Часть 2. Лондонский брюзгач
10 апреля 2025 г., 16:14
После нашего непродолжительного разговора, за время которого я успел убедить того неопрятного и пахучего мужчину в благих помыслах моих намерений касательно этого чудаковатого Эрнеста, мы договорились поутру встретиться рядом с железнодорожной станцией и отправиться в деревушку Скайфолд.
Я рассказал этому мужчине, что у меня имелись сведенья об исключительном профессионализме Эрнеста в хирургии.
Я знал, что мой проводник человек не образованный и уж тем более не имеет представления о том, что творится в медицинском мире прогрессирующей Англии, поэтому я позволил себе преувеличить бедственное состояние медицины в послевоенные годы. Я солгал, что после войны уровень медицинских наук знатно понизился из-за недостатка финансирования и в университет нужны люди, чтобы вдохнуть жизнь в сферу медицины.
Это же я хотел провернуть и с Эрнестом, чтобы выяснить его вовлеченность в медицинский мир Англии в наше время.
Естественно, я не рассказывал своему проводнику про Эрнеста ничего лишнего, а каждый раз, когда он и говорил что-то о нём, я умело делал удивлённое лицо. А обо всем, что мне удалось разузнать за несколько месяцев расследования, я умолчал.
Я всё ещё сам не мог понять, как человек, проучившийся в медицинском институте только год, мог обладать такими широкими знаниями и профессиональными навыками. Однако всё это я знал исключительно со слов знающих его в прошлом людей, поэтому не верил до конца в гениальность и образованность Эрнеста. Я должен был убедиться воочию в его исключительности.
Для этого мне пришлось идти на риск.
Нам лежал путь туда, куда даже не ходил местный городской транспорт, который в большинстве своём был не надёжнее разбитого корыта для кормёжки скота.
Как оказалось, ни в городе Килмарнок, ни в Скайфолде практически ни у кого не было личного машинизированного транспорта для передвижения, кроме рабочего. Пусть Килмарнок и был весьма развитым в качестве инфраструктуры по сравнению с тем местом, куда мне пришлось приехать позже, но машина для пролетариата там была роскошью, как и во многих других городах.
По словам моего новоиспечённого знакомого, которого звали Вит, большую часть населения Килмарнока составлял не образованный, но очень трудолюбивый люд. Для большинства простых граждан даже хорошая лошадь считалась роскошью, не говоря уже о каких-либо машинах или мотоциклах. Очень многие ездили на велосипедах, перевозили свои вещи на повозках, а машины были у крайне узкого круга людей. Ей-богу, каменный век!
А вот Скайфолд оказался ещё более древним местечком, чем Килмарнок. Но не в плохом смысле этого слова. Этот совершенно крохотный городок был похож больше на опрятную деревушку. В сравнении с другими деревнями, где мне когда-то приходилось бывать, Скайфолд имел право называться либо крошечным и деструктивным городом, либо большой деревней.
Готов поклясться, я буквально смог насчитать в этом городке около пяти десятков жилых домов, не больше. Правда, инфраструктура здесь хромала на все свои конечности: не было ни школы, ни приличной больницы, ни даже дежурного врача, ни хорошего магазина, ни булочной, ни киоска с газетами. Одним словом — захолустье.
Когда мы с Витом преодолели расстояние между Килмарноком и Скайфолдом в кабине какого-то замызганного грузовика его знакомого, я подумал, что самая грязная работа позади. Но позже мы пересели на лошадей, и уже с высоты седла я приятно удивился опрятности этого крошечного местечка и забыл про зловонный запашок от моего нового транспорта.
Скайфолд был слишком приличной на вид деревушкой, чтобы называться дырой или болотом.
Там были чистые улицы, возведены небольшие постройки одноэтажных или максимум двухэтажных жилых домиков примерно одной и той же планировки и простого деревенского стиля. Они были построены из того, что было под рукой простого работяги, которому необходимо обеспечить семью крышей над головой.
Я видел и бревенчатые домики, и простые деревянные строения. А после мой взор пал на необыкновенное кирпичное здание, рядом с которым резвились детишки. Я оказался приятно удивлен, так как понял, что всё-таки школа в этом городе имелась, правда, это была христианская школа при церкви. Проезжая мимо, Вит перекрестился, а я в силу своей воспитанности и напыщенной вежливости сделал то же самое. Пусть и был якобы католиком.
В этом городе я ощутил простоту, увидел спокойствие людей, тесно связанных с природой, и почувствовал ровный ритм размеренной жизни. Здесь всё шло своим чередом. В то время как Лондоном, где я жил всю свою жизнь, правила суета, безжалостная ко всем, от старика до младенца, городская суета…
Я уже было подумал, что мы прибыли в место назначения, однако быстренько припомнил, что ранее Вит говорил мне, что Эрнест живёт в старом, когда-то заброшенном поместье на отшибе от всех. А это означало, что до его дома нам ещё пыхтеть и пыхтеть.
Уже на полпути с лошадей пришлось сойти, поскольку по тонкому и ветхому кирпичному мостику, который вёл к дому Эрнеста, они бы банально не перешли. Я сам чуть не навернулся, пока мы перебирались по полуразрушенным и опасно скользким кирпичам самодельного и ненадёжного во всех смыслах моста. Вит только посмеялся над, как он выражался, «лондонским интеллигентом».
— Вы уверены, что он единственный Эрнест в вашем захолустье? — перешагивая высокую траву, очень навязчиво перекрывающую узкую тропу, по которой меня любезно вёл Вит, с налётом недовольства произнёс я, скривив лицо.
— Вы что, думаете, у нас в поселении такие имена носят? Нет, у нас всё проще. Мы выбираем церковные имена, — хмыкнул он, и я задумался. За время своих поисков я уже давно разузнал, что имя Эрнест встречалось только в католическом календаре. В христианстве имени Эрнест не существовало.
Несмотря на то, что в городе я видел христианскую церковь, решил побыть явным дурачком и уточнил:
— Вы католики?
— Что вы! — явно оскорбился Вит моим вопросом, небрежно махнув рукой. — Мы христиане.
— Не велика разница, — пробурчал я себе под нос, и Вит, как ожидалось, даже не услышал моего саркастичного бубнежа.
— Что говорите?
— Говорю, у нас в Лондоне немалое количество граждан, склонных к христианской вере. Есть и мусульмане, и протестанты, и буддисты, и католики. Лондон — большой город, там кого только нет.
— Как же вы с ними со всеми уживаетесь? — недоброжелательно нахмурив брови, спросил меня Вит.
— Достаточно просто не обладать узколобым мировоззрением и держать со всеми дистанцию, — не желая углубляться в полемику по социальному вопросу, я лишь поверхностно ответил Виту и продолжил молча следовать за ним.
К слову, Самуэля я с собой не взял, ведь после ночи заядлого пьянства в том низкосортном пабе и бессмысленного мордобоя он поутру был похож на распухшее от тепла дрожжевое тесто. Я просто не смог взять с собой на дело столь смехотворную субстанцию, которая даже не удосужилась проснуться вовремя.
И знаете, я был очень прав, что не взял с собой Самуэля, — он был тем ещё болтуном, и, как оказалось, Вит тоже не мог держать язык за зубами. Я с трудом мог выдержать весь его бесполезный фонетический понос, а если бы с нами пошёл ещё и Самуэль, то моим нежным ушам досталось бы вдвойне. Вит разговаривал так бегло, что я еле успевал за ходом его мыслей.
Я не любил пустых разговоров, но Вит почти за час нашего пути так этого и не понял.
— Всё равно не вразумлю, на кой чёрт он вам сдался. Нет, я понимаю, что вы просто выполняете свою работу, но всё же Эрнест — немного пришибленный человек, поэтому вряд ли он вообще обратит на вас внимание. Да и на ваше предложение тоже.
— Не удивительно. В такой клоаке жить, — вляпавшись в грязь, продолжал я уверенно ворчать себе под нос, точно зная, что Вит меня не услышит.
Вокруг царила атмосфера спокойствия: зелёная безмятежная и стройная трава ластилась по холмистой местности, словно шелковое одеяние, высокие и мощные, заросшие мхом кроны деревьев, которые легонько колыхались почти безмятежным ветром, приятно шелестели листвой. А вдалеке я увидел высокий дом мрачного черно-серого цвета, который превосходно сочетался с холодной природой этого места, но выделялся своей черной как смоль крышей и грязно-серыми стенами.
Пасмурная погода хоть и способствовала моему спокойствию, но навевала некую тревогу, перебивая моё радостное предвкушение от встречи с Эрнестом.
— Вы случаем не подскажете, как он выглядит? — невзначай поинтересовался я, чтобы Вит не задал мне очередной глупый вопрос. — Мне дали задание лишь найти его, а внешние описания предоставили совсем размытые.
— Тот, кто поручил вам найти его и не дал точного описания, явно болван, — усмехнувшись, мой новоиспечённый знакомый отодвинул ветку страшно ветвистого дерева, чтобы пройти. А когда отпустил её, она катапультой отлетела назад, чуть не снеся мне лицо, благо я увернулся.
Вит даже и ухом не повёл.
— Он выглядит очень молодо, ещё бы с таким-то вальяжным образом жизни. Он такой невысокий, дрыщ, конопатый, очки носит, когда читает. Внешность его не вызывает какой-то неприязни, он симпатичный для мужчины своего возраста. А вот его характер… В нём как будто уживаются два человека. Он вроде и такой ужасно образованный, важный, воспитанный и даже аристократичный. А вроде и нахал дворовый. Вот шпана шпаной. Говорю же, он немного двинутый, — покрутив пальцем у виска и свистнув, рассказывал Вит.
Это явно был не тот образ, который я представлял в своей голове. Мне Эрнест почему-то не казался каким-то сумасшедшим или невоспитанным шкетом. Я впервые слышал о нём такое нелестное мнение, да и ранее мне рассказывали, что он был душой компании и весельчаком, однако в этом не было невоспитанности или нарочитой уличной глупости.
Его образ в моих глазах мгновенно менялся.
Ранее он был для меня чрезвычайно талантливым образованным и харизматичным молодым человеком, явно имеющим чувство такта. Но после слов Вита этот образ дал трещину…
— Обычно он всегда такой поникший, удручённый, но, когда выпьет… Ух! Сразу другой человек! Наглость в чистом виде. Это выглядит забавно, — посмеиваясь над собственными воспоминаниями, рассказывал мне Вит и вдруг замолк, явно вспоминая что-то большее.
— Что ещё вы знаете о нём?
— Немного, сэр, — повёл Вит плечами, небрежно закурив какую-то дешёвую и дурно пахнущую папиросу. — Он парнишка-то сам по себе очень тихий, не шибко общительный, бывает, даже добрый и приятный. Выглядит он, конечно, очень самоуверенным и нахальным, я бы даже сказал, высокомерным по отношению к другим людям. Но ко мне всегда хорошо относился, поначалу каким-то диковатым казался, но со временем даже стал чаем угощать или чем покрепче. Правда, резкий на характер, как понос. Как скажет, так хоть стой, хоть падай. Но кто из нас не резкий? Ещё он недотрога, вообще от людей шугается. Мне кажется, что даже к женщинам он равнодушен, — как-то угрюмо и даже настороженно вспоминал Вит. — Вы ему руку не протягивайте, поверьте, он вам взаимностью не ответит, будь вы даже барышней с огромными грудями.
— И что, он такой невежа со всеми?
— Я бы не назвал его невежей. Думаю, он просто не любит, когда его трогают… Он мне как-то сказал, что не любит живых людей, прости господи, — задержав сигарету между губ, он перекрестился и, взглянув на небо, продолжил. — Не знаю, что вам про него наговорили, да и прошлых его успехов я тоже не знаю, но думаю, врач, он не из лучших. Этот гад к живым больным и на пушечный выстрел не подойдёт, — угрюмо вспоминал Вит с явной обидой на Эрнеста, и я даже заинтересовался, чем же его так задел мой предмет поисков.
Но следующие слова Вита целиком и полностью дали ответ на мой животрепещущий вопрос и даже одарили меня пищей для размышлений.
— Однажды у нас охотник, Филлипс, получил серьёзное ранение на охоте, несчастный случай. А городской госпиталь очень далеко, и мы боялись, что он не доедет до него живым. И пока ему оказывали первую помощь, я побежал к этому гаду. Я понадеялся, что Эрнест подлатает его, врач всё-таки, бывший хирург! Но тот только побледнел аки труп, глазенки выпучил, так перепугался, аж ноги задрожали, и как хлопнул перед моим лицом дверью, — не скрывая своего возмущения, размахивал руками Вит, который, понятное дело, был недоволен поступком Эрнеста.
— Я знаю, что после войны он стал патологоанатомом. Возможно, это произошло из-за страха навредить живым. Он никогда не говорил вам о причине смены своей деятельности?
— От него дождёшься, — саркастически охнул Вит и, вспомнив что-то, добавил: — Он иногда ночами работает у нас в городе в похоронном бюро. Готовит трупы к погребению, приводит их в приличный вид.
— Откуда вы знаете?
— Он по пьяни рассказал, — пожав плечами, ответил Вит так, словно это плевое дело для Эрнеста, проболтаться о чём-то будучи под действием высокоградусных напитков. Вдруг я заподозрил, что Эрнест достаточно часто пребывал в состоянии опьянения, раз он в обыденное время был молчуном. Всё-таки Вит о нём знал достаточно много, и отталкиваясь от этого факта, я предположил, что Киллерман был бессилен перед горячительными напитками.
— И как же долго он здесь живёт?
— Последние лет пять точно. Он вообще как-то странно сюда переехал, раньше в том доме жил один обеспеченный сэр из Эдинбурга, это был для него как летний домик для отдыха. А после своего отъезда лет десять назад он так и не вернулся. Как в воду канул. И вместо него сюда приехал жить этот странноватый и деловитый докторишка, я тогда подумал, что он сын того сэра. Но когда я спросил об этом, он как-то зло ухмыльнулся и сказал: «Нет. Нет. У меня в роду было много ублюдков, но не таких».
— Не любит Эдинбург? — предположил я.
— Человек, продавший ему дом, был бывшим чиновником. Он не любит власть имущих, — словно заключая этими словами всю суть мировоззрения Эрнеста, сказал Вит. И я опешил.
Вряд ли человек, который не любит власть имущих, решит вдруг помочь мне в расследовании смертей лондонских чиновников. Вот тут и всплыла первая загвоздка. Мне необходимо было срочно что-то придумать, так как мы с Витом уже вот-вот будем на пороге дома Эрнеста. Но я решил положиться на свою креативность.
И да, я окончательно убедился в том, что это и есть Эрнест Киллерман. Я был уверен, как никогда. В этот момент любые сомнения были мне чужды.
Мы подошли к высокому трёхэтажному дому, где жил Эрнест, и я засмотрелся на его красоту. Готика, пожалуй, испокон веков была стилем, пропитанным мистицизмом и таинственностью. Я был в восторге от архитектурных строений в этом стиле, и дом Эрнеста не был исключением.
Ох, это был поистине величавый и зловещий дом. Пусть и весьма запущенный. Я бы даже назвал это не простым домом, а целым поместьем, которое по своим габаритам было схоже с поместьем моей семьи. Правда, в моём доме жило двадцать пять человек, включая прислугу и не считая частых гостей. А в подобном огромном, не постесняюсь этого слова, замке жил или прятался один лишь Эрнест.
Черно-серое поместье с угольной, словно обгоревшей крышей стояло на возвышении. Позади здания виднелся глухой, но убитый временем и болезнями, окутанный вечерним туманом хилый лесок. А на протяжении нескольких сотен метров вокруг самого дома деревьев не было и вовсе. Только невысокая трава.
Как объяснил мне Вит, за этим лесом имелся обрыв, ведущий прямо к Ферт-оф-Клайд — заливу Ирландского моря у западных берегов Шотландии.
Я не мог оторвать взгляда от этого грязно привлекательного поместья. Его стены были окрашены в мрачный и чумазый серый цвет, на некоторых участках дома уже была треснутая из-за местного климата и отсутствия ухода штукатурка и редкие вкрапления плесени. Всё это придавало строению зловещий вид. Высокие остроконечные шпили украшали крышу, создавая атмосферу явного угнетения. А по стенам и крыше раскинулись густые зелёные лозы, постепенно закрывающие собой даже окна.
Природа словно медленно поглощала дом.
Весь вид этого места показался мне холодным и таинственным, словно это здание скрывало в себе давнюю и страшную историю. А вот какую — мне еще предстояло разузнать.
— Эрнест пользуется только центральной частью дома, — указывая на закруглённую стену, представляющую собой башню, объяснил мне Вит, заметивший немой вопрос в моих глазах. — А левое и правое крыло даже не обхаживает и вот эти дрянные наросты на стенах не позволяет мне срезать. Говорит, они ему нравятся, напоминают какую-то венозную сетку, — подметив ещё одну чудаковатость Эрнеста, закатил Вит глаза и пару раз постучался в дверь, но ответа не последовало. Тогда он взялся за ручку и, толкнув дверь, впустил нас внутрь, позвав Эрнеста по имени, но в ответ мы вновь услышали лишь тишину.
Моё сердце прямо-таки замерло. Я в ту же секунду заволновался и стал рассматривать предположительные варианты дальнейших событий. Но ничем хорошим ни один вариант не заканчивался.
Я был в шаге от победы, но вдруг эта победа уже не казалась мне такой очевидной.
— Эрнест? — проходя по приятно чистому коридору, позвал его Вит.
Я оглянулся вокруг и поразился тому, насколько чист оказался широкий коридор, обставленный в том же стиле, в котором был выполнен весь фасад здания. Коридор был отделан деревом, окрашенным иссиня-черной краской, на полу лежал вишневый ковролин, а светильники на стенах и высоких потолках оказались выполнены из крепкого железа какими-то очень искусным кузнецом. Витражные плафоны на них радовали глаз своим разнообразием цветов. Внутри самого дома было невероятное натуральное освещение от обширных окон, украшенных резными решетками.
Я был удивлён чистоплотностью Эрнеста.
Мы с Витом поднялись по каменной лестнице на второй этаж, который оказался ещё более просторным, нежели первый. Мой взор сразу встретился с массивными черными полками, забитыми баснословным количеством различных книг, ровно стоящих в один ряд.
Каждый предмет в этом доме говорил о том, как педантично его хозяин относился к порядку.
Тёмные стеллажи простирались на добрых десять метров вдоль стены, а прямо напротив них было пустое пространство, прикрытое ковром. А вот уже за ним располагался обширный письменный стол, за которым я увидел круглое наичистейшее окно, опоясанное вишневыми портьерами, раскрытыми нараспашку. Потолки в доме были метров пять или шесть так точно, и окно тянулось от самого пола до потолка.
Потрясающее решение, скажу я вам.
Второй этаж был не только просторным, но и крайне познавательным. На тёмных стенах висели разные живописные картины местной природы, видимо, вышедшие из-под кисти самого Эрнеста. Я увидел карту мира после второй мировой и какие-то неизвестные мне предметы, о предназначении которых я мог лишь догадываться. На стенах были и очень интересные вещицы в виде исторического медицинского инвентаря или старинного оружия. На полу перед стеллажами стояли ровные стопки книг, а рядом с ними прохлаждались два медицинских скелета.
Не подумайте, здесь не было беспорядка, всё было очень опрятно и убрано, но от того как-то холодно, строго и безжизненно.
— Эрнест, ты дома?
— Я ещё до глухоты не допился! Не ори! — услышал я из-за одного стеллажа. И приглядевшись, увидел лестницу, на которой виднелись только ботинки. Эрнест стоял на деревянном парапете и, опершись на стеллаж, видимо, что-то там разбирал. Я видел только его ботинки по той причине, что стеллажи с той стороны стояли буквой Г, и Эрнест был на распутье между прямой и загнутой частью стеллажа, поэтому я был лишён привилегии лицезреть свой предмет поисков в полной красе.
Моей радости не было предела. Я таки нашёл этого негодяя, голос которого оказался загадочным и шелковистым.
— Ох. Добрый вечер, — дружелюбно улыбнулся Вит, сразу став чуть вежливее. — У тебя гости.
— Дай мне сутки, я поищу значение этого слова в глоссарии, а когда найду, надеюсь, вы вместе с этим гостем уже ретируетесь из моего дома куда-нибудь в сторону Антарктиды, — открыто хамил нам Эрнест, который совсем не оказался приветливым перед гостем, на которого даже не удосужился взглянуть.
Ему действительно было начхать на меня, как и говорил ранее Вит.
— Навеселе. Значит, пригубил уже, — как-то радостно прошептал мне мужчина, и я вмиг отпрянул от страшного смрада, который донёсся из его рта. — Эрнест! Ну, будь хоть чуть-чуть гостеприимен, — вновь ещё более выразительно прокричал ему Вит, да так громко, что я даже вздрогнул.
— Я не буду покупать у вас гробы или что вы там продаёте, мне ничего не надо! — всё так же недовольно фыркал Эрнест, голос которого на удивление был ярким и высоким, словно у молодого юнца.
— Да не продавец он. Типун тебе на язык, — махнул Вит рукой, пока Эрнест складывал книги на стоящий рядом подмосток. Я только мельком заметил, какие у него тонкие и остроконечные пальцы, будто у пианиста. — Это уважаемый человек из Лондона, он приехал за твоей помощью.
После этих слов повисла тишина. Я посчитал, что Эрнест оказался неприятно удивлён либо моим чином безликого важного человека, либо названием города, из которого я прибыл.
— Эрнест! — не дождавшись хоть какого-то ответа, недовольно воскликнул Вит.
— Я помогаю только мёртвым. Вот когда умрёт, пусть приходит.
— Спустись хоть, нахал такой!
— Может, ещё башмаки ему начистить?!
— Эрнест, человек ехал к тебе из Лондона, считай, с королевским указом! А ты всё ëрничаешь!
— А этот старый хрыч ещё жив?
— Бессовестный! Спустился бы хоть на секунду. Ну, какой же ты неотесанный! — попытавшись пристыдить его своей критикой, не унимался Вит, отчаянно желавший помочь мне. Всё же я обещал ему вознаграждение, когда он доставит меня до этого места и поможет найти предмет моих поисков.
Вскоре я увидел, как Эрнест стал спускаться по лестнице вниз и буквально через несколько секунд он предстал передо мной во всей своей красе. Плавно поднял очки на голову, и я впервые встретился с ним взглядом. Его холодные, светлые и совершенно бесстрастные глаза цвета мирного небосвода вцепились в мои очи, словно оголяя мои мысли. Он почему-то смотрел на меня так, словно уже изучил меня как старый телефонный справочник…
Я удивился его мрачной и точной уверенности, но глаз не отвёл. Хотя и хотелось.
Несмотря на то, что он сразу понравился мне, я чувствовал тревогу, смотря ему в глаза.
Эрнест был весьма привлекательным молодым человеком, как и говорил ранее Вит, он совершенно не выглядел на свой возраст.
Я клянусь, его голос и облик были больше приближены к молодому пареньку, нежели к пережившему войну тридцатилетнему матерому мужчине. Он выглядел как шкет. Его возраст выдавал лишь взгляд суровых глаз: серьёзный, холодный, расчётливый и абсолютно надменный.
Поразительно.
Он совсем не был похож на того интеллигентного медика, которого я представлял себе ранее благодаря тому, как мне описывали его прошлые коллеги. Однако многое рассказанное о его внешности оказалось правдой. Например: он действительно был не особо высоким молодым человеком, явно куда ниже меня самого. В нашей семье мужчины были очень рослыми.
У него правда была ровная армейская осанка, прямо как у белокровика, восседающего на тонюсенькой ветке. Он исключительно достойно стоял передо мной и, задрав свой подбородок чуть выше приемлемого, с интересом и какой-то неприязнью рассматривал меня. А я в ответ делал то же самое, правда, не столь нахальным образом.
Он смотрел на меня с ледяным вызовом. А я с безобидным интересом.
К слову, он не был похож и на типичного ханурика, пьющего днями напролёт, каким мне его описывал ранее Вит. Это тоже очень удивило меня, потому что обычно пьющих людей я мог распознать, лишь единожды взглянув на них. А этот молодой человек выглядел достаточно юным и чистым, чтобы быть каким-то забулдыгой.
По нему было понятно, что он весьма педантично подходит к собственной внешности.
У Эрнеста были чуть волнистые пшенично-рыжие волосы, остриженные интересным методом: основные волосы снизу были чуть длиннее, они не доставали до его плеч, а вот верхние волосы на макушке были чуть короче остальных, они словно были обломаны на уровне мочек ушей. А некоторые пряди этих коротких волос падали на его лицо.
Такой внешний вид в наше время в большинстве своём был неприемлем или как минимум непривычен. Мужчины обычно носили весьма короткие стрижки, зачастую выбривая область висков и затылка. Но несмотря на необычность, ему очень шла эта стрижка.
Эрнест казался моложе своего истинного возраста не только из-за невысокого роста и субтильной спортивной фигуры. Но и из-за бледности кожи, которая по непонятным мне причинам была в здоровом состоянии. На ней можно было только подметить аккуратненькую и совсем невесомую россыпь веснушек и розоватый подтон.
Он явно был выпившим.
Я не заметил ни одного высыпания на его лице, не было даже намека на щетину. И явных морщин я тоже не заметил, как и других возрастных следов. Я только подметил небольшой вертикальный шрам с левой стороны его губ. А с правой стороны прямо под глазом я разглядел тёмную кокетливую родинку.
У него были прямые, чуть-чуть полные губы и ровные широкие брови, они говорили о его сдержанности и спокойствии. У Эрнеста была высокая ровная переносица и чуть выдернутый кончик носа.
Черты его лица были устремлены вверх: высокие скулы, ровный нос, его глаза казались очень хитрыми, потому что их внешняя часть была чуть вздёрнута вверх. Лицо Эрнеста обладало очень чёткими внешними углами. Обычно у мужчин эти углы с возрастом обвисали. Я сам с годами замечал лёгкие возрастные изменения в своей внешности, как и другие мужчины. А у Эрнеста этих изменений не было.
Он казался мне бессовестно молодым.
Как мне и говорили, Эрнест был человеком весьма субтильного и худощавого телосложения: узкие плечи, совсем немного шире плеч были бедра, тонкие руки и ноги. Он не был чрезмерно худым, совсем нет, мне кажется, что он просто был каким-то аккуратненьким. Излишне худых людей я часто обзывал суповым набором, потому что худоба им вроде как была к лицу, но по отдельности разные части их тела смотрелись порой смехотворно.
А про него я такого сказать не мог. Это была какая-то худоба на грани между здоровой и аристократичной.
Я сам был человеком весьма упитанным, не сказать, что толстым, просто крепким. У меня никогда в жизни не было проблем с лишним весом, выпирающего живота или второго подбородка. Я всегда любил активный образ жизни и не был обременён чревоугодием. Веса во мне всегда было достаточно, но не чересчур.
А вот Эрнест выглядел так, словно ему этого веса никогда не хватало, и мне хотелось поделиться с ним хотя бы пятком фунтов.
Пусть он и был невысоким, но у него были исключительно хорошие пропорции тела, достаточно длинные ноги и руки, весьма тонкая шея. Это было редкостью. На мой личный взгляд, невысокие мужчины были весьма карикатурны в своем телосложении. То у них были короткие ноги, то слишком длинные руки, чрезмерно широкие плечи, глупое лицо или огромные стопы. А он выглядел, не постесняюсь этого слова, идеальным со своим ростом, со стороны он даже показался мне выше своего настоящего роста.
Эрнест был утончённым, непоколебимым, серьезным и явно статным.
В своих тонких руках он держал несколько книг, прижатых к идеально выглаженной рубашке. Эрнест был одет в классическую рубашку из хлопка с широким воротником и расклешенными манжетами. Она обладала приятным молочным цветом и была заправлена в классические брюки, тем самым выделяя весьма утончённую талию. Это не была такая тонюсенькая талия, какую затягивали себе модницы прошлых лет с помощью корсета. Нет, это была просто выразительная мужская талия, в меру узкая и заметная. Это не выглядело нелепо, а даже смотрелось привлекательно с его телосложением.
На классических чёрных брюках прямо на толстом кожаном ремне с правого боку повис увесистый и изысканный серебряный шатлен. На нём я успел разглядеть ручку в интересном металлическом чехле, необычные часы, украшенные прозрачными стёклышками, спаянными меж собой, чёрный миниатюрный блокнот, небольшой складной нож и ножницы.
Странно, что фляги там не было.
Я, если честно, ожидал увидеть некоего гения-отшельника с бородой до пупа и тяжёлыми от вечного учения веками. Я ведь понимал, что с годами Эрнест как минимум должен был измениться, но мне показалось, что он выглядел безупречно для своих годов.
Эрнест уже удивил меня.
— Хоть вы из самой России с указом от Иосифа Виссарионовича, я требую, чтобы вы покинули мой дом. Немедленно, — спокойно и прямо прошелестел он своим шелковистым тенором. Слышать это было приятнее, чем его возмущённые крики.
— Ну, что за невежество, Эрнест? — уже вымученно сказал Вит, ещё пытаясь контролировать натуру своего знакомого. — Он прибыл из Лондона с государственным указом.
— Не сквернословить в моём доме! — выразительно отрезал Эрнест, повысив голос.
— Эрнест, ну, дай объяснить ситуацию. Это всё-таки не последний человек, чтобы ты вот так вот выставлял его за порог, — начал канючить вмиг ставший неуверенным перед Эрнестом мой ранее хлëсткий сопровождающий.
— Пошёл вон. Вон! — раздражённо заявил Киллерман и, махнув рукой, зло взглянул на Вита, и мой знакомый вдруг как-то приуныл. Он развернулся ко мне, отойдя к выходу, пожал плечами и сказал:
— Простите, всё, что мог.
Я был исключительно удивлён тем, как Вит стал вести себя, оказавшись рядом с Эрнестом. Видимо, он действительно хорошо знал Эрнеста, и его поведение явно было обусловлено неизвестными мне факторами.
— Вы не почитаете нашего короля? — вновь вернув взгляд на Эрнеста, спросил я. Он тяжело вздохнул и направился прямо ко мне
— Я не почитаю никого. А этого фуфлыжника банально ни в медный грош не ставлю. Хотя... — остановившись прямо передо мной он с задумчивым видом произнёс,— Знаете я бы мог почитать нашего короля, как говорится: о мёртвых либо хорошо, либо ничего, — вымолвил он и прошёл мимо, словно не обратив на меня своего драгоценного внимания. Эрнест, небрежно бросив книги на стол, и вновь прошёл мимо, судя по всем, не желая отвлекаться от своих обыденных дел. Когда он был близок, то я ощутил яркий запах кофейных зёрен и лёгкую нотку пряных трав. От него абсолютно не пахло алкоголем, напротив, запах был приятным.
Он, видимо, испытывал ещё большее раздражение: понял, что я никуда уходить не собирался. Неожиданно Эрнест подошёл ко мне очень близко, пытливо заглядывая мне в глаза.
Я почувствовал не только неловкость, но и азарт. Он был непредсказуемым.
— Я бы на вашем месте сделал один шаг назад, — спокойно, всё ещё пытаясь быть дружелюбным, посоветовал я ему, но он, напротив, ни шага назад не сделал, даже взгляда не отвёл.
— А я бы на вашем месте сделал примерно пятьдесят один шаг назад и подобру-поздорову ушёл из моего дома в сторону своего интелегентного общества.
— Эрнест, ну, не хами! — возмутился Вит позади меня.
— Вы пришли с королевским приказом. И будьте вы самим Гиппократом, я бы не был рад видеть вас в моём доме. И почтение от меня вы получите такое же, какое я уделяю своим грязным башмакам.
— Мне не нужно ваше почтение или уважение, я не избалован такими чувствами. Мне необходимы вы собственной персоной, — без лишних эмоций размеренно объяснил я ему, и взгляд Эрнеста резко изменился с серьёзного и злого на удивлённый. Он явно не ожидал услышать подобного.
Между нами повисла долгая тишина, и Эрнест, не сводя с меня глаз, сделал шаг назад, и я еле удержался, чтобы не ухмыльнуться.
Он стал воспринимать меня серьёзнее.
— Я лучше покурю пойду, — перебил тусклое молчание такой же удивлённый Вит и почти бегом поторопился удалиться.
— Что вы хотите? — спросил Эрнест, заметив, что мне не терпится продолжить наш диалог.
— Я уже сказал. Вас, — ответил я и, подметив, как нехорошо Киллерман нахмурился, поспешил уточнить. — Я хочу видеть вашу скромную персону в моём личном похоронном бюро. Мне необходима ваша помощь в раскрытии череды абсолютно непонятных смертей, с загадкой которых никто не может помочь мне разобраться… Никто, кроме вас, — объяснил я, и Эрнест, ещё немного помолчав, видимо, оценил ту уверенность и важный лондонский акцент, с которым я говорил. Он недолго раздумывал и небрежно спросил:
— Чиновник?
— Нет, что вы, так низко я ещё не опустился, — усмехнулся я, сделав шаг к нему, и он даже не колыхнулся. — Я детектив, по совместительству совладелец похоронного бюро. Ох, ещё я журналист, даже в некотором мере писатель…
— Какой вы занятой, убирайтесь обратно в свой Лондон для присвоения вам звания самого занятого гражданина года, — не позволив мне договорить, резко ответил Эрнест, разрушив мои надежды на то, что я легко смогу с ним договориться. — Мне всё равно на вас и ваше предложение. Я и шага в сторону Лондона не сделаю, — отвернувшись от меня, твёрдо заявил Эрнест, уходя прочь к своим книжным стеллажам.
— Уже сделали, — блеснув своими географическими знаниями, сказал я, он остановился, и на лице Эрнеста лишь на секунду промелькнуло замешательство, которое я позволил себе развеять, — Лондон в той стороне. С вашим невыдающимся ростом ещё двенадцать шагов вперёд — и мы договорились, — медленным шагом приближаясь к в душе возмущенному Эрнесту, позволил я отпустить колкость в его сторону. Но он не ответил, а продолжал молча смотреть на меня. Я готов поклясться, что в его глазах заметил мимолётный страх.
Я не мог понять, чего он испугался. Моего напора? Хотя я старался быть вежливым. Или он боялся Лондона, куда по каким-то причинам не хотел ехать? Или он был смущён моим предложением?
Я хотел знать, почему Эрнест так упирается. И решил подобраться к нему со своим предложением с нарциссической стороны, как раз проверив, насколько он самовлюблён, чтобы повестись на мои хвалебные дифирамбы.
Исходя из рассказанного о нём ранее Витом, я знал, что Эрнест как минимум следит за медицинской сферой деятельности, по крайней мере, в рамках Великобритании. Всё же он постоянно просил покупать ему научные статьи, газеты, книги из библиотеки и так далее.
Я решил убить двух зайцев одновременно, если, конечно, фортуна будет ко мне благосклонна.
В первую очередь, было необходимо закрыть проблему моей неуверенности в его образованности. Если он достаточно осведомлён о происходящем в мире, то не поддастся на мои хвалебные оды о нём и страшные рассказы о суровой действительности медицинского мира нашего времени. И только во вторую очередь, если бы его отрешённость от медицины и отсутствие жажды знаний подтвердились, я бы мог попробовать возродить его медицинский гений. Но уже в Лондоне.
Тогда я приступил к вступлению, чтобы произвести на Эрнеста хорошее впечатление знающего человека.
— Эрнест… Мне рассказывали о вас как об очень талантливом медике, и в первую очередь, как об исключительно успешном хирурге. Позже я узнал, что вы работаете патологоанатомом, и подумал, раз вы были так успешны в хирургии, то что вам мешает стать столь же образованным в стезе патологоанатомии, — заманчиво рассказывал я, с интересом рассматривая интерьер, а Эрнест ни на секунду не менялся в лице.
Он смотрел на меня как-то спокойно, но очень уверенно и надменно. Словно наблюдал за явно проплаченным политиками выступлением комика.
— Я готов предоставить вам наилучшее место для работы, новейшее оборудование, помощников сколько захотите и материал для ваших исследований. И если на то будет желание, то я поспособствую публикации ваших научных работ, которые, я уверен, вы пишете по сей день. Расходы, проживание и всё прочее вас не коснётся, об этом позабочусь я.
Эрнест выглядел так, словно не поверил ни одному моему слову, точнее, поверил, но он был излишне уверен в том, что я зря здесь распинаюсь. Он был совершенно скуп на эмоции, но невзирая на это, я буквально чувствовал, что он всё ещё не готов согласиться, я остро ощущал его недоверие.
Он молча скрестил руки в замок за спиной и достаточно долго смотрел в окно, анализируя мои слова, а после перевёл взгляд на меня и с подозрением спросил:
— Зачем вам это нужно?
После этого вопроса начался второй акт моего перформанса под названием «Убедить упертого и явно недоверчивого мистера Киллермана в благочестивости моих помыслов». Этот акт, по моему мнению, не был заранее обречён на провал, как предыдущий.
— Понимаете, Эрнест, мне надоел беспредел, который творится в медицинской сфере. Мне наскучили однотипные диагнозы и причины смерти, одинаковые заключения неумелых патологоанатомов, пребывающих в послевоенной общественной агонии. Также меня порядком огорчает то, что хирургия в нашей стране уже который год стоит на месте из-за послевоенного кризиса… Происходят странные вещи в научной и политической областях нашей страны. И я думаю, что именно вы сможете помочь нам разобраться в этом. Нам очень пригодиться ваш энтузиазм и талант.
Я сделал многозначительный вид и, медленно проходя мимо полок с книгами, провёл по ней рукой. И я краем глаза заметил, что Эрнест как-то брезгливо поморщился, словно я не полку тронул, а его самого.
— Люди неожиданно умирают, точнее, их кто-то убивает, а истинная причина смерти неизвестна точно, как и то, кто за этим стоит. Мне посоветовали вас как наилучшего знатока мёртвых человеческих тел. Именно поэтому я здесь, — развернувшись к Киллерману, закончил я и с интересом ожидал его ответа, который не заставил себя долго ждать.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Виктор Барнетт, — ответил я и Эрнест, тяжело вздохнув, сделал несколько шагов ко мне навстречу и, скрестив руки за спиной, сверкнул надменной ухмылочкой. Он подался чуть вперёд ко мне, но я не отпрянул. — Виктор Барнетт… Если я живу у чёрта на куличках, это не означает, что я понятия не имею, что творится в мире… — шепотом, буквально-таки издеваясь над моей наивностью, сказал Эрнест, явно будучи куда более знающим человеком, чем я ожидал. Он был в курсе событий из Лондона.
Несмотря на мою уверенность в его образованности, которая была подкреплена знающими людьми из Лондона, естественно, я не был достаточно образованным человеком в медицине, чтобы оценить по достоинству его университетские научные работы, написанные в прошлом. Поэтому ещё во время расследования я показал эти работы людям достаточно образованным, и они заверили меня в хорошем потенциале человека, который писал их.
Но всё же я решил проверить, насколько он сейчас подкован в теме современной медицины и в курсе ли он тех событий, которые на данный момент происходят по всему миру. Мне было интересно, действительно ли он и сейчас так устремлён в изучении медицины.
И я оказался прав. Он знал последние новости из Лондона. И скрыть факт того, что жертвами являются чиновники, у меня не вышло.
— Я с роду не помог ни одному чинуше! Ни одному хапуге, занимающему какой-либо пост в правительстве! И за свою недолгую жизнь я не изменил своего мнения об этих людях! — с каждым новым предложением Эрнест делал шаг в мою сторону, и я непроизвольно отдалился. Он был очень напорист и строг в своих словах, я бы даже сказал, агрессивен.
Естественно, своим высоким чином оказать на него влияние я не мог никак.
— Вы врач, — опешив от столь резкого заявления, сразу ответил я. — И скажу прямо, вы обязаны обладать определёнными морально-этическими принципами, которые присущи любому врачу. В конце концов, вы давали клятву Гиппократа.
— Начхать я хотел на эту клятву, — фыркнул он, отмахнувшись от меня, и, развернувшись на пятках, зашагал обратно к стеллажам, продолжая заниматься своими делами, попутно с этим отвечая мне. — Я всегда помогал простым людям, тем, кому действительно нужна была помощь и кто не имел возможности заплатить за нее. Чиновники не бедствуют, у них из миллиона людских проблем есть только одна. Они не бессмертны! — интонационно ярко выделив последние слова, сказал Эрнест, с грохотом положив книгу на стол. — А у других людей проблем вагон и маленькая тележка, помогать нужно им.
— Вы помогаете людям, исходя из их степени бедственности их состояния? Кому хуже, тому и поможете? — вопрошал я, следуя за ним по пятам.
— Так было всегда. Врачи испокон веков сначало помогали тем, кто был в худшем состоянии. А те, кто ещё мог подождать, стояли в очереди. Но благодаря коррумпированности и машинизации общества теперь врачи помогают тем, кто даст им на лапу или надавит своим авторитетом на бедолагу, который когда-то с дуру дал клятву Гиппократа.
— В какой очереди вы предлагаете им стоять, если они уже мертвы? — саркастически заметил я, после чего последовал совершенно аморальный для врача ответ Эрнеста.
— В аду очереди похлеще, чем в рюмочную. Постоят, хоть где-то будут наравне со всеми. А я повторю! Я никогда в жизни не помогал и не помогу ни одному чиновнику! — разбирая книги по неизвестной мне методике, крайне эмоционально подметил Эрнест и вдруг притих, спокойно сказав: — Пусть мрут…
Я утомлённо вздохнул. И понял, что Эрнест был осведомлён о происходящем беспределе в Лондоне. В конце прошлого месяца в прессу вылились слухи о загадочных смертях английских политиков, и, кажется, до Эрнеста успели дойти эти статьи из издательств пока ещё жёлтой прессы.
Главной задачей было не допустить печать подобных статеек в уважаемых издательствах, которые специализировались лишь на фактах, а не на выдуманных слухах.
— Мистер Киллерман, — уже более серьёзным тоном обратился я к нему, пытаясь поймать его взгляд, однако он то и дело отходил от меня, продолжая заниматься своими делами. — Вы рассуждаете весьма радикально и аморально для медика. Чиновники такие же, как и мы, люди. У них есть дети, семьи, им тоже нужна медицинская помощь, и раз уж на то пошло, их тела тоже должны осматривать должным образом перед захоронением.
— Если я правильно понял? А я правильно понял! — выразительно вскинув вверх указательный палец, вновь начал Эрнест.
Хочу, чтобы вы знали, он не был крикуном, он был не настолько громок, чтобы прямо-таки нахально привлекать моё внимание.
Нет, на протяжении всего нашего разговора его тон не был выше моего, однако он был куда как выразительнее и в силу ирландского акцента звучал звонче и чётче. Эрнест обладал яркой интонацией и непредсказуемой жестикуляцией. И пусть на протяжении всего нашего диалога он дискутировал со мной, спорил и отказывал мне в моём предложении, я всё равно был заворожен тем, как он разговаривал, и то и дело стремился найти продолжение для нашего диалога. Он приковывал внимание не громкостью своего голоса, а выразительностью и приятным придыханием, которое чуть смягчало четкий говор.
— Кто-то убивает чиновников, и вы желаете, чтобы я помешал этому кому-то избавляться от этих законных разбойников? И мой ответ… Нет. Я был бы рад помочь только этому диссиденту, который столь виртуозно смог околпачить систему монархии.
— Это аморально.
— Я покраснею потом, если смогу, — с прохладцей сказал Эрнест, и я окончательно принял своё поражение.
Я знал, Эрнест не согласится на моё предложение, какими бы выгодными условиями я его ни усыпал.
— Я проделал немалый путь, чтобы найти вас и заручиться помощью, но сейчас я понимаю, что ко всему прочему ещё должен объяснять вам, что чиновники тоже люди. Никогда бы не подумал, что буду доказывать это медику, — сказал я, всё же решив напоследок высказать своё недовольство касательно самой личности Эрнеста. А пока мысленно обдумывал следующий план.
— Я бы мог солгать, что мне жаль потраченного вами впустую времени на дорогу сюда. Но мне ни капельки не жаль! Наоборот, смешно, что вы понадеялись на то, что я соглашусь ехать с вами ради спасения жизней бедных чинуш. Вы зря посетили сей омерзительный городок… Я никуда отсюда не уеду, какими бы выгодными не были ваши предложения.
— Поймите, я не приму отказа, — твёрдо заявил я, не сдвинувшись с места. Во мне бурлил азарт. Я задавался вопросом, как же он позволит себе выставить меня за порог.
— Я так не думаю… — приковав ко мне свой ледяной взгляд, безэмоционально воспротивился он. И я ощутил ярую уверенность в нём, и только потом из любования глазами Эрнеста меня вырвало какое-то звериное гортанное мычание, неприятно вибрирующее где-то в стороне Киллермана.
И направив свой взгляд чуть правее Эрнеста, я увидел хищно подходящего ближе к Киллерману и скалившегося на меня огромного явно породистого пса, похожего на гончую-борзую. По своим габаритам он мог бы сравняться с крупным волком, правда, морда у него была весьма дружелюбной, если бы не огромные зубы, которые он обнажал для меня. Я, в свою очередь, не понял, откуда он вообще здесь взялся.
Я не слышал никаких команд и только гадал, мог ли этот пёс прийти сам, чтобы защитить своего хозяина, от которого он почувствовал волнение или же страх. Я легко догадался, что этот пёс вполне мог бы истерзать меня в клочья, и поэтому верным решением я посчитал сделать шаг назад и с непоколебимым выражением лица спросить:
— Дирхаунд?
— Ирландский волкодав.
— В этот раз вы убедили меня, но в следующий…
— Следующего раза не будет, — уверенно перебил меня Эрнест, и собака, встав прямо перед ним, словно загораживая своего хозяина от потенциальной угрозы, зарычала пуще прежнего, и я сделал шаг назад.
— До встречи, мистер Киллерман.
— Прощайте, — развернувшись на каблуках своих грубых ботинок, сказал Эрнест в присущей ему наплевательской манере. И он безмятежно продолжил заниматься своими делами.
Я ушёл.
И уже спустившись по лестнице, остановился буквально на минутку, чтобы взвесить всё сказанное Эрнестом, и услышал, как он медленно делал шаги, ровно двенадцать, как я и сказал. А после, услышав недовольное «чёрт» и быстрые шаги, удаляющиеся наверх, я ухмыльнулся.
Он не был в восторге от моей правоты, а скорее всего, был просто огорошен тем, что прав не он.
Во мне бушевало возмущение с примесью злости, я, будучи расстроенным столь кардинальным ответом Эрнеста, немного несдержанно открыл входную дверь и вышел из его дома, где меня сразу же встретил Вит. Он с взволнованным видом подошёл ко мне и принялся оправдывать своего бестактного и крайне резкого знакомого.
— Виктор! Виктор, постойте. Мне жаль, что так вышло, но я же вас предупреждал, что он не простой человек.
— Да! А ещё вы не говорили, что у него дома буквально волк водится, — возмущался я, нервно размахивая руками, как можно скорее удаляясь подальше от этого злосчастного дома. Я был очень недоволен, и Вит очень явно понимал это, пытаясь успокоить меня.
— Будет вам, это совсем не волк.
— Ну да! Волкодав. Больше волка раза в два и сильнее раз в десять.
— Я только забыл сказать, что он любит собак. Вокруг его дома они порой целыми сворами бродят. Вот слушаются, правда, только его.
— Он хороший кинолог, это вы, к слову, тоже забыли упомянуть, — фыркнул я, ускорив шаг, чтобы поскорее убраться из этого места, чтобы хорошенько подумать.
— Ну, поймите его. С людьми ему общаться тошно, вот он от безделья и воспитывает дворняг, с ними, говорит, спокойнее на душе. Они же и охраняют его дом.
Я вмиг замер на месте и задумался над словами Вита. В моей голове всплыла неожиданная идея.
— Охраняют, говоришь…
— Ну да, — неуверенно ответил мне Вит чуть погодя и тоже остановился позади меня. Вот тогда-то я понял, как могу в некотором роде попробовать ещё раз уговорить его помочь мне.
Я не мог уйти ни с чем, но должен был сделать это сейчас, чтобы в дальнейшем мой новый план не вышел мне же боком.
— Вит? — позвал я мужчину и, повернувшись к нему, закурил. — А во сколько мистер Киллерман изволит ложиться спать?
***
Ох, Лондон. Этот город был тем местом, куда я хотел возвращаться всегда, невзирая на все свои путешествия по разным странам, которые в большинстве своём имели исключительно рабочий и официальный характер. Я где бы то ни был всегда хотел поскорее вернуться домой. Лондон был моим домом. Там была моя семья, моя супруга и дети, и пусть с женой наши отношения тяжело было назвать супружескими, я по большей части торопился вернуться, чтобы детство и отрочество моих маленьких наследниц не прошли мимо меня. И не важно, насколько я уезжал: на сутки, двое, на неделю или того больше, я всегда скучал. В Лондоне я любил всë. Серый вид улиц, старую архитектуру, акцент местных жителей, любил бесцельно слоняющихся по городу прохожих, прячущимися под зонтами от вновь скверной погоды. Я любил приветливых дамочек, работающих в киосках, которые каждый день зазывали прохожих купить новенький выпуск газеты или журнала, в котором печаталась лишь скандальная жёлтая пресса. Я привык даже к шпане, то и дело бегающей между прохожих туда-сюда, и привык к весьма брюзгливым старикам, слонявшимся по наших улицам. Мне нравилась и брусчатка, по которой вечерком звонко клацали каблуки миловидных дам, торопящихся на свидание к своим возлюбленным. Мне нравился вечерний, медленно засыпающий Лондон, нравился и утренний, поглощённый ночной прохладой, но уже потихоньку озаряющий свои улицы солнцем. Я знал, где можно купить лучшее вино, знал, к кому обратиться, когда у меня имелись загвоздки в расследовании, знал, как подкупить нужных людей и обойти ненужных. В конце концов, я знал, куда можно пойти развлечься. Здесь были моя семья, друзья, мои воспоминания — тёплые и счастливые, злые и трагичные. В этом городе я провел добрых тридцать два года моей жизни, а поэтому он был мне родным и любимым. Даже ненавистный зимний холод в Лондоне воспринимался намного мягче, нежели в других городах и странах, где мне довелось побывать. Но и мой дорогой Лондон было за что недолюбливать: я не любил его исключительно в час пик. За людьми, заполонившими в час пик улицы, я не видел сам город. Тогда он становился словно банка, забитая под завязку вечно спешащими куда-то людьми. Словом, я и сам постоянно куда-то торопился в силу того, что просто привык жить в подобном ритме. Здесь люди вечно торопили друг друга. Местное общество жило так, словно уже завтра все умрут. К слову, вспоминая довоенные годы, я прекрасно понимал, что ранее такой спешки в жизни Лондона я не замечал никогда. И желание торопиться жить появилось у лондонцев как раз таки после Второй мировой, когда были сняты запреты на вечеринки, поздние прогулки, концерты, танцы и остальные развлекательные мероприятия, которые во время бомбардировок в самом начале войны были запрещены. А после окончания военного положения люди дорвались до запретного плода — свободной жизни, которую они торопились прожить, пока им снова что-нибудь не запретят, пока не висит угроза, что завтра ты будешь лишён крыши над головой из-за бомбардировок. Люди стали поторапливать друг друга от страха не успеть прожить жизнь. В детстве поторапливали определиться с профессией, в юношестве торопили подумать о поисках своей второй половинки, а уже во взрослом возрасте подгоняли со свадьбой и примерно в то же время начинали торопить с детьми и собственным жильём. Торопливость, порой бесцельная, была привычным ритмом моей жизни. Но последний раз вернувшись из поездки в Скайфолд, я ощутил в своём сердце лёгкий налёт тоски по тому месту, по тому живописному месту. Не знаю, что конкретно меня там так вдохновило и так манило обратно. Скайфолд был красивым и маленьким городком, поглощенным природой, свежим воздухом и свободой. От размеренности жизни местных жителей я остался под впечатлением и, даже вернувшись, продолжал чувствовать спокойствие. Но будоражило мой разум и душу и в Скайфолде, и в Лондоне совершенно что-то иное, а точнее — кто-то другой. Как вы могли понять, я говорю о предмете собственных поисков — Эрнесте Киллермане, который с ночи прошлого дня спокойно себе спал в самой просторной спальне моего дома. Неожиданно, правда? Сразу потороплюсь ответить на ваш вопрос. Нет, мне не удалось его уговорить, он оказался самым настоящим муфлоном. Как показал опыт, доказать ему что-то и переубедить было во многом задачей непосильной. Я пошёл более хитрым, весьма аморальным и, я бы даже сказал, бесчестным, но действенным путём. Я наведался к Эрнесту на следующий же день после нашей с ним первой встречи, правда, не один, а в компании проводника, который следовал за мной ещё из Ирландии, Самуэля. И он помог мне избавиться от единственной преграды, стоящей между мной и Эрнестом. Этой преградой была отнюдь не исключительная упертость моего нового знакомого, а его огромный пёс, который для защиты своего хозяина мог бы сожрать меня с потрохами. Самуэль отвлёк его, да, ценой своей пятой точки, но всё же отвлёк, и я смог наедине перекинуться с Эрнестом парой слов, точнее, колкостей с его стороны и после, когда он отвернулся от меня, я с силой приложил к его носу тряпку с хлороформом, и он немедленно погрузился в сон. Естественно, действие хлороформа не было вечным, а поэтому мне заранее пришлось обратиться за помощью к местной аптеке при госпитале Килмарнока, где я приобрёл несколько действующих снотворных, чтобы поддерживать сонное состояние Эрнеста, после чего мы со спокойной душой смогли доехать обратно в Килмарнок, а потом на поезде в Лондон. Я не имел возможности поступить иначе. Как я, спрашивается, должен был объяснить столь длительное, но провальное расследование собственным заказчикам? Мне пришлось буквально украсть Эрнеста из его дома и вывезти в Лондон, но чувства вины за свой поступок я не испытывал. Наверное, потому что ещё не знал, как поплачусь из-за него. Тогда я ещё не знал, что этот человек подарит мне не присущее той местности, где он жил, блаженное спокойствие, а самый настоящий архаичный хаос… Вдруг я услышал беглые шаги одной из экономок, работающих в моём доме, и с лёгкостью понял, что это миссис Фарси. Её шаг всегда были преимущественно кратким и торопливым, словно она была мышью. Правда, стук по двери от её крошечных кулачков всегда гремел так ясно, будто неожиданная летняя гроза. Экономка постучалась пару раз, я велел ей войти, и она забежала в мой рабочий кабинет, с удивлёнными глазами взглянув на меня. — Мистер Барнетт! Прошу прощения, что отвлекла вас, но, кажется, ваш гость только что проснулся и в крайней степени требует видеть вас. Он ходит по дому и спрашивает у всех, кто ему попадётся, где Виктор. То и дело что-то бурчит себе под нос какие-то непонятные, но, мне кажется, бранные слова, — словно рассказывая мне некую скороговорку, объяснилась всё ещё поражённая, видимо, недовольством моего гостя мисс Фарси. И я даже слегка улыбнулся. — Подскажите ему дорогу до моего кабинета, а дальше я уже разберусь, — попросил я, и экономка тут же скрылась за дверью, которая спустя считаные минуты резко распахнулась, ударившись ручкой о стену. Как вы понимаете, с таким характерным грохотом ко мне не мог зайти никто, кроме Эрнеста. — С добрым утром, — сказал я, а он промолчал, и я почувствовал, что в глубине его души бушевала злость. Он с невозмутимым выражением лица осмотрелся и с пугающим спокойствием вальяжно подошёл к моему серванту, где я хранил коллекционный алкоголь. Его движения были плавными, но совершенно уверенными, он казался нарочито спокойным, и это меня насторожило. Эрнест открыл дверцу моего серванта и достал бутылку шотландского виски, которое подарил мне пару лет назад один партнёр по газетному бизнесу. Он как-то внимательно рассмотрел её со всех сторон — я подметил, как были сжаты его челюсти, — и после, замахнувшись, бросил на пол. Бутылка разлетелась в щепки по всему паркету. Я тут же вскочил с места. — Что вы творите?! — С мирными переговорами у вас беда, поэтому я пробую иной метод объяснения, — абсолютно по-хамски ответил мне Эрнест, не обременяя себя вообще какими-либо эмоциями. — Может, мой ответ будет вам понятен, если я размозжу вашу физиономию чем-то тяжёлым. — Это абсолютно не этичный метод! — воскликнул я, наблюдая за тем, как он достал из серванта ещё одну бутылку и прямо-таки угрожающе замахнулся на меня, я отступил, и он бутылку не бросил. — Где же была ваша жажда традиционной этики, когда вы выкрали меня из дома и увезли в Лондон? — Это немного другое, — выставив руки вперёд, пытался я угомонить ярость Эрнеста. — Вы же как-то приняли решение, не посчитавшись с моим мнением, вот и я делаю то же самое, — ответил Эрнест, вновь бросив коллекционную бутылку на пол, — Начхать на ваше мнение! — У меня внутри тела словно всё сжалось в комок от жалости за мою коллекцию. Я понятия не имел, как его остановить и что сказать. Извинения явно не спасли бы мой сервант. — Прошу вас, успокойтесь. Давайте сядем и поговорим. — О чём же нам с вами разговаривать, когда я уже всё вам объяснил ещё в Скайфолде? Однако ваш слух оказался поражён вашим же задранным до небес самомнением, граничащим со слабоумием, благодаря которому вы не приняли моего отказа! — Эрнест, вы не дали мне шанса переубедить вас, поэтому я был вынужден выбрать другой способ. — Как и я, — с интонацией, полной очевидности, бросил мне Эрнест и в ту же секунду швырнул ещё одну бутылку дорогущего алкоголя на пол. Он уже было потянулся за другой, но я успел подбежать к нему и схватиться за высокоградусное золото, чтобы уберечь его от столкновения с полом. — Прекратите террор! Это мой лучший виски, — тянул я бутылку в свою сторону. — Значит, вам будет приятно, когда я разобью его о вашу голову, — с усердием отбирая у меня предмет нашего спора, стоял на своём Киллерман. — Эрнест! Это неуважение к чужому дому. — Неуважение — это то, что вы не приняли мой отказ и насильно затащили меня сюда, наплевав на все законы морали. Никто из нас не собирался сдаваться: ни я, желавший не дать Эрнесту расколошматить вдребезги мой лучший коллекционный алкоголь, ни Эрнест, жаждущий разнести к чертям собачьим то ли весь мой кабинет, то ли самого меня. Я отнимал у него бутылку, он тянул её обратно к себе, я пихнул его, он сделал мне подножку и зарядил по рёбрам своим остроконечным локтем. Наверное, через минуту такой свистопляски мне всё же удалось вырвать из его цепких ручонок свой коллекционный виски. Но я, так и не сумев угомонить его ярость, был оглушен ей сполна в ту секунду, когда он вновь вцепился в бутылку и пихнул меня в грудь со всей силы, да так, что я задел сервант с алкоголем. И ещё спустя несколько попыток отнять у меня бутылку, когда мы поменялись местами, Эрнест сдался и, отвернувшись от меня, одним махом смахнул с полок всю мою коллекцию алкоголя на пол. После безобразнейшего грома, который, я уверен, был слышен на всех этажах дома и в придачу на улице, мы оба замолкли. Я молчал от шока не в состоянии поверить в случившееся, а Эрнест, кажется, почувствовав, что моё молчание ничего хорошего не сулит, молчал от волнения. А после смекнул что к чему, встрепенулся, будто воробушек, поправил свою рубашечку и, прокашлявшись, словно удовлетворён своей работой, сказал мне: — Впрочем, да. Давайте поговорим. Сразу после Эрнест развернулся на каблуках и с присущей ему идеальной осанкой и невозмутимым выражением лица сел в кресло прямо напротив моего рабочего стола. А я так и продолжал стоять в оцепенении от случившегося, крепко сжимая единственный уцелевший бутыль шотландского виски. Спустя минуту-другую в мой кабинет забежала экономка и, охнув, принялась причитать. Я велел ей всё убрать, взглянув на Эрнеста, тяжело вздохнул и, отряхнув брюки и жилетку, присел за стол прямо перед своим буйным гостем. Мы долго молчали, пока наша тишина нарушалась то тиканьем на стенах часов, то клацаньем стекла о паркет и торопливыми шагами экономки, убирающей погром за нами. И даже когда она ушла, мы продолжили молчать, и, глядя на Эрнеста, я быстро понял, что этот медный лоб мне и слова не скажет. Я решил первым сделать шаг навстречу. — Я поступил достаточно неблагоразумно. Понимаю, — подал я голос, виновато кивнув, а Киллерман и ухом не повёл. — Но разве вы в своей жизни всегда поступали благоразумно и по совести? Уверен, что нет. Поэтому прошу понять меня и простить мой поступок, — сказал я, но Эрнест продолжал молчать, как рыба, и я уже подумывал сказать ему что-нибудь. Но не успел я придумать, что именно, как он перевёл взгляд в мою сторону и, абсолютно безразлично и зло посмотрев на меня, со всей строгостью в голосе выдал: — Нет. Я устало вздохнул и решил прекратить свою борьбу с упрямством Эрнеста, и мы оба вновь замолчали. И вот уже через пару минут заговорил не я, а сам Эрнест, голос которого на удивление был спокойнее некуда. — Я требую, чтобы вы вернули меня в мой дом. — Эрнест, дайте мне шанс переубедить вас, — сдержанно, но от того не менее удовлетворённо тем, что Киллерман подал голос, сказал я, уже ожидая, что напорюсь на гневные и возмущенные комментарии в свой адрес. И я был прав. — Я не собираюсь слушать скупые плоды вашего мыслительного процесса. Иными словам, меня не интересует ваше предложение, и точка! — Эрнест. Скажите мне, почему вы боитесь? — вопросительно выдвинул я собственное предположение, и молодой человек, раздражительно взглянув на меня своими ледяными очами, лишь отмахнулся. — Я не испытываю чувства страха. Я ощущаю раздражительность, отвращение, злость и банальное нежелание пребывать в этом городе и сотрудничать с кем-либо. Мне омерзительно ваше неуважение. — Эрнест. Вы ведь врач, медик. Вы изначально выбрали такую дорогу, где жертвенность и благодетель приветствуются больше всего. — В моей профессии приветствуется чистоплотность, образованность, скептицизм и педантичность! А не жертвенность, — злостно ответил он и выразительно пригрозил мне пальцем. — Вы, конечно, правы, — немного прокашлялся я и поправил ворот своей рубашки. — Но вы же приобрели все эти навыки в жертву своей профессии. Это и есть благодетель. — Я родился таким — это не благодетель. — Ваше рождение и есть благодетель. Так почему же я должен уговаривать вас совершить благодетель вновь? — Моё рождение есть заслуга моей матери, то есть она по собственной воле совершила эту благодетель. Поэтому ваш вопрос не по адресу, — поудобнее усевшись в кресле, ответил мне Эрнест с абсолютной уверенностью в голосе. Он больше не казался мне таким благочестивым медиком, жертвующим всем ради спасения жизней людей. По крайней мере, именно такой его образ выстроился в моём сознании, когда я собирал о нем информацию. Сейчас же я говорил с кем-то другим, а не с тем человеком, которого мне описывали. С годами он сильно изменился. — Эрнест, неужели вы не были бы рады совершить благодетель для кого-то нуждающегося? — пытаясь всё же найти в Киллермане хотя бы грамм альтруизма, спросил я. Пока что всё было тщетно. — Я никогда не совершал благодетель ради тех, кто сам на это не способен. — Эрнест, я понимаю вашу ненависть к людям высшего сословия, но… — Как же вы её можете понять, если вы сами часть этого зловонного болота? — не дав мне договорить, усмехнулся Эрнест, и его ухмылочка напомнила мне гаденькую ухмылку беспризорного уличного воришки. И я смекнул, как найти подход к этому человеку. Эрнест казался мне очень справедливым, в какой-то мере добрым, но радикальным человеком, поэтому действовать требовалось под стать его самым выразительным качествам. — А вам не приходило на ум, что не от большой любви к этому обществу я в нём варюсь? — голосом, жаждущим понимания, спросил я, и Киллерман вздёрнул бровь, заинтересовавшись началом моего рассказа. Ох, да, это было только начало, я придумал целую историю. — Я родился в такой семье, и за любой другой мой выбор от меня бы отреклись или как минимум засмеяли. Я вынужден это делать, ничего не попишешь. Как и вам, многие люди мне омерзительны, и чаще всего это люди, обладающие одними и теми же пороками и взглядами на жизнь. Я понимаю вашу ненависть, но хочу заверить, что я не являюсь таким же, как остальные. И я поступаю бесчестно и аморально, да. Но! Не от жажды наживы, мне денег на жизнь хватает вполне. Я поступаю подобным образом только ради безопасности моей семьи. Шантаж — дело скользкое, его никто не отменял, поэтому каждый из нас, от мало до велика, страдает от него. В глазах Эрнеста я наконец-то узрел хотя бы маленькую крупицу интереса, но вместе с ним подметил и недоверие. Но это недоверие уже было не таким злым и упёртым, оно было весьма сомнительным. Он начинал анализировать мои слова, а я готовился к вопросам, которые он может мне задать. И вот Эрнест подался ко мне навстречу, облокотившись локтем о стол, подпер рукой свой подбородок и с задумчивым видом, но от того не менее издевательски спросил: — Почему вы взялись за это дело, детектив Барнетт? Эрнест задал мне этот вопрос неспроста. Он явно был с какой-то подоплёкой, я буквально чувствовал, как сильно он жаждет моего ответа. Какого-нибудь такого, чтобы он тут же убедил Киллермана в лживости моих слов. Но я был не так прост. Здесь-то я не прокололся. — Мне предложил его один хороший знакомый. И узнав обо всей серьёзности проблемы, я понял, что не хочу ей противостоять, а потому весьма тактично отказался. Однако после ко мне пришли люди, которые жаждали моего участия в расследовании, и они были куда более напористы, нежели мой знакомый. И вот им отказать было сложнее, — пожал я плечами и, отведя взгляд в сторону, засмотрелся на отражение окна за моей спиной в зеркале. — Как интелегентного вы описали этих законных разбойников, — хмыкнул Эрнест. — Они предложили хорошую плату за работу, полный карт-бланш, помощь в расследовании и финансирование всех трат. Но я и тогда не согласился, ведь риски для моей семьи были слишком велики. Однако меня очень умело переубедили. Всё-таки моя репутация в обществе и моя известность — есть мой хлеб. И испорть они и то, и другое, что сделать им не составило бы труда, то семью мне кормить было бы трудно. А восстанавливать репутацию процесс долгий и муторный. — Непривычно быть на месте рабочего класса? — издевательски хмыкнул Эрнест. — Привычно, но от того не менее огорчительно. Он немного задумался и тихо спросил: — Чего вы хотите? — Я хочу видеть вас в роли патологоанатома в личном похоронном бюро моего брата и только… — Что ж, мне льстит то, что я невзирая на моё скрюченное от отвращения лицо, видимо, выгляжу как человек, любящий работать с людьми. Но вынужден вас огорчить: я их терпеть не могу. В особенности глупых. А по обыкновению глупы они излишне часто, — вновь перебив меня, наплевательски ответил мне Эрнест, отведя от меня взгляд, и без особого интереса взглянул на окно за моей спиной. — Могу понять вас. Проверьте, могу... — По какой причине вы решили, что я достаточно образован для такой работы, и почему считаете меня человеком безопасным для вашей семьи, в чей дом позволили себе привести меня? — уточнял у меня Эрнест детали моего непонятного для него решения. Я, поднявшись со своего места, медленно направился к шкафу с документами, и достав из футляра очки, надел их. — Я понимаю, что у вас нет медицинской лицензии, и понимаю, что вы недоучились в институте. Но я доверю тому, что вижу и слышу, больше, чем каким-то сырым фактам, написанным о вас в этих бумагах. Пусть местами вы неотесанный нахал, мне рекомендовали вас как самого лучшего и, скажем так, креативного специалиста. Да, я не знаю о том, где и при каких условиях вы получали своё истинное образование. Этим бумагам я не верю, так как за год учёбы в медицинском институте вы не могли быть допущены к практической хирургии. И пусть я не знаю, чем вы были заняты в возрасте от тринадцати до восемнадцати лет и почему вашей техникой оперирования в своё время восхищались коллеги в полевом госпитале, всё же я понимаю, что вся ваша деятельность незаконна, а в силу отсутствия диплома об образовании никто всерьёз воспринимать вас не будет… И я верю, что это вас коробит. Но кое-что я всё же знаю… Достав весьма внушительных размеров кожаную папку и пролистав её, я быстро нашёл нужный мне лист и, поправив очки, почувствовал, как Эрнест не сводит с меня глаз. Я начал. — Помимо английского, вы имеете возможность говорить на немецком, ирландском и латыни — это легко понятный факт, его я узнал из ваших институтских заметок, которые вы писали в трёх экземплярах и хранили в библиотеке института вместе со всеми вашими лабораторными работами. Также мне известно, что вы изучили всю школьную программу до тринадцати лет, в то время как это делают к восемнадцати годам. Знаю, что, проходя обучение в медицинском институте, вы вновь отличились от всех. Уже на первом курсе писали научные работы, получали высшие баллы за знания, подавались со своими исследовательскими работами на различные конференции, куда вам заведомо был закрыт вход в силу возраста и статуса. Знаю, что вы докучали всем своим преподавателям, параллельно с этим дискутируя наравне с некоторыми профессорами, которые со снисхождением относились к вашему безумному интересу к хирургии. Я знаю, что тогда лишь один из всех профессоров вашего института, мистер Эрвин Краузе, рано угадал в вас талант и даже не постеснялся написать своим коллегам в другой институт письмо, где рекомендовал вас на кафедру теоретической хирургии. Вы были первокурсником, и письмо это было весьма рисковым для вашего профессора, однако это его не отпугнуло, и он его всё же отправил. Правда, его просьбы взять вас на кафедру были удовлетворены уже слишком поздно, поскольку вы к тому моменту давно были на фронте. И я знаю, что вы могли бы окончить институт с отличием, если бы вас не призвали на фронт. Однако и там вы успели отличиться. Ваши сослуживцы отзывались о вас добрыми и лестными словами, звучали даже заявления, что лучше вас в их госпитале не было хирурга, и это — несмотря на отсутствие официальной практики, подтверждённой медицинской квалификации и весьма молодой возраст. Несмотря на отличные успехи в сфере хирургии, вы внезапно прекратили заниматься этим ремеслом из-за одного… — Не смейте! — неожиданно встрепенулся Эрнест, твёрдо и грубо перебив меня, но я не остановился. — Несчастного случая… — Довольно! — подорвавшись с места, строго крикнул Эрнест, всё ещё держащий в узде свою злость на меня. Я наконец-то отстранился от Эрнеста, который не сводил с меня своего возмущенного и выжидающего взгляда. Его тронуло за душу то, что я напомнил о случившемся с его братом, и это несмотря на то, что я не говорил чего-то конкретного. Я лишь образно напомнил о прошлом. Я внезапно осознал, что нечаянно напоролся на самую слабую сторону своего нового знакомого. Меня пока ещё не волновали чувства моего дорогого гостя, поэтому, убрав документы обратно в ящик, я с видом полной безмятежности направился обратно к своему столу. — Я многое успел разузнать о вас до нашей встречи. Поэтому уверен, что никто другой, кроме вас, мне не подходит. Думаю, вы идеальный исследователь человеческого тела, — сказал я и сел обратно, а Эрнест сделал то же самое. После он немного помолчал, видимо, чтобы устаканить свои мысли и чувства. И голосом, наполненным отрешённостью, угрюмо сказал: — Я всего лишь патологоанатом. И как вы верно подметили, самопровозглашённый. — Эрнест, я ранее сказал, что меня это не волнует… Вы всё ещё продолжаете получать образование, пусть и самостоятельно. Я знаю, что даже после того, как бежали с фронта, вы продолжили писать научные работы на разные медицинские темы и больше всего делали упор на работы о посмертном изучении тел. Знаю я также и то, что вы присылали их в свой медицинский институт, где раньше проходили обучение. Я нашёл все ваши работы в его архивах. Возможно, огорчу вас, но их не удосужился посмотреть никто. Письма принимали и откладывали в долгий ящик. Деканом вашего университета мне было дозволено изъять все ваши работы для расследования, — нагнувшись к ящикам в своём столе, которые доверху были забиты его исследовательскими рукописями, рассказывал я Эрнесту. И в этот же миг стал выкладывать всю ту груду макулатуры, которую на днях мне любезно предоставил его институт. Я запросил всю документацию об Эрнесте, пока ещё был в Ирландии. Мне пришлось подождать некоторое время, и вот буквально пару дней назад их доставили в мой дом в Лондоне. Сразу по приезде из Скайфолда сюда я взялся их изучать, а затем осознал, что ничего не смыслю в высоких материях медицинского образования, и показал эти работы своему старшему брату Эдгару, который заверил меня в прогрессивности исследований. Я присел обратно в свое кресло и понял, что совершенно не вижу за двумя огромными высокими стопками бумаги Эрнеста, и мне пришлось их отодвинуть. — По-моему, вы пытались написать не научные работы, а какую-то энциклопедию, — между прочим хмыкнул я и, присев обратно, выглянул на него. Эрнест не пестрил уверенностью, однако спокойное выражение лица с нотками явной задумчивости говорили мне о том, что он настроен уже не враждебно. Это была милость с его стороны. — Каждую научную работу вы маркировали и внизу прямо по центру каждого листа ставили свою подпись. Произведя простые расчёты, я понял, что за год вы в среднем писали от трёх до пяти научных работ, а это — достаточно много, учитывая то, насколько они объёмные. Я — человек, не смыслящий в медицине, но даже я понимаю, что вы идёте в область посмертного изучения тел в ногу со своими современниками. Когда я попросил одного из своих весьма образованных родственников взглянуть на ваши работы, мои подозрения более чем окупились. Вы развиваетесь, получаете всё больше образования, вы учитесь, вы практикуете, незаконным методом, но практикуете. Я начал искать вас в середине лета. И я смог найти вас из-за своего отчаяния. Вы, как человек, следящий за тем, как в наши годы развивается медицинская сфера, вероятнее всего, понимаете, что во многом мы шагнули вперёд, но не в судмедэкспертизе. Здесь в этой стезе в нашей стране хватает пробелов. У меня есть шесть трупов. Все как один погибли от остановки дыхания. Никаких признаков убийства или самостоятельного удушения нет. Все судмедэксперты, осмотревшие тела, сходятся во мнении, что погибли они от асфиксии, но как… Ни один из экспертов, обследующих тела, не может дать мне ответ на мой единственный вопрос: как именно погибли эти люди. У меня достаточно веских причин полагаться на вашу помощь. У меня нет выбора… На этом я закончил рассказывать уже правдивую историю моих тягостных поисков Эрнеста, который прямо сейчас сидел напротив и смотрел на меня с таким выражением лица, мол: я мог бы тебе поверить, если бы твоя история была ещё более жалостливой. Я всю жизнь умел быть убедительным, однако рядом с Эрнестом мне казалось, словно я вообще не обладал никаким даром убеждения. Он смотрел на меня, как баран на новые ворота. Всё же я понадеялся на его сердобольность и жалостливость, но, судя по выражению его лица, этих чувств он, видимо, мне выказывать не собирался. Однако спустя где-то минуту тяжелого молчания он вздохнул и повернулся в мою сторону. — Допустим, я смогу быть достаточно сдержан, чтобы работать в коллективе. Но услугу за услугу, — тихонько, будто пользуясь моим терпением, продолжал Эрнест изнурять меня своими не только медлительными раздумьями, но и такой же нескорой речью. — Чего же вы желаете? — быстро поторопился спросить я, пока этот шустрый плут не передумал. — Я желаю образования. Желаю окончить медицинский институт. А потому хочу, чтобы вы дали мне такую возможность — получить образование по специальности патанатомии, в частности судебно-медицинской экспертизы, это займёт ровно четыре года, и по истечению этого времени вы дадите мне вольную. — Мы не в царской России, — нахмурился я. — Для меня работа на кого-либо — то же, что быть крепостным у помещика… Поэтому, если вы, мой господин, согласны на эти скромные условия вашего крепостного, то и я согласен на ваше предложение, — сказал Эрнест и, поднявшись, поправил рубашку. Он скрестил руки за спиной и, пытливо заглянув мне в глаза, немедленно добавил. — При условии, что ваш дом — мой дом, ваша еда — моя еда, и ваши возможности — мои возможности. Я поднялся с кресла, которое едва ли издало тихий скрип, и, поправив свой пиджак за грудки, протянул ему руку. И постарался сдержать усмешку от того, как он комично скривил лицо от этого жеста. Он немного подождал, словно борясь со своей брезгливостью взять меня за руку, и, скрипя зубами, всё же сделал это. Эрнест резко, но абсолютно не крепко взял меня за руку. — Надеюсь, вы не склонны к растратам казны скромно принявшего вас господина. — Я требую свою собаку, вещи из дома, мою библиотеку и Вита к завтрашнему утру, — быстро протараторил он и, отдернув руку, пошёл на выход. — Вита? — удивлённо спросил я, не ожидая такой просьбы. — Он единственный человек, которого я способен вытерпеть более двадцати минут. Не будет здесь его — не будет и меня. — Как скажете, я всё сделаю, — не сумев сдержать улыбки, крикнул я вслед Эрнесту и, уже ощутив приятную тишину одиночества, радостно вздохнул, и расплылся в глупой победной улыбке. Но краем глаза заметил, как, медленно и элегантно двигаясь по стенке, Эрнест вернулся обратно. Я замер с каменным выражением лица, которое со стороны всё ещё, уверен, выглядело счастливым. Он положил руку на дверную коробку и, прильнув к краю стены, как-то зловеще сверкнул глазами. — Виктор… Совсем скоро, когда угаснет сладость вашей бесчестной победы, вы поймëте, что проиграли, а не выиграли, — только и сказал он с явным азартом в голосе и медленно ушел прочь, а я вновь улыбнулся и прошептал: — Вам я проиграю только с улыбкой.
