве ботинка, немудрено, что такой сорванец мог попасть в беду. Но вот когда речь заходила о работе, он был серьёзней некуда.              Калеб…              Тогда он поступил с ужасающими ранениями в районе сердца и легких, была задета даже селезёнка.              Такие пациенты в нашем госпитале считались экстренными, и, как назло, в то утро таких тяжелых пациентов было семеро. Эрнест был на десяток лет меня младше, я всегда обращался к нему «сынок». Несмотря на то, что работали и выполняли свой долг, мы были на равных. Я предложил ему поменяться, чтобы чувства не нахлынули на него и не помешали его работе. Он отказался. Другие боялись брать на себя ответственность, никто больше не предложил помощи.              Тогда Эрнест взялся за своего брата, его ранения было страшными: огнестрельное, прямо в нескольких сантиметрах от сердца, а в районе рёбер располагалось несколько следов от ножевых. Одному богу было известно, сколько же крови он потерял, пока его везли к нам. Там был полный набор. И внутреннее кровоизлияние в районе лёгких и внешнее кровоизлияние.              Эрни предстояло провести сложнейшую операцию, но самым сложным в этой операции было то, что он оперировал человека, которого любил. Это был его брат… И конечно, он боялся потерять его в сотни раз сильнее любого из тех солдатов, которых он оперировал раньше.              В глазах Эрнеста застыл ужас, страх, боль, когда он увидел Калеба. У него руки невероятно дрожали, но он не поддался своим чувствам и приступил к операции, несмотря на уже взмокшие от слез глаза.              Но, к сожалению… Невзирая на все старания Эрнеста и на все его идеальные знания, судьба распорядилась иначе… Его брат погиб спустя час от начала операции».              Мужчина тяжело выдохнул и с угрюмым видом опустился на стул, по нему было видно, как тяжела для него эта история. Он видел весь этот ужас воочию.              «Когда ассистент сказал Эрнесту, что пульса нет и сердцебиение прекращено, он застыл на месте как статуя. Он не понял, что брат мёртв. В тот момент в операционной стояла гробовая тишина.              Я подошёл к нему, положил руку на плечо и сказал, что мне очень жаль, но нам нужно продолжать работать… Вы не можете себе представить, как тяжело говорить эти слова… Как тяжело сказать своему сослуживцу: «Да, я понимаю, что тебе больно, что весь твой мир рухнул. Но нам нужно работать дальше, несмотря ни на что…»              Мы помолчали ещё с минуту, и вскоре он сам прервал тишину. Эрнест стал отрицать, он стал отрицать, что его брат мёртв, пытался убедить всех, что операцию необходимо продолжить. Я и ещё одна медсестра, её звали Маргарет, пытались его успокоить. Мы пытались растормошить его, достучаться до него, и чем чаще мы говорили, что Калебу уже ничем не помочь, чем чаще мы констатировали факт его смерти, тем больше он отрицал…              Его бросило в страшную истерику, он кричал и плакал так, словно его режут заживо. Но никто из нас не мог ничего сделать, никто не мог ему помочь и успокоить. Понимаете, весь персонал уже сутки находился в ужасающем напряжённом и угнетённом состоянии, не только физически, но и психологически. Та нагрузка, которая свалилась на нас в тот день, её никто не смог бы выдержать бесследно…              Не дай Бог вам когда-нибудь увидеть такую истерику.              Эта истерика была похожа даже на какой-то припадок сумасшедшего, которого пытаются оттащить от уже мёртвого пациента. Он кричал, что это неправда, потом стал вопрошать: «Почему, почему он, а не я?..» Эрнест хотел бы умереть за него, хотел бы отправиться на тот свет вместо Калеба. Лишь бы он остался жив.              Тогда в палатку зашёл наш главнокомандующий, он замешкался буквально на пару секунд, но взглянув на Калеба, понял, что произошло. Он был мужчиной очень строгим, даже жестоким, рослым, таким коренастым, поэтому ему не составило труда взять Эрни за шкирку и вытолкать прочь из операционной.              Прежде чем уйти, он скомандовал только одно: «Продолжайте работать!»              Никто из медсестёр и хирургов не мог оторваться от работы и помочь Эрнесту, никто не мог успокоить его и поддержать. Даже я оторвался от собственного пациента только под предлогом, что за ним присмотрит мой ассистент.              После того как они ушли, мы продолжили работать. Прошло около получаса, и наш генерал вернулся вместе с Эрнестом. Мне было очень больно видеть то, что я увидел. Генерал посчитал, что успокоить его можно силой, у Эрнеста был явно разбитый нос, красные щёки, мокрые опухшие глаза, он даже прихрамывал. А у генерала виднелся уже наливающийся такой приличный фингал под правым глазом.              Наш генерал понимал, что раненых ещё слишком много и без Эрнеста мы не справимся. Тогда он морально буквально задавил парнишку, избил, и тому пришлось, невзирая ни на усталость, ни на разрывающую грудную клетку боль и слёзы на глазах, оперировать следующих солдатов.              Но наш генерал не был извергом, он дал Эрни несколько выходных дней. А всё-таки вполне мог доложить о драке главнокомандующего и простого хирурга, тогда Киллермана отправили бы на военный трибунал и наказали. Но он этого не сделал.              С того дня я не могу припомнить ни одного раза, чтобы Эрнест с кем-либо разговаривал…              Мы тогда работали уже больше суток, и я думаю, по этой причине Эрнест считал смерть брата собственной виной. Он был очень самокритичным человеком, когда дело шло о его работе, он вполне мог бы допустить мысль, что якобы из-за слишком длительной работы на ногах он чересчур медлил, был рассеян и боялся допустить ошибку, поэтому упустил драгоценные минуты времени.              Спустя два дня со смерти Калеба похоронили. А на следующее утро после похорон Эрнест словно испарился».              Закончив свой рассказ, мой собеседник тяжело вздохнул, и мы немного помолчали. Позже я спросил, знает ли он, куда Эрнест направился после этого чудовищного события, и мужчина ответил, что юноша ему ничего не говорил, а спустя пару дней просто исчез среди ночи. И после этого никто из служащих в госпитале никогда его не видел.              Тогда я выдвинул версию о его самоубийстве, но мужчина тут же отрицательно закивал и, вытянув руку в оборонительном жесте, помахал мне, заявив, что такого не могло быть. Эрнест якобы был трусливым человеком, и для того, чтобы совершить самоубийство, у него не хватило бы смелости. Он был человеком не тех нравов, чтобы подобным образом закончить собственную жизнь. Мужчина добавил, что, возможно, юноша просто захотел вернуться на родину в Ирландию. Я уточнил, действительно ли он был ирландцем, и мой собеседник удовлетворительно кивнул. И более низким по тону голосом подтвердил, что жили они раньше все семьей в Ирландии, даже смог вспомнить городок, про детство в котором часто рассказывал Эрнест.              Леттеркенни.              После того, как я узнал эту информацию, я понял, что Ливерпуль не конечная точка в моих поисках, которые автоматически были продлены на ещё, как минимум, несколько недель. Мне необходимо было отправиться на родину моего анонимного друга, что оказалось затеей не из лёгких.              Естественно, в одиночку отправляться в Ирландию с моим британским гражданством, исключительным лондонским акцентом и внешними данными, которые буквально кричали о моей национальности, было непросто смело, а героической глупостью. У которой, к слову, не было никакой цели, кроме как отхватить ненависти и вражды от местных жителей. А я никогда не был человеком, которому хотелось источать вокруг себя ауру напускной храбрости и бесцельной глупости.              Время было такое, что сунуться в Ирландию с моими английскими манерами и британским акцентом было равносильно самоубийству. Ирландцы искренне ненавидели англичан, и в последние годы это было особо ярко выражено.              Я понимал ненависть ирландского народа к Британии, я знал о причинах, по которым сам бы не удержался от ненависти к стране, в которой живу и гражданство которой ношу. Но для меня работа, обязанности и успешное расследование шли впереди всего, впереди понимания морали, впереди этики и истинной причины конфликта двух стран.              Я лишь выполнял свою работу.              Поэтому из Ливерпуля я созвонился с важными в этом расследовании людьми, которые занимали высокие должности в правительстве и могли с лёгкостью решить мой временный казус. Безусловно, это было в их интересах, ибо я расследовал их же дело, для раскрытия которого требовались ресурсы куда более обширные, чем те, которыми обладал обычный детектив. Мне дали полный карт-бланш.              Их я попросил выделить мне сопровождающего в Ирландию для сбора информации по расследованию. Конечно, вместо истинной причины своей поездки я состряпал для них уважительную и более чем правдивую историю, поверить в которую было не так уж и трудно. По крайней мере, она была куда более убедительной, чем настоящая, исключительно хилая и, возможно, неоправданная причина моего визита в Ирландию.              Мне оплатили билет, проживание и предоставили помощника, который бы не дал мне затеряться в чужой стране. Так, заручившись поддержкой своих высокостоящих заказчиков, я уже через двое суток прибыл в неизведанную мною ранее Ирландию.              Моим сопровождающим, к слову, оказался совершенно не привлекательный низкорослый и полноватый мужчина с обширными усами в виде щётки под носом. И обладавший грандиозными историческими и лингвистическими знаниями. Человек этот был не самых верных и праведных взглядов, а также хитрым и проворным. То, что мне и было нужно. Звали его Самуэль.              Он мигом обратился в английское посольство с просьбой найти сведения об одном человеке. Конечно, мой сопровождающий подкрепил свою просьбу авторитетом нашего заказчика, и только тогда нам дали добро на поиск данных.              Ну, а я взял ситуацию в свои руки и самостоятельно стал разыскивать информацию об Эрнесте.              Пусть в Ирландии я провёл по меньшей мере около трёх дней, за это время я словил на себе столько открытой агрессии и пренебрежительного отношения, что мне местами даже как-то было стыдно за собственную державу. Но благо за все эти три дня я успел сделать всё, что планировал, и, естественно, благодаря моему проводнику, который спокойно разглагольствовал на ирландском и легко походил на местного, я многое узнал об Эрнесте.              Поначалу я, честно признаться, даже не особо был уверен в собственной авантюре. Найти какие-то следы Киллермана в Ирландии казалось уверенным шагом с моей стороны вплоть до того момента, пока в своих мыслях я не доходил до обстоятельств смерти его брата, поскольку мне действительно думалось, что сразу после его скоропостижной кончины Эрнест мог закончить собственную жизнь самоубийством.              Но не будем о плохом.              Поговорим о том, что я успел разузнать.              С первых строк титульных документов я понял, почему никаких сведений об Эрнесте в Британии не хранилось. И ответ на этот вопрос был элементарен, но я настолько заработался с этим расследованием, что не увидел очевидного. У Эрнеста попросту не было английского гражданства, он был беженцем, как и вся семья. У него было только гражданство Ирландии, а соответственно, несмотря на то, что он жил на территории Англии, вся информация и документация о нём хранилась в архивах Ирландии.              И вот там-то меня ждало куда больше того, что я, как полоумный, пытался наскрести о нëм в Англии.              Первая задокументированная официальная информация об Эрнесте Киллермане, понятное дело, была датой и местом его рождения, после имена родителей и братьев, которых, к слову, у него было аж трое. Имелась даже сестра, правда, она погибла в возрасте двух лет в результате несчастного случая. Она утонула.              Получалось, что Эрнест был самым младшим из четверых братьев. У семьи Киллерман было четверо детей, что по меркам того времени не так уж и много. Самые старшие были погодками: первый из них, Данн, родился в 1909 году, а другой, Ниал, в 1910 году. После долгого затишья родился ещё один сын в 1920 году, его назвали Калеб, и в том же году родился сам Эрнест прямо на пороге Католического Рождества.              Эти даты меня обнадёживали, потому что Эрнесту на данный момент должно было стукнуть уже тридцать лет. После я нашёл даже его детскую медицинскую карту, в которой никаких особенностей или отклонений не было. Он был обычным здоровым, ребёнком. Там присутствовало всего лишь несколько записей о переломах, Эрнест в возрасте четырёх и пяти лет сломал сначала левую руку, а после ключицу.              Следующая документация велась уже в Лондоне. С того момента, как он пошёл в школу в возрасте пяти лет.              В документах прилагался его аттестат и табель об успеваемости, который меня искренне поразил. Эрнест, в отличие от всех своих ровесников, пошёл в школу на два года раньше других. У него был высший балл по истории, биологии, химии, литературе и иностранным языкам, он изучал французский. И окончил обучение в государственной школе гораздо быстрее других. Старшую школу все люди оканчивали в восемнадцать лет, а Эрнест сдал экзамены и получил аттестационный лист с высочайшими оценками уже в тринадцать.              Это было поразительно.              И вспоминая то, что говорили мне о нём его же сослуживцы, я осознал, что они ни на йоту не солгали. Вероятнее всего, Эрнест не только производил впечатление умного человека, но и являлся таковым в действительности. Я подумал, что он был весьма одарённым и образованным, а главное человеком, жаждущим знаний с ранних лет.              После в данных архивов Британии я нашёл документы о зачислении Эрнеста в Лондонский медицинский институт. Ему к этому времени было уже восемнадцать лет, а спустя почти два года учёбы, в 1940 году он вместе со старшим братом пошли добровольцами в армию Великобритании. Эрнест получил должность полевого хирурга, а его старший брат стал простым рядовым.              На этом моменте я в одночасье задумался…              Я вернулся к изначальным документам, выписал для себя всю жизнь Эрнеста Киллермана на листе бумаги и вдруг задался вопросом. А с какой такой радости он, будучи иммигрантом и выходцем из бедной семьи, возымел привелегию зачислиться в Лондонский медицинский институт, обучение в котором стоило баснословных денег, ибо бюджетных мест не было?              Тут моя логика дала сбой. Я что-то не так понял?              Тогда я решил повнимательнее изучить не только личность самого Эрнеста, а узнать получше, что из себя представляла вся его семья. Но несмотря на мои ожидания, она не выделялась из тысячи таких же простых ирландских семей низшего класса тех годов.              Эрнест был родом из семьи, совершенно не выдающейся и малообразованной. Его матушка работала учительницей начальных классов и нянькой, также числилась прихожанкой в лондонской синагоге, а отец трудился разнорабочим и, к слову, имел множество приводов в полицию за пьянство и вытекающие из этого выходки.              Двое самых старших из четырёх сыновей даже не получили среднее образование, они учились только до шестого класса школы и, видимо, после этого ушли работать, чтобы хоть как-то поддерживать семью на плаву.              Тогда моё представление о семье Киллерман раскалолось на двое.              С одной стороны, была бедная, еле сводящая концы с концами семья, не имеющая за душой ни гроша. У них не было недвижимости, не было земли, не было ничего, что принадлежало бы им в собственности и приносило доход. Даже счëта в банке не было ни у кого из них. И, как я понял, жили они от зарплаты до зарплаты, а деньги хранили под матрасом.              И, с другой стороны, был Эрнест и его старший брат Калеб, которые оба окончили государственную школу, а после поступили в медицинский институт, где обучение стоило несколько тысяч фунтов.              Родители не могли дать им такую привилегию, двое старших братьев тем более, а богатых родственников у них не было в помине, о кредитах на образование я вообще промолчу. Никому из них не одобрили бы кредит и на пару сотен фунтов.              Круг замыкался на самом Эрнесте и Калебе.              Я не имел представления, откуда они могли взять такие деньги, чтобы получить образование. Всё же я отлично знал, что образование было дорогим удовольствием. Я бы даже сказал, аристократическим…              Конечно, я сразу допустил мысль о каких-нибудь незаконных способах заработать деньги. Калеб или Эрнест, в целом, могли бы ввязаться в какую-нибудь рисковую, но прибыльную авантюру и разом заработать на ней приличную сумму. Но к моменту зачисления Калебу было девятнадцать лет, а Эрнесту только восемнадцать.              Я смутно понимал, что шпана вроде них могла сделать, дабы заработать такие деньги. Конечно, в моих мыслях витали догадки о грязных и совершенно аморальных способах заработка. Но моим догадкам не было никаких подтверждений.              Могли ли они распространять запрещённую законом продукцию? Возможно. Могли ли они оказаться исключительно удачливыми ворами или аферистами? Тоже неплохой вариант. Могли ли они торговать собственным телом? Опять-таки возможно.              Вопреки восторженным ремаркам его сослуживцев, вопреки быстрому освоению школьной программы и высочайшим баллам за успеваемость в институте. И даже несмотря на то, что меня весьма впечатлили его научные работы, в которых он опровергал и порой отрицал различные высказывания и укоренившиеся в медицинском сообществе некорректные методики лечения, подкрепляя своё мнение различными историческими и личными опытами, на деле показывающими отрицательную динамику от применения тех или иных способов лечения, которые популяризировали в те годы ведущие специалисты медицинской сферы, я подметил одну деталь.              Всё вышеперечисленное говорило о его исключительном таланте и высоком уровне айкью. Всё говорило о его жажде знаний, о жажде образования и совершенствования в той отросли науки, которой он занимался, возможно, он даже был одержим некоторыми взглядами и позициями. Такой человек до последнего держался бы за своё место и точку зрения, предпринял бы любые методы, чтобы его не отрывали от работы над самосовершенствованием.              А Эрнест так легко ушёл на войну. Он даже не закончил мединститут, проучившись там всего год и несколько месяцев, он просто ушёл, словно убежал от чего-то.              Я, конечно, понимал, что на фронте оперировать солдат могли дозволить кому угодно, даже медсестре если она достаточно опытна для этого. Но несмотря на это, я не понимал, как он мог хорошо оперировать, если получил только год медицинского образования из семи лет учёбы в институте.       Всё-таки, мой старший брат имел медицинское образование, и я знал, что в первый год обучения медикам не доверяли даже мелкие операции. У них было куда больше теории, нежели практики, поэтому-то я не понимал, как Эрнест, будучи ещё совсем студентом, мог искусно владеть навыкам оперирования. В институтах благодаря специальным практическим экзаменам даже отбирали людей, которых можно отправить на кафедру практической хирургии. И для этого нужно было сдать экзамены. Но Эрнест на такой кафедре замечен не был.              Неужели он действительно был зарождающимся гением?              Я испытывал сомнения и злость на этот счёт. И подумал, что все мои поиски могут быть совершенно напрасны, как вдруг в груде небрежно разваленных бумаг я увидел один интересный документ, который был последний вещью, где фигурировали имя, фамилия и даже подпись моего, скажем так, блудного сына.              Это был самый последний его след в Ирландии, и на моё удивление, данный документ был ещё свежим. От марта 1944 года.              Им оказалось завещание одного из наследных английских лендлордов, которые имели немалые владения в Ирландии в виде недвижимости, земли и так далее, чем охотно пользовались уже многие века. Так вот мой ненаглядный Эрнест Киллерман был внесëн в завещание прямо перед смертью лендлорда, и завещал этот высокопоставленный чин Эрнесту собственное поместье в Шотландии.              Мои предположения о торговле собственным телом стали чуть увереннее. Но они были всё ещё не подтверждены прямыми доказательствами.              Я был человеком, который сталкивался с подобной индустрией, конечно, исходя не из самих праведных взглядов, я это делал, но всё-таки я был её пользователем. А поэтому знал, что она жаждет видеть в своих рядах молодых и привлекательных юношей, у которых не было выбора и шанса заработать деньги иным способом.              Но естественно, чаще всего в данную индустрию молодых мальчиков затаскивали точно так же, как и девочек, ещё в раннем возрасте. Кого-то похищали прямо с улиц города, кого-то заманивали, обещая другую работу за те же деньги. Но вся суть заключалась в том, что практически все попадали в проституцию против своей воли, либо не имея возможности заработать иначе, и практически все были еще детьми или подростками.              А учитывая феноменальные способности и высокую образованность Эрнеста, я меньше всего верил в данную версию. Я почему-то был уверен, что он не пошёл бы подобным путём ради заработка денег. Возможно, он работал хирургом для какой-то подпольной организации, возможно, сотрудничал с мафией или религиозными сектами и за счёт собственной одарённости на медицинском поприще мог выбить себе место в институте.              От моих догадок толку не было, поэтому необходимо было действовать.              Я разузнал точное расположение, координаты этого поместья и вместе со своим сопровождающим отправился на поиски в Шотландию. Моей целью был город Глазго.              К тому моменту моё терпение уже было на исходе, всё-таки ради этого индивидуума я, как полоумный, уже пятый месяц бегал по разным городам и странам, словно кролик, ищущий пасхальное яйцо. Оно и немудрено. От хорошего патологоанатома зависела весомая доля успеха моего расследования.              Моё предчувствие вновь кричало, что ничем хорошим эта поездка не закончится. А возможно, я просто был на грани нервного срыва и уже сам перестал верить в собственную затею найти Эрнеста Киллермана.              Мой нервный срыв казался всё ближе, когда я прибыл на место назначения по указанному адресу в поместье уже давно покойного лендлорда. И как вы можете догадаться, я вновь не нашёл Эрнеста.              В том небольшом поместье жила простая шотландская семья с четырьмя детьми. Я немного поговорил с ними и узнал, что этот дом им продал рыжеволосый молодой человек, с которым они больше никогда не виделись после того, как отдали ему деньги за дом. Взял он с них, причём, не так уж и много, как мог бы.              Я спросил, как его звали, и, очевидно, услышал имя Эрнест Киллерман.              Я не подал вида, что уже порядком был раздосадован и взбешён сложившейся ситуацией, меня уже раздражала эта игра в поиск иголки в стоге сена. И поблагодарив новых жильцов поместья за содействие, наказал своему помощнику сделать запрос на имя Эрнеста Киллермана. А после этого мы отправились на вокзал, чтобы купить билеты обратно в Лондон, ибо мне хотелось бы уехать уже в ближайшие дни после того, как мне выдадут информацию об Эрнесте, если она вообще имелась в архивах Шотландии и Глазго, в частности.              На вокзале нас с Самуэлем в уничижительном смысле слова обрадовали, заявив, что единственный поезд из Шотландии в Лондон встал на ремонт.              Однако на наш возмущённый вопрос, как же отсюда уехать, внешне неопрятная продавщица в кассе сказала, что ближайший поезд до Лондона через двое суток отходит из соседнего к Глазго города.              Им оказался Килмарнок. От созвучия названия этого города с фамилией того несносного субъекта моих поисков меня аж передёрнуло. Но выбора не было, и мы отправились в этот городок. Он, к слову, оказался настолько бедным и невзрачным, что я был поражён тем, что оттуда вообще ходят поезда. Да, вокзал был на редкость убогим, но всё-таки он имелся хоть какой-то, пусть и похож был на сарай.              Мы купили билеты и заселились в придорожном отеле рядом с вокзалом. Вечером мой сопровождающий возмутился тому, насколько я угрюм, предложил мне расслабиться. Самуэль сказал, что в паре кварталов отсюда видел небольшой паб и неплохо было бы засесть там на пару часов.              Я не имел никакого желания выходить из обшарпанного номера этого захолустного отеля. Однако жажда расслабиться хотя бы с помощью выпивки была сильнее моего нежелания. Я всё же был не привыкшим к столь бедному и мрачному антуражу вокруг себя. Обычно я посещал рестораны, выставки искусства, ипподром и регулярно ходил в театр и филармонию.              Одним словом, я варился в кругах высшего света Лондона, а тут я сижу на скрипучем стуле в каком-то маленьком прокуренном пабе и пью горьковатый ром.              В моих мыслях всплыл вопрос: в какой момент и что я сделал не так? Но я так и не смог на него ответить, потому что из размышлений меня вырвал громкий диалог мужчин, сидящих за небольшим столиком прямо за моей спиной. А в такой атмосфере шума и пьяного бедлама тяжело было спокойно витать в собственных размышлениях о бытие.              Я обернулся и увидел за столиком нескольких грязных и пропитанных насквозь алкоголем работяг.              Они жаловались друг другу на тяжёлую жизнь, отсутствие денег и отвратительных людей вокруг себя. Кто-то из них работал каменщиком, кто-то фермером, кто-то плотником, а кто-то простым уборщиком улиц и садовником. Но объединяло их всех одно: речь каждого изобиловала примитивным трёхэтажным матом, что говорило об их низком происхождении. Я с подобающей адекватностью и разумностью относился к таким людям. Всё-таки для них я тоже казался странным точно так же, как и они для меня. Поэтому меня не оскорбляло и не волновало их существование в нашем бренном мире.              Но черт с этим.              Я просто бесцельно слушал диалог. Их рассуждения не были чем-то новым для меня, они были скучными, пропитанными неудовлетворённостью, злостью и необразованностью. Как вдруг я зацепился за одну очень подозрительную историю, которая меня заинтересовала.              Её рассказывал один из них, весьма коренастый и смуглый мужчина с морщинистым лбом и светлыми глазами с нависшими веками, а на лице его виднелась жидкая щетина. Его голос был порядком хриплым и более высоким, чем у его собутыльников. На вид ему было явно больше сорока, и его речь, в отличие от других, она была ещё куда как сносна, он хотя бы не вклинивал мат перед каждым новым словом и допускал куда как меньше речевых ошибок, выдающихся за региональный акцент.              Этот грамотей говорил о каком-то молодом мужчине, живущем на окраине одной из близких к городу деревни под названием Скайфолд. Я даже вдруг испугался, потому что раз эта дыра, носящая название Килмарнок, у них считалась городом, то Скайфолд — это, что же, совсем болото, без дорог и фонарей на улицах?              Меня зацепила сама история и необыкновенность человека, о котором рассказывал этот незнакомый мне мужчина, я прислушался повнимательнее.              — Работа тяжёлая, работа тяжёлая, но нам хотя бы есть ради кого работать. А я вот знаю человека, который вообще не работает, но деньги у него всегда есть. И он несчастный, глубоко несчастный и одинокий человек, у него нет семьи, нет друзей, близких и родных. Вы представляете? Он один во всём мире. Поэтому даже если у нас тяжёлая, сложная, проклятая работа и непростые судьбы, видит Бог, мы счастливы! Мы счастливы, потому что у нас есть наши жёны, наши дети, все живы и здоровы! Мы забываем ценить это, друзья… — философствовал этот рассказчик и в ответ на свою воодушевляющую речь получил положительные кивки и поддакивания друзей, что тут же протянули кружки друг к другу, чтобы чокнуться.              — А где это ты такого чёрта нашёл, что у него никого нет, он, чего, сектант какой-то? От него все отвернулись? — спросил чумазый и рослый мужчина, любопытно нахмурившись.              — Нет, он сказал, что все его родные мертвы… Я познакомился с этим пареньком, наверное, лет пять назад, когда услышал, что тот дом на отшибе около склона, ведущего к морю, купили. Я хотел поинтересоваться, может, новым хозяевам нужны услуги дворника подстричь бурьян, выкосить траву или ещё что-то. Участок то большой.              Я думал, что туда переехала целая семья, дом всё-таки рассчитан на большую семью, но оказалось, что там теперь жил один молодой человек. Он сразу показался очень сдержанным и настороженным, даже руку не пожал мне. Но на моё предложение согласился, и в первый же день, как я заканчивал работу на участке, он предложил мне, чтобы я ездил в Глазго и другие города за нужными ему вещами. Чтобы я покупал что-то по его каким-то спискам. То есть он мне предлагал деньги и за то, что я буду ездить, и на его же деньги покупать всё, что ему нужно, так он ещё и заплатит мне за это. Это предложение было чертовски выгодным. Конечно, я согласился!              Немедленно все за столом возмутились тому, что старый друг раньше не рассказывал им про столь прибыльную авантюру в своей жизни.              — Вот те на! И с какого это хрена ты нас не позвал?! — с явным оттенком претензии удивился один из мужчин, и другие тут же роем налетели на своего друга.              — Нам тоже нужны лёгкие деньги! — воскликнул другой, поддерживая своего товарища.              — Какая ему разница, скольким людям платить, если у него столько денег?              — Вот тут-то и проблема. Я за все пять лет, что знаю его, никогда не наблюдал, чтобы он выходил куда-то за пределы своего участка. Я никогда не видел, чтобы он с кем-то хотя бы разговаривал, кроме меня… Мало ли что ему на ум пришло, если бы я привёл в его дом кого-то.              Он ни с кем не общается, людей и вовсе сторонится, какой-то он дикий, нелюдимый прямо. И стабильно раз в год куда-то уезжает на несколько месяцев, после возвращается и продолжает жить свою привычную и совершенно скучную жизнь.              — То есть… то есть этот прохиндей никогда даже не работал? — уничижительно выплюнул своё предположение другой мужчина.              — Почему же не работал? Я как-то с ним разговаривал и узнал, что он раньше был хирургом на войне. Не верю я, конечно, что на войне можно заработать простым людям. Обычно мы всё теряем после войны, а он при деньгах остался. Я не знаю, за какие заслуги, но деньги у него есть всегда, он исправно платит мне по договорённости. Он человек порядочный и честный, очень образованный и начитанный. Вечно меня просит привезти ему какие-то научные книжки из городской библиотеки. Я постоянно покупаю ему лондонскую медицинскую газету и какие-то чудные приборы. Мутный он, конечно, недоверчивый, очень скрытный и страшно брезгливый. Ой, страшно брезгливый!              На этих словах мужчина схватился за голову, словно подтверждая то, насколько невыносим в своей брезгливости был его клиент.              — Он всегда в перчатках, никогда ничего голыми руками не трогает. Я в жизни не видел его голых рук! А в доме… В доме всё у него расставлено вот в каком-то алфавитном порядке, до миллиметра всё выровнено. Всё идеально, везде чистота. И сам он, причём, всегда в одной и той же одежде всегда, чистый, опрятный. Но пьёт! Ох, пьёт он хуже нас с вами. Но всегда с иголочки одетый, осанка у него такая прям армейская, всегда прямо стоит прямо как… не знаю. Как птичка на ветке. Одним словом, замечательный клиент. Почему бы от него деньги-то не брать? Я и беру, пусть и не знаю, откуда они у него, но что мне, умереть, что ли, чтобы узнать? Нет, меня это не волнует, мне платят, и на том спасибо.              — Действительно интересный товарищ, — пьяно буркнул один из друзей.              — Всем бы так жить, — в ответ заметил другой, и только один, не самый блаженный, задал хоть немного весомый вопрос.              — А сколько ему лет?              — Ему около тридцати лет, но выглядит он намного лучше, чем все мы с вами. Спит сколько ему вздумается, постоянно читает, гуляет по участку, рассматривает природу, пишет очень даже сносные картины, пейзажи там всякие. Он даже мне одну из них подарил, потому что она ему не нравилась. Если честно, он такой человек, мне кажется, ему вообще ничего не нравится.              — Никогда бы не подумал, что в наших краях есть кто-то голубых кровей, — с явным отвращением в голосе к аристократическому человеку процедил другой мужчина, закурив сигаретку.              — Вот это жизнь. Всё есть у него, — мечтательно, но тускло вздохнул другой.              — Ничего у него нет… И ничего ему не нужно, потому что самого главного-то у него и нет. Нет ни семьи, ни друзей, ни товарищей, ни коллег… — грустно вздохнул мужчина, с сожалением сводя брови к носу. — Никого нету, вообще никого, он один. И мне его очень жалко. Я даже как-то приглашал его к нам домой с нами поужинать, в паб звал выпить пивка, а он всегда очень неуклюже отказывает. Жалко мне его. Ужасно жалко. Один-одинешенек живёт там, глаза у него всегда грустные, стоит ему только взгляд от меня оторвать, а как только разговариваем, так и грусть пропадает, он внимательно меня всегда слушает, и сам рад поговорить. Дальше собственного участка и носа не кажет, а я единственный человек, с которым он видится. Если бы не я, ничего человеческого вообще не получал бы, — изливая переживания своей души, договаривал мужчина.              Рассказ его был полон сожаления и удивления. Он был порядком удивлён, что судьба свела его с таким необычным человеком, как этот неизвестный клиент, и одновременно с этим был огорчён тем, насколько несчастен оказался этот человек.              — Пусть он тебе и за это доплачивает, — пошутил кто-то, пьяно икнув, и все за столом захохотали.              Как вы понимаете, в тот момент я осознал, что наконец-таки фортуна повернулась ко мне приличным местом.              То, как мужчина описывал этого незнакомого мне человека, очень тесно переплеталось с тем образом Эрнеста, который я успел воссоздать в своей голове после собранных мной сведений. И потороплюсь вас успокоить, естественно, я не был уверен на все сто процентов, что это окажется он.              Но уверенности мне было не занимать, я был убеждён, что буквально обязан проверить свои подозрения и догадки. Поэтому я дождался, когда все друзья из той компании разойдутся по домам, и, заметив, что нужный мне мужчина поднялся и направился к выходу, я любезно увязался за ним…              И вот тогда всё пошло как по маслу. Я мгновенно разговорил своего новоиспечённого знакомого и заявил, что знаю о тяжкой судьбе того человека, о котором он рассказывал ранее. Я объяснил этому немолодому небритому мужчине, что меня направили из Лондона, дабы я предложил этому когда-то успешному доктору работу. И на удивление, когда он спросил меня, а знаю ли я, как зовут этого таинственного незнакомца, я ответил: Эрнест Киллерман, и он пораженно взглянул на меня, его брови вскинулись, а глаза округлились.              Я был уверен, что нашёл его.              Я нашёл Эрнеста Киллермана.